Две ветви одного дерева

Берег надежды

Одни воспоминания тянут другие, я это «Солнечных снах» Александра Кана, которые были навеяны фотографией самого Александра с Анатолием Кимом в Сеуле, далее, по волне памяти, меня прибило к «Берегу надежды» Владимира Ли, возможно, это произошло еще из-за последних теплых комментариев к его очерку «Судьбы людской жемчужные колосья» о незабываемом «Цементе», о директоре совхоза имени 46-летия Октября Алексее Ивановиче Тене, как бы то ни было, предлагаю еще раз «прибиться» к «Берегу надежды» Владимира Ли, к  началу его пронзительной автобиографической повести.

Я родился в январе 1947-го в небольшом узбекском городке Ангрен. Когда мне исполнилось четыре года, мой дед по отцу, Ли Вон Гык, тяжело заболел, слег и, умирая, собрал вокруг себя домочадцев. Старшему сыну, Ли ДукСону, он завещал главенство рода, передал свои права и обязанности, а остальным строго наказал во всем ему повиноваться.

Затем к нему подвели поочередно пятерых внуков.

Троих — от Ли ДукСона, и двоих — от Ли И Сона, второго сына. Четыре внука от старшей дочери жили тогда далеко, в Букинском районе, и потому не могли присутствовать на церемонии прощания. Всего дочерей у деда было пять, одна из которых обитала где-то в Китае, потерявшаяся еще в 1928 году в Приморье при самовольном переходе российско-китайской границы. Возможно, она живет там и поныне.

На тот момент я был самым младшим из внуков. А потому дед любовно погладил меня по голове и сказал:

— Кормите его белым хлебом, может, бог даст, большим человеком станет…

Я смотрел на угасающего деда и, конечно же, не совсем понимал сути происходящего.

Он тихо умер к утру следующего дня, и безутешный женский плач возвестил жителям улицы Арычной о смерти еще одного переселенца. Деду было семьдесят лет.

Что же касается белого хлеба, то наказ этот мои родители, даже если бы очень захотели, выполнить были не в силах. Не знаю почему, но ни лихие годы войны, ни насильственное переселение в Среднюю Азию, ни трудные послевоенные годы не истребили в них дух размножения. Мать рожала мне братишек и сестренок почти каждый год. Андрюша, появившийся на свет до меня, и Олежек, возвестивший о своем появлении сразу после меня, умерли еще младенцами. Остальные чудом выжили и, забегая вперед, скажу, что в 1964-ом мама моя, Пак Людмила Георгиевна, советским государством была награждена за рождение одиннадцатого ребенка медалью «Мать-героиня» первой степени.

Деда я, конечно же, помню очень смутно. О нем мне рассказывала часто тетя по отцу, Ли Нюра, более пятидесяти лет прожившая на Бектемире, что под Ташкентом. Она у деда была младшенькой, и к моменту переселения ей было всего семь лет.

Ли Вон Гык, говорят, был очень строгим, его боялись даже соседи. Он слегка прихрамывал на левую ногу — результат увечья, полученного еще на Дальнем Востоке. В молодости он слыл отчаянным парнем, неоднократно вместе с другими смельчаками пересекал незаконно российско-китайскую границу, переплывая реку Амур под градом пуль.

В 1937-ом в составе переселенческого колхоза «Восточный партизан» семья деда обосновалась в Нижнечирчикском районе Ташкентской области. Правда, бабушка моя, Тян Анастасия, за два года до этого в возрасте 44 лет после продолжительной болезни умерла в Приморье, оставив на попечении супруга семерых детей.

Говорят, она была родом из интеллигентной семьи, слыла мастерицей на все руки, знала всю свою родословную до пятого колена. И еще говорят, что ей не было равных за кухонной плитой. Почти весь 1935-й год она пролежала в больнице во Владивостоке, а когда врачи вынесли неутешительный вердикт, дед привез ее домой и до самой кончины сам за ней ухаживал: делал уколы, кормил с ложечки, морально подбадривал.

Хоронили бабушку всем селом, народу собралось уйма. Вспоминали о ее добрых делах, о ее бескорыстии и мягкосердечии. Ли Вон Гык тяжело переживал потерю жены. Он был старше нее на одиннадцать лет, но в свои 55 выглядел молодцом. Смерть супруги добавила ему седины, он как-то весь обмяк, безвременно постарел. Но надо было продолжать жить, жить ради детей.

В день, когда всех односельчан погрузили в товарняк, и до отправки поезда оставалось всего несколько часов, дед пришел на могилу жены проститься. Его душа, его сердце навеки оставались здесь, на этой земле, где, может, провел он свои лучшие годы, и которые теперь останутся жить только в печальных воспоминаниях.

Через месяц после переселения за ним приехали двое в штатском. Увозили Вон Гыка на старенькой «полуторке» по единственной проселочной дороге, ведущей в областной центр. Необъяснимый страх сковал сердца вдруг разом повзрослевших детей, которые молча провожали самого близкого человека в неизвестность. И только младшая дочь, Нюра, в последний момент вырвалась из рук старшего брата и бросилась вслед машине:

— Абоди! Абоди…

Долго еще клубилась за «полуторкой» густая осенняя пыль. А когда она улеглась, ветер погнал тугие волны по необозримым зарослям бурого камыша. Небо затянуло свинцовыми тучами, и стал накрапывать мелкий холодный дождь. Девочки долго и безутешно плакали, а сыновья, чтобы скрыть непрошенные мужские слезы, ушли на берег реки Чирчик.

