Александр Кан: Иду за тобой. V. Очень личный проект

Эдвард Хоппер (1882-1967)

Из переписки:

Владислав Хан: одиночество Эдварда Хоппера, в каком-то смысле, завораживает
20 Март
Александр Кан: точно! завораживает и забирает…
20 Март
Владислав Хан: дошло это только сегодня, а так, всматривался, искал чего-то и вдруг, неожиданно понял
20 Март
Владислав Хан: несмотря на появление большего количества персонажей, Edward Hopper настаивает, что они одиноки
26 Март
Александр Кан: Владик, в «Иду за тобой» (в гл.»Очень личный проект») я довольно подробно разбираю влияние Хоппера на современную поэтику коре сарам. Конечно, как я это явление вижу….
26 Март

526896_10151478115417421_1199340207_n

V. ОЧЕНЬ ЛИЧНЫЙ ПРОЕКТ

А теперь обратимся к конкретике, к тем чертам и свойствам героев, которые мне принципиально важны в моем художественном движении, обретшем свой смысл, как получается, именно в тех пустых угрюмых коридорах. Для того чтобы рассмотреть их обстоятельно, я назову сначала имена любимых художников, – именно художников, а не писателей, для пущей, так сказать, зримой наглядности! – чье визуальное и метафизическое творчество неизгладимо повлияло на меня, или совпало с моими, набиравшими силу, художественными посылами. И перечислю я их в том порядке, какой мне требуется для развития моего рассказа.

Итак, в первую очередь, это Эдвард Хоппер (1882-1967), блистательный американский художник, который показал нам истинную пустынность человеческой жизни, причем не обязательно в каком-то ее негативном, антигуманном ключе, а во всей ее, пустоты,   глубине, как бы это странно ни звучало, и многообразии. А именно, все его одинокие мужчины и женщины, все эти «ночные ястребы», клерки, «комедианты», вступавшие в пустынные и потому немые пейзажи человеческой жизни, когда все другие словно сбежали в катакомбы, перед концом света, обретают на глазах  зрителей, – через чувства робости, одиночества и беззащитности – мужество жить в этой всепроникающей пустоте, достойно, без дрожи, страха и оглядок. И в этом заключается их холодная величественная красота, ибо, зачем населять пейзажи людьми, сиречь, телами, словно вопрошает художник, если они все равно, слабые, неверные и ничтожные, предадут и покинут тебя, еще нуждающегося в чьей-то помощи, причем в самый ответственный момент. Поэтому именно через обретение твердости, мужества и бесстрашия, повторяю я, герои Хоппера могут жить и, что важно, быть в этом мире, становясь величественными, как Боги.

Понятно, что эта исходная ситуация под названием «Человек в Пустоте» очень близка мне в силу всех моих биографических и диаспорных обстоятельств, об этом мною многажды говорилось  прежде, и если эта Пустота так равно вкралась в мою жизнь, то я не вправе от нее отказываться, равно как и от всего драматичного другого, в котором, обретая зрелость, я нахожу со временем все больший смысл и красоту.

Далее. Совершенно другой, но равновеликий художник, ирландец  Фрэнсис Бэкон (1909-1992). В картинах Бэкона меня всегда пленяла его пронзительность по обретению заветного «Ты», которую он изображал через струящийся поток плоти, через ее, плоти, вихри и турбулентность, так достигая, парадоксальным образом, ее полной одухотворенности,. И эта его нечеловеческая пронзительность, которая всегда драматична, в силу гомосексуальности автора, обретала через его великий талант общечеловеческое звучание. Мы начали предыдущую главу с ситуации «взаперти». Я не читал более прекрасного и трагического описания этого состояния, чем у московского писателяЕвгения Харитонова (1941-1981), опять же запертого, замурованного своей сексуальной инаковостью еще в те, советские времена. И описание это таково (из книги «Слезы на цветах»):

«Я додумался подсоединить звонок входной двери к кнопке возле подушки, и когда лежал в темноте, засыпая, и думал, сейчас придет кто-то ко мне, незаметно нажимал на кнопку и в тишине на всю квартиру раздавался резкий звонок.  Так я играл со своим сердцем и оно, правда, замирало».

И здесь я хочу повторить свой давний тезис о диаспорной литературе о том, что литература любых меньшинств, этнических ли, каких угодно еще, имеет общие, базовые, причем, множественные черты, одной из которых является нечеловеческая, как у Бэкона или Харитонова, пронзительность авторских посылов, обусловленная запретами в эпоху тоталитарных режимов всего аномального, будь то национальность инородца, или чья-то сексуальная ориентация. Таким образом, понятие Диаспоры, если мы говорим о высокой литературе и искусстве вообще, должно рассматривать не в каких-то этнических границах, а только и только в мировоззренческом ключе.

