Деревенский дом

Фото Виктора Ана

Фото Виктора Ана

Елена Кигай

Деревенский дом, в котром вырос мой отец, всегда был полон народу — у крылечка не хватало места для обуви. Выходишь из дома и прыгаешь до своих шлепанцев через три-четыре пары других…

Мы с родителями жили в Талды-Кургане, до села Каратал — 20 км. Каждые выходные ехали туда. Садились в автобус до Кировска, на автостанции пересаживались на другой — он вез до самой окраины Кировска. До конца асфальта. Потом 5 км пешедралом. Даже попуток не было. Зимой родители перли меня, маленькую, закутанную как капусту в сто фуфаек и платков, в чебурашковой шубе и варежками на резинке. Плюс громоздкие советского образца санки. Выгрузившись из автобуса на конечной, плюхали меня на саночки и волокли по снежным колдобинам. К бабушке и деду. Для меня каждые выходные были праздником. Я всю дорогу пела или спала. В автобусе кемарила, шли пешком — пела. Про Щорса под красным знаменем, про во поле березку и «барабан был плох — барабанщик бох!» Я тогда не знала что такое бог и думала, что «бох!» — это типа звук с которым барабанщик лупит по плохому барабану…

Мы приезжали и нас сразу же сажали за стол. А там — самый лучший на свете борщ со сметаной, в которой вилка стоит. И хлеб. Почему такой хлеб не могут печь в городе? Картошка жареная. На масле с местной маслобойки, которое так вкусно пахнет семечками…

Всех внуков на лето сюда свозили, гуртом. И свои привозили, и двоюродные, и троюродные, и восемнадцатиюродные.

Летом набегаемся, летим к столу и орем: «Бааа! А салат есть?» — «Есть! Вон там, на огороде!» — «Пить хочу!» — «Вон ковшик и ведро, а там колонка».

Носились так, что шеи были к вечеру черными от игр в прятки (тарились в углярке, на крыше или в курятнике), а пятки — зелеными от травы. Каждый вечер непременно топилась адски жаркая баня, а мы старались куда-нибудь свалить к этому времени, чтоб не мыться первыми. Человек пять-семь помоются, и вроде не так жарко в бане — чуток остывала. Стирка каждый день. Огород. Сад. И живность всякая. Вечером бабушка доила корову. Ставили сепаратор. Каждый хотел покрутить его ручку — становились в очередь. А потом — самое вкусное же! — облизывали внутренности сепаратора. Особый кайф — как только бабушка отвернется, голову с открытым ртом под струйку сливок сунуть, пока они, теплые, льются. Затрещины получали за это конкретные — сливки прокисали от наших слюней…

Посуда в тазах мылась целый день безостановочно. И целый день беспрерывно накрывался стол, и целый день что-то варилось, солилось, жарилось. Варили кукурузу в огромном казане в саду под яблоней, как говорила мама «в промышленных масштабах» и тут же ее, как саранча, съедали. Моментально. Под той яблоней. И всегда уезжали из Каратала с полными авоськами картошки, огурцов, помидоров (розовые такие, бычье сердце — макали прямо в сахарницу и, обливаясь соком, лопали), клубники, малины, яблок…

Первого мая все приезжали на посадку картошки. Осенью в саду били палками огромные головы срезанных подсолнухов на сетке от панцирной кровати. А вечерами сидели на крылечке и проковыривали в этих самых подсолнухах дорожки-узоры, выколупывая по одной семечке…

Каждый вечер, когда нас, с помытыми уже ушами загоняли в дом, дед торжественно срывал лист отрывного настенного календаря, а мы прыгали вокруг: «Мне! Мне!» Она скручивал листок в тоненькую трубочку и отдавал кому-нибудь из нас. Счастливчик садился рядом с дедом и делал вид, что курит ее, как сигарету. Дед улыбался. А потом брал ключ от настенных часов и мы опять превращались в веселую стаю дерущихся за приз мартышек — каждый хотел завести большие часы на завтрашний день. Такой смешной и странный был у нас ритуал…

Странным было и то, что нас никогда — что бы мы ни натворили — не ругали. Ни разу! Когда я накормила всех младших сестер и братьев отравленной от мышей семенной пшеницей (учила жвачку делать), меня даже в угол не поставили. А ведь вся малышня продристались так, что старенький деревянный сортир был в коричневую крапинку до потолка! Когда утопила в том же заведении бабушкины галоши, тоже все только посмеялись. Когда играли в прятки и брат упал в яму с вонючим жомом (жидкий жмых сахарной свелы с сахзавода, которым кормили скот), отправили его в баню вне очереди — вот и все наказание. Хотя несло от него ужасно и довольно долго. Я искупала крысу в ведре, из которого все пили — заставили накачать новой воды, заодно и в баню с десяток ведер…

Нас воспитывали не словом. Нас воспитывали делом. И любовью. Всех — двоюродных, троюродных, восемнадцатиюродных, родных… Родных.

***

Источник:  Елена Кигай 24 мая 2013 г.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.