Хан Дин. Как называется тот край…

Исполнилось двадцать два года, как не стало известного корейского писателя и драматурга Хан Дэ Ена (Хан Дина). Его восьмидесятилетие было отмечено выпуском однотомного собрания сочинений на корейском языке, осуществленное Институтом научного исследования корейской литературы при Сеульском университете. В него вошли 19 пьес, более десяти повестей и рассказов, а также обширная переписка, в которой отразились сложные перипетии его жизни. Издание подготовил Ким Бён Хак, уже двадцать лет занимающийся изданием и популяризацией казахстанской литературы в Корее. Он же написал для этой книги первое подробное исследование о жизни и творчестве Хан Дэ Ена.
Предлагаем читателям рассказ «Как называется тот край…»

P8EE3xddP75LJOWqds4323lugjzJl5

В этом году у матери нет дня рождения. Зато в будущем году у нее их целых два: первый – 4 января, а второй – 28 декабря. Так распорядилась луна, по движению которой мать размечала время – она вела счет дням по лунному календарю, как и все корейцы, жившие в те далекие времена, когда она родилась. Этот год, год Зайца, был високосным и потому долгим, шестой его месяц длился пятьдесят девять дней[1].

Двойной солнечно-лунный календарь, регулярно публикуемый корейской газетой, был для Катюши чем-то очень восточным, символом не только древности, но и дряхлости. Она редко заглядывала в этот серый неопрятный лист с красными и синими цифрами, обозначающими солнечные и лунные дни, и, минуя смазанные иероглифы, находила нужные соответствия. Каждый год ей приходилось выискивать в этом календаре день рождения матери – маленькая синяя цифра блуждала в неизменных колонках общепринятых дат. Мать была стара и по возрасту, и по укладу жизни.

Три года назад Катюша переехала с мужем жить в небольшой прибалтийский городок. Младший брат Катюши тоже получил новое назначение и уехал в Караганду. Мать осталась совсем одна в далекой Алма-Ате и ждала, когда сын получит квартиру и заберет ее к себе.

По дороге с работы домой Катюша думала о том, что в будущем году надо обязательно навестить мать в один из ее дней рождения. Моросил тоненький, как паутина, дождик, неслышно касаясь тугой поверхности зонта. У дождей, как и у людей, бывает свой собственный нрав. У корейцев только мелкий дождик имеет несколько прижившихся названий – «туманный», «росный», «ниточный»… И сейчас ниточный дождик не лил, не падал, а опускался, свешивался бесчисленными шелковистыми нитями, бесшумно разматывался с сероватых коконов облаков, стлался благородно по земле. Катюша любила этот дождь. Она свернула в переулок и вышла к своему дому.

От дома уходила девушка-почтальон в синем пальто, ее золотистая коса выглядывала из-под разноцветного японского зонтика. С некоторых пор появление этой стройной девушки пугало Катюшу. Медленно и тяжело она поднялась на четвертый этаж, пошарила в сумке и достала ключ. В узкой щели между дверью и косяком ее ждала телеграмма. Катюша все еще надеялась, что это не та, иная, совсем обычная телеграмма. Но только она взяла бланк в руки, как сразу поняла: мама. Тетя Маша сообщала, что мать тяжело больна и просит ее приехать. Катюша не помнила тетю Машу. Соседка, наверное. Весть была не самая худшая – это еще не похоронка. Комната с наступлением вечера быстро темнела, а Катюша, потрясенная и растерянная, сидела на стуле, не раздеваясь и не включая свет.

Когда она родилась, матери было далеко за тридцать. Катюша была не первым ее ребенком. В 1937 году у матери родилась дочь, которая в том же злополучном году умерла в поезде во время массового переселения корейцев с Дальнего Востока в Казахстан. Теперь старшая сестра могла бы быть бабушкой. Еще через четыре года, накануне войны, родился мальчик, который тоже недолго пожил – в 1946 году умер от дифтерита. Мать не любила вспоминать об этих детях. В полной темноте Катюша вслушивалась в шум дождя за окном, и в этом тревожном шуме ей слышался голос матери, еще не старой, зовущей ее, маленькую, к ужину. Мамин голос, пропитанный запахом соевого соуса…

На исходе ноября в Алма-Ате было тепло и безветренно, как в пору бабьего лета. На деревьях сохранилась листва. Катюша спешила, она должна успеть, должна узнать последнюю волю матери, должна услышать последние слова ее, обращенные к ней.