К счастью, деда отпустили через два месяца. Он вернулся домой похудевший, осунувшийся, с букетом обострившихся болезней. По ночам надсадно кашлял, выходил из землянки на морозный воздух и подолгу дымил самокруткой. На вопросы односельчан относительно его ареста ничего не отвечал, а особо любопытствующих посылал так далеко, что у тех сразу отпадала охота к излишним расспросам.

Вон Гык слыл мастером на все руки, но особливо хорошо клал печи. Не важно какую — русскую или корейскую. Ту и другую он мог так искусно выложить, что все вокруг только диву давались. Его часто приглашали ремонтировать домашнюю утварь: паять кастрюли, собирать развалившуюся мебель, чинить утюги и тачать сапоги. В молодости он работал конюхом, и это ему тоже здорово пригодилось в Узбекистане. Дед часто повторял:

— Не ленитесь учиться всему тому, что подсовывает вам жизнь. Придет время, и ваше умение в том или ином деле обязательно будет востребовано.

Сегодня, когда молнией канули в Лету прожитые десятилетия, с удивлением осознаешь, как стопроцентно был прав старый Вон Гык.

Похоронили деда на ангренском кладбище, рядом с копром шахты № 9. Здесь, в забое, добывали уголь два его сына. Тут проходил трудовой фронт, сюда в годы войны направлялась значительная часть мужчин-переселенцев.

Через тридцать лет старое кладбище попало под снос — расширяющийся угольный разрез поглотил почти всю историческую архитектуру города: бараки, ветхие одноэтажные застройки, каменные дома, возведенные сразу после войны плененными японцами. Останки усопших перезахоронили, и теперь могила Вон Гыка находится рядом с могилами двух его сыновей.

Что же касается деда по матери, то это был интеллигент до мозга костей. В Приморье он долгое время проработал учителем начальных классов, водки не пил, слыл педантом, своих пятерых сыновей и двух дочерей воспитывал в большой строгости. С самого рождения он почему-то был наречен русским именем Георгий, чем очень гордился и ни от кого не скрывал, что отец его был зажиточным кулаком.

Помнится, в день смерти «вождя всех народов» он выстругал аккуратное древко, прикрепил к нему красное полотнище с траурными лентами и полез на крышу дома. Закрепив флаг на чердачном коньке, Георгий Пак торжествующе окинул взглядом соседние дома и был глубоко огорчен тем, что первенство в этом деле принадлежит не ему: алые полотнища развевались еще над многими фасадами.

Мне шел тогда седьмой год. Я с любопытством разглядывал лица мужчин, понуро собравшихся вокруг деда. Кисет с махоркой, пущенный по кругу, настраивал их на доверительную беседу. Говорили тихо, вполголоса — в стране был объявлен траур. Из разговоров взрослых я понял, что умер «очень мудрый» и «очень великий человек».

Как и тысячи депортированных в 1937 году корейцев дед не знал, кто был истинным организатором и вдохновителем этого чудовищного переселения. Ведь еще живы старики, которые, не зная всей правды, упрямо твердят: «Сталин не виноват, при нем нам жилось хорошо…».

В конце 50-х, когда корейцам разрешили передвигаться по стране, Георгий Пак, собрав свой скудный скарб, отправился вместе с семьей на Дальний Восток — спешил к исходу жизни на родину предков. Его память все еще хранила незабываемые картины Приморья: благоухающие сады, ухоженные поля, многочисленные корейские селения со своим национальным укладом, языком, обычаями. Но на родной стороне дед к великому своему разочарованию увидел совсем другое: одичавшие поля, заброшенные села, разорившиеся после войны рыбацкие поселки…

Его надежды, как видно, не оправдались. С тех пор в нем что-то надломилось: строже стали черты лица, а в глазах затаилась тоска. Через год он вновь возвратился в Ангрен и вместе с сыновьями стал строить на окраине города дом.

Пак Георгий умер в середине 60-х. Его тоже похоронили на ангренском кладбище. В земле, к которой он так и не прикипел душой. Он прожил на ней свои последние четверть века, как старое дерево, пересаженное на непривычную почву.

Забегая вперед, скажу, что из 14 детей — ровно столько суммарно было их у обоих дедов — на сегодня в живых не осталось никого. Факт печальный. Зато живут и здравствуют в разных странах — ближних и дальних — около ста их внуков, правнуков и праправнуков. Факт исключительно отрадный! Значит, не оборвется хрупкая нить, соединяющая поколения, и уцелевшая вопреки всему генетическая память не позволит нам всякий раз — по поводу и без — прикрываться удобным зонтиком обстоятельств и незримо превращаться в манкуртов.

Источник: http://koryo-saram.ru/vladimir-li-bereg-nadezhdy-chast-i-sny-dalekogo-detstva/

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.