Наконец, третий столь важный для нас художник – норвежец Эдвард Мунк (1863-1944) со своим знаменитым «Криком». Если человеку наконец дается возможность сказать что-то самое важное, сокровенное, то он не находит ничего иного – так говорит Мунк! – как кричать отчаянно, истошно и бесконечно, и этот крик наполнил собой, своей энергией, своими красками, своей, так сказать, субстанцией, весь двадцатый век и уже наполняет век двадцать первый. В «Крике» мне важна бесконечность посыла, или его, героя и автора, неутолимость, и опять же понятно, почему: мы, коре сарам, а точнее, наши предки, вечные чужеземцы, так долго и смиренно молчали, склонив свои головы перед молохом режима, что, когда появилась возможность говорить, то мы сразу же, не сговариваясь, в одном безоглядном порыве, присоединились к герою знаменитой картины.

Итак, подытожим все сказанное нами: во-первых, мы имеем ситуацию человека в пустоте, его мужество принять ее и жить в извечной пустынности, от Хоппера; затем пронзительность, «турбулентность» попыток по обретению сокровенного «Ты», от Бэкона, и, наконец, бесконечность, неутолимость посылов, от Мунка. А теперь попытаемся найти в мировом искусстве то самое произведение, в котором удивительным образом совпали бы все вышеперечисленные интенции героев. Для этого я обращусь к мировому кинематографу, опять же для большей наглядности, и таким опытом для меня стал знаменитый фильм современного американского режиссера Стивена Содерберга «Секс, ложь и видео» (1988). Рассмотрим это произведение с той мерой обстоятельности, которая нам необходима.

В провинциальный город, к некоему Джону, приезжает погостить его старый друг Грэм, как он сам себя называет, свободный художник. Джон, преуспевающий менеджер, активный, агрессивный, сексуальный, от скуки брака, изменяет своей жене Энн с ее сестрой Синтией. Таким образом, исходная ситуация в фильме – от Хоппера – налицо: герои пребывают в очевидном, но пока неявном для них, разобщении. Энн, чувствуя что-то неладное в отношениях с мужем, посещает исправно психоаналитика, а Джон и Синтия заполняют пустоту таким яростным сексом, ублажающим их тела, но опустошающим их души.

Однажды Грэм, вместо того чтобы соблазнить (в духе этой семьи) скучающую жену, предлагает Энн записать на камеру ее эротические фантазии, как это он делал с другими женщинами прежде, называя эти съемки своим, очень личным проектом. После некоторых колебаний Энн соглашается и делится с Грэмом сокровенным,  касаясь не только сферы интимного, но и своих отношений к людям и к миру вообще. Причем этот процесс становится для нее настолько увлекательным и «эротичным», что она рассказывает о случившемся своей сестре. Тогда уже и Синтия, весьма заинтригованная, ищет встреч с Грэмом, чтобы внутренне обнажиться перед камерой.

Как видите, в повествование фильма вступает вторая наша ситуация, от Фрэнсиса Бэкона. Желание обрести в своей жизни собеседника, друга, соучастника, у Энн так пронзительно, что она ищет новых встреч с Грэмом, чтобы рассказать ему о чем-то важном, о чем еще не рассказала ему, при этом ненароком вовлекая в это удивительное действо и свою сестру. При этом откровения ее, или Синтии, добившейся таки заветной встречи, перед камерой становятся просто бесконечными, и здесь мы переходим к третьей ситуации от Эдварда Мунка: это действительно неутолимый крик, а точнее, монолог вдруг раскрывшейся женской души, неизбалованной участием, вниманием и пониманием.

В конце концов, Грэм своим «очень личным проектом» разрушает установленный ход в жизни семьи. Энн уходит от мужа к нему, а прозревшая Синтия прекращает всякие отношения с неутомимым любовником. В финале разъяренный Джон врывается в дом друга и крушит все подряд, – камеру, кассеты, телевизор, затем избивает его, и конечно, все это выглядит жалко и бессмысленно. Ибо мир человеческих фантазий, ассоциаций, мечтаний о несбыточном, в который раз побеждает мир земной, осязаемый, реальный и  как бы сбывшийся. Таким образом, это блистательно снятое кинопроизведение, повествующее в жанре экзистенциальной драмы, есть еще одна притча, для зрителей, о бесконечности нашего духовного и душевного существования, а для меня как для автора является тем ярчайшим и редким примером в кино – высокого, глубокого и тонкого искусства.