Тяжело дыша от волнения и быстрой ходьбы, она, наконец, достигла лестничной площадки третьего этажа, хотела по привычке позвонить, но передумала и толкнула дверь. Не заперто. В квартире тишина. В первую минуту Катюше показалось, что здесь уже давно никто не живет. Она устремилась в спальню. Мать лежала на кровати с закрытыми глазами. Катюша ослабла, ноги от напряжения задрожали в коленях, подогнулись, она пошатнулась и опустилась на пол. Мать открыла глаза и посмотрела на Катюшу, в печальном взгляде отозвалось то, что она видит свою дочь. Мать очень изменилась, лицо ее стало маленьким, гуттаперчевым, волосы совсем побелели, сливались с наволочкой, и от этого исхудавшее желтоватое личико казалось еще меньше, терялось в обступившей его белизне. Катюша держала тонкую, безжизненную руку и терлась лбом о сухую ладонь. Это была самая грустная их встреча…

Человек не может видеть себя, как видит другого перед собой. Разве что в зеркале. Но странное дело, все же бывает, когда ты видишь себя со стороны отчетливо, возникаешь в пространстве, двигаешься, говоришь… Это – воспоминания. Катюша вспомнила, как мать носила ее в школу. Было ей тогда лет десять, она проткнула ногу ржавым гвоздем и не могла ходить. Вот мать и понесла ее на себе. На всю жизнь запомнила Катюша ту дорогу. Большие карагачи, листва и ветки их похожи на нестриженые головы бродяг. Белые от пыли, стоят они по краям дороги. Печет солнце, и черные тени неподвижно лежат на толстом слое дорожной пыли. Катюша прячет лицо в мамину спину – ей стыдно, мать несет на спине ее, такую уже большую. Спасибо, мама…

Мать неподвижно лежит на кровати, дыхания ее не слышно…

Мать лежала с закрытыми глазами. Она была аккуратно причесана, из-под подушки выглядывал краешек гребня. Мать следила за собой. В полночь Катюша поставила возле ее постели раскладушку и легла. Свет не гасила, и, возможно, поэтому сон не шел к ней. И все же уснула. Неизвестно, сколько прошло времени. Проснулась от сильного толчка. Качалась люстра, беспорядочно плясали тени. Катюша оцепенела, внутри все сжалось, напряглось. Она помнила и знала, что такое землетрясение. Ей стало страшно.

– Воды… – услышала она слабый голос матери.

Катюша принесла кипяченой воды, приподняла голову больной и напоила мать. Та с усилием сделала два маленьких глотка и откинулась на подушку.

– Мама, как вы себя чувствуете, что-нибудь надо?

Мать не отвечала, продолжала глядеть в потолок, но немного погодя с трудом выговорила:

– Там… в нижнем ящике… в шкафу… моя одежда. Принеси…

Катюша принесла весь ящик. Сверху лежал сложенный кусок шелковой красной ткани.

– Эта красная – для менджон[2]. В ней, в складках, посмотри, листок… там… моя фамилия и ее бон[3].

В самом деле Катюша обнаружила сложенный вдвое тетрадный листок с пятью иероглифами. Мать говорила так же тихо, но теперь в ее голосе чувствовалось некоторое смущение.