Источник: http://koryo-saram.ru/aleksandr-kan-idu-za-toboj-literatura-kak-voskreshenie/

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

комментариев 5

  • Г.Хан (Островская):

    Здравствуйте! Интересно: размышляя о том, что можно написать на тему «Иллюзия одиночества» (очередной тематический конкурс на Прозе.ру), открываю вашу страницу и …вот Одиночество.
    Картины Хоппера видела в музее Чикаго, привезла оттуда репродукции. Мунк и так был дома, разумеется:)) О Фрэнсисе Бэконе (не философе) и Евгении Харитонове слышу впервые, спасибо Вам.
    Очень красивый, многослойный текст у Вас получился, над которым надо думать.

  • Г.Хан (Островская):

    Корё Сарам – Кто Мы?
    Вы говорите, что как на картине Мунка «Крик» корейцы, открыв в отчаянии рот, пытаются высказать, выкрикнуть, выплеснуть накопившиеся боль и мучение, растерянность и недоосмысленность случившегося с ними в Советской России.
    Но это — мощный крик, талантливый крик, гениальный крик. Самобытный. Как творчество художника Шина, например. Писателя и художника Михаила Пака. Фотографа Виктора Ана. — Многих, кого я просто не знаю.
    – А что можем мы, «полукровки»? Мы не были полностью ни «там», ни «здесь». Никто нас не принимал до конца, за исключением ближайших родственников: ни корейцы, ни русские, ни казахи. Приходилось тоже больше молчать (говорю о себе лично) , наблюдать и «мимикрировать» — приспосабливаться и к первым, и ко вторым, и к третьим. Межнациональной вражды в советское время в Казахстане, Слава Богу, не было. И все-таки до сих пор помню, как малышкой-первоклассницей взялась за ручку школьной двери, и меня оттолкнул мальчишка: «Отойди, казашка!». Стала постарше и парни-казахи кричали вслед, заигрывая: «Карындас!..» — И видя, что я не могу ответить на казахском, плевались в сторону – «Родного языка не знает». – Русская бабушка вела в баню по пыльной улочке Уральска. Встречные соседки с любопытством, как обезьянку, разглядывали странную внучку Евгении Васильевны, ширококостной самарской женщины. Корейцы тоже не узнавали — непохожа.
    Никто не признавал за своих, нигде не было полного принятия. – Может быть поэтому я, например, не могу до конца выразить себя ни в литературе, ни в живописи – везде не хватает смелости, везде есть скованность, не покидает страх, что ты – не такой, что должен соответствовать. Чему?…
    Корейцы, насколько могу судить по сайту – сдержанные люди, не привыкшие проявлять чувства на публике. – И опять у меня опасения: пишу комментарии, «не соответствую», подумают, что выскочка.
    Я – кандидат психологических наук, практический психолог, и в своей профессии – состоялась. За счет того, что очень хорошо понимаю других людей, не ожидая и не претендуя на встречное понимание. – Вряд ли это кому-то интересно и у кого-то получится. Я и сама-то себя не до конца понимаю.
    Кто Мы?..Для людей, у которых нет возможности отнести себя полностью к определенной этнической группе, это еще более сложный вопрос.
    Вопрос о заведомом одиночестве следует из всего сказанного выше.
    P.S. Конечно, многое зависит от характера. Кто-то, кому повезло родиться простым и легким, возможно, и с первыми, и со вторыми, и с третьими:)).

    • Александр Кан:

      Дорогая Галина! Спасибо вам за ваши комментарии. Все, что вы говорите, очень знакомо, точно, болезненно и актуально. Добавить нечего…. Собственно на эту тему я всю жизнь и пишу. Если хотите, это мой крик, по Мунку, по Хопперу, и по многим другим любимым художникам и писателям… Как-то еще комментировать свои тексты не считаю уместным, ибо вся правда — в моих сочинениях: ни убавить, ни прибавить. Искренне желаю вам побороть свой страх и неуверенность перед чистым листом и вообще… Плюньте на все эти комплексы, как я (мы) в свое время это сделал!! Не так уж это и трудно. Больше дерзости в своих мыслях и деяниях! Иначе зачем тогда мыслить и делать? Очень желаю вам этого! Удачи!

      • Г.Хан (Островская):

        Здравствуйте, Александр! Спасибо за Ваш ответ. Я как раз думала, что Вы пишете об «уязвимостях», об «инаковости», о чувстве «непринадлежности» в главнейших сферах человеческого бытия. — И я как раз о том же, Вы правы. Благодарю Вас за воодушевляющий, энергичный ответ:) — порой именно такого толчка и личного примера хватает для того, чтобы выйти из «кокона» и полностью расправить крылья:). — Я, кстати, чувствую искренность Вашего послания и его силу.
        Желаю Вам вдохновения, радости и разных побед: и трудных, и легких.
        С уважением, Г.Х.

  • Г.Хан (Островская):

    Уточнение: я — клинический (медицинский) психолог, это совсем не то же самое, что «практический», сама не пойму, как это слово проскочило:)).