– Знаю, что это необязательно… Но ведь все так делают… Ну, да ладно… Там должны быть еще корейские кофта и юбка…

Катюша выложила кофту и юбку белого цвета на стол. Есть ли душа у одежды? На живом человеке она живет и двигается, как ее хозяин, и выглядит еще привлекательней на молодом, юном теле. Но эта белая одежда показалась ей мертвой. Катюша пересилила себя и прикоснулась к ней, стараясь скрыть отвращение… Еще в ящике оказались тонкие одеяла, двухслойные, из розовой и белой тканей, нижнее белье и даже пара корейских носков – босон. На самом дне ящика лежали два золотых кольца и серьги, связанные белой ниткой. Кольца, наверное, обручальные. Катюша сразу же усомнилась в своей догадке. Когда родители поженились, эти вещи были им недоступны, скорее всего, они приобретены гораздо позже, в один из тех счастливых дней, когда жили безбедно. А серьги? Мать никогда не носила их. Да и проколоты ли у нее уши? Катюше стало стыдно, что она совсем не знает свою мать.

– Возьми себе.

Мать говорила как всегда не торопясь, но слова ее Катюша слышала строгими и торжественными. Больная вытащила из-под подушки конверт и протянула дочери. На конверте тоже иероглифы.

– Здесь тысяча рублей, – сказала и добавила: – На похороны…

Мать готовилась сказать дочери еще какие-то слова. Последние слова… Перед Катюшей возникло видение: большой чан для хранения слов, находящихся где-то в душе. И они, слова, с тихим шорохом покидают сосуд одно за другим. На дне чана, который в душе у матери, осталось всего несколько слов…

Через два дня пошел сильный дождь, а к вечеру повалил снег. Он падал всю ночь, и к утру ветки с еще не опавшей листвой тяжело наклонились к земле, время от времени с треском обламываясь. Остро пахло мокрой корой деревьев. К вечеру спустился туман, и сильно похолодало, но ненадолго. Наступила оттепель, застучала капель, но, увы, обожженные морозом листья сморщились и увяли. Первый же ветерок смахнул их с ветвей.

В комнате было тепло. Катюше показалось, что на щеках у матери появился румянец.

– Помыться бы… – сказала мать.

Катюша не поняла.

– Вы хотите искупаться в ванне?

– Принеси таз с теплой водой… и полотенце…

– Как бы не простудились.

Катюша приподняла больную и посадила. Она сделала все, как та велела: сняла рубашку, намочила полотенце, выжала и растерла исхудавшее тело как можно осторожнее, стараясь не причинить боль. Вытерла мать еще и сухим махровым полотенцем, надела чистую рубаху и уложила в постель. Унесла таз, подтерла пол.

– Не устали, мама?

– Легко-то как… – мать попыталась улыбнуться и, помолчав немного, сказала:

– В каждом деле важнее всего начало и конец. Это относится и к человеческому существованию, наверное… – Она опять помолчала. – Но вот что интересно… родиной называется то место, где человек рождается, а как называется место, где он умирает? Есть ли такое слово? Не может быть, чтобы у этого места не было своего названия. Должно быть… Ласковое, грустное… Чтобы при упоминании о нем защемило в груди…

Слова матери поразили Катюшу. Прощаясь с жизнью, человек думает о каких-то абстрактных понятиях… Но… действительно, есть ли такое понятие? Есть ли такое слово в корейском языке, в других языках?

Катюша задумалась. Раньше ее земляки, корейцы, жили, старели и умирали там, где родились. Так было из века в век. Понятие «родина» означало не только место рождения, но и место смерти. И не надо было придумывать Катиным предкам другое слово, а теперь…

Ни один кореец или кореянка, родившиеся до 1937 года на Дальнем Востоке, не умрут на своей родине. Да и не только они. Сама Катя вряд ли сможет в старости вернуться на свою родину – в Казалинск. Судя по всему, никакой надежды на это у нее нет. Родителей не выбирают, как и место рождения и смерти. Но мать хотела, чтобы место, где она будет предана земле, имело свое название, дорогое и близкое, такое же, как слово «родина»…

Катюша вышла на улицу. Ночь была светла: полная, пятнадцатидневная луна царствовала в зените ночного неба, и Катя слышала шорох падающих лунных лучей. Когда она вернулась в дом, увидела, что мать лежа расчесывает волосы. Катюша взяла у нее расческу, помогла.

– Когда я умру, не забудь меня причесать…

– Не говорите об этом. Вы скоро выздоровеете!..

Мать как бы не слышала ее.

– Я не причиняла людям зла… Меня не пошлют в плохое место… Я, конечно, не верю, что там есть плохие места… Я говорю к слову, на всякий случай…

Мать умолкла. Она спала.

Сначала Катюша не поняла, что произошло, но почувствовала что-то неладное. Вроде бы та же комната, все стоит на своих местах, мать лежит на постели, как и вчера. И все же… очень уж тихо говорит она и как-то непонятно. Катюша прислушалась и поняла – мать говорила по-корейски! До вчерашнего вечера они разговаривали только по-русски, потому что дочь не знает родного языка.

– Что вы сказали? – на всякий случай переспросила Катюша.

– Когда я умру, сразу закрой мне глаза и рот, – по-корейски сказала мать, и снова дочь не поняла ее.

– Мама, повторите еще раз! – попросила Катюша с надеждой, что на этот раз мать заговорит по-русски.

И опять в ответ раздалось непонятное бормотание. Катюша недоумевала. Что случилось с матерью? Почему она заговорила с нею по-корейски? Ошеломила внезапно пришедшая мысль: решила за что-то наказать. Но тут же стало стыдно – не способна на это ее добрая мама. Тогда почему? Старческое слабоумие? У матери разрушается память? Мать смотрела в потолок и говорила свои последние слова…

Катюше в который раз стало не по себе. Ее охватил ужас, когда представила, как гниют и отсыхают тонкие, словно капустные листья, пленки коры головного мозга. Листья отпадают и отпадают. И вот… остался только твердый остов – белая кочерыжка памяти. Что же она такое? Может, память детства? Не потому ли люди говорят, что старики впадают в детство? Может, именно поэтому ее матушка сейчас говорит на корейском языке, на языке детства, впитанном с молоком матери?..

– На сберкнижке две тысячи рублей, раздели их с братом… Жаль, что не увижу внука. Воспитывай его хорошо, – отдавала последние распоряжения умирающая, а Катюша не понимала ее и плакала, сидя на полу у кровати.

– Мама, мама… Я ничего не понимаю… Я не понимаю тебя…

На ее громкий плач прибежала соседка тетя Маша. Увидев Катюшу на полу, сокрушенно спросила:

– Скончалась?..

– Нет… Она что-то говорит по-корейски, а я не понимаю…

Тетя Маша прислушалась к речи умирающей и стала медленно переводить:

– На сберкнижке две тысячи… раздели их с братом, живите…

Наконец приехал брат Геннадий, выслушав Катюшу, сам заговорил с матерью по-корейски.

– Мама, здравствуй, я приехал…

– Здравствуй, сынок, хочешь есть?

– Нет, мама.

Когда и где выучил брат эти корейские слова? Катюша завидовала ему. Многое бы она отдала за то, чтобы поговорить с мамой в последний раз, но… мать больше ни слова не сказала по-русски. Будто только и дожидалась приезда сына, в ту же ночь умерла. Ее последними словами были:

– Как же называется тот край…

Эти непонятные корейские слова навсегда врезались в память Катюши, их звучание, интонация. Смысл их перевела ей после похорон тетя Маша:

– Как же называется тот край…

Катюша подошла к окну, приоткрыла его, пахнуло холодом.

«Мой сын поймет меня в мой последний час. Я не буду прощаться с ним на корейском языке». Так думала Катюша, собираясь домой, в маленький прибалтийский городок. Она так никогда и не узнала, почему последние земные слова мать произнесла по-корейски…

***

[1] По лунному календарю в високосный год прибавляется целый месяц

[2] Менджон – траурное полотнище с именем умершего

[3] Бон – место происхождения рода

Источник: http://zhurnal-prostor.kz/index.php?id=1678

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.