Королева Мин (1851-1895): путь к власти (биографический очерк по книге Ц. Фусако «Убийство королевы Мин»)

myungsung

Т. М. Симбирцева (Москва)

Настоящий очерк посвящен супруге 26-го вана корейской династии Ли Коджона (高宗, 1864-1907), которая в западной и российской историографии известна как королева Мин. И мы по традиции будем называть ее также, поскольку более адекватного перевода для ее статуса пока никто не предложил. В самой Корее сейчас ее чаще всего называют почетным посмертным именем (сихо) Мёнсон Хванху (明成皇后, а до недавнего времени ее обычно называли Мин (閔) би (妃, то есть главная супруга вана). Эта эволюция имени свидетельствует о значительном повышении ее рейтинга в сознании корейцев в последние годы.

Несмотря на то, что королева Мин признается «самой политически влиятельной женщиной из всех представительниц династии Ли»[1] и ни один серьезный труд по периоду «открытия» Кореи (1876-1885) — будь то в Корее или на Западе — не обходится без упоминания ее имени, биография ее слабо изучена, а специальные посвященные ее жизни и деятельности труды появились только в последние годы[2]. В России биография королевы пока не привлекла внимание историков. Это в значительной мере объясняется крайней скудостью биографических сведений. Династийные хроники и дворцовые записи — главный источник информации о женах вана — обычно писали о них скупо: чаще всего — в связи с бракосочетанием, рождением детей или кончиной. Есть и другие причины — политические. Они связаны с сильнейшим японским влиянием на историческую науку и общественное сознание в Корее на протяжении всего ХХ столетия. Как известно, королева Мин была убита в собственной спальне во дворце Кёнбоккун утром 8 октября 1895 г. в результате заговора, организованного японским посланником в Корее Миура Горо. Поэтому, естественно, объективной оценки ее личности и роли в истории Кореи ожидать от японских историографов не приходилось. Уже после смерти королева стала жертвой еще одного заговора — заговора молчания. О ней мало писали в ее родной стране, практически ничего — за рубежом.

Ситуация стала меняться, когда в 1988 г. в Токио вышла книга «Убийство королевы Мин». Автором ее была писательница — Цунода Фусако. Она случайно узнала о судьбе королевы Мин, когда познакомилась с много лет проработавшим в Корее японским дипломатом, заинтересовалась, поехала в Корею. Результатом поездки и знакомства с корейской литературой и историей стала книга, которая вызвала большой интерес у японского читателя: за первые 2 месяца после ее выхода в свет было распродано свыше 100 тысяч экземпляров. В том же 1988 г. книга была переведена на корейский язык и опубликована в Республике Корея[3], где также вызвала большой интерес у рядового читателя и была моментально распродана. Она же побудила южнокорейских писателя и историков дать собственные версии и оценки личности королевы Мин. В 1990 г. в Сеуле вышла книга писателя На Хонджу с резкой критикой содержания бестселлера Цунода Фусако[4]. На Хонджу назвал королеву основоположницей современного типа дипломатии в Корее и считал, что Цунода принизила и саму ее личность, и ее роль в корейской истории. Затем последовал объемный сборник статей видных южнокорейских ученых[5], уже сам заголовок которого содержал элементы полемики с японской писательницей. Он назывался «Убийство [императрицы] Мёнсон Хванху», то есть значительно повышал степень уважительности в отношении королевы, которая до этого именовалась, в том числе и у Цунода, только би. Сборник задал тон, и окруженная «заговором молчания» Мин би постепенно стала превращаться в Мёнсон Хванху — признанную и уважаемую Мать Кореи, героиню отечественной истории, а заодно и сериалов, романов и мюзиклов. Так, спустя почти 100 лет после трагической смерти, к королеве Мин пришло признание своего народа.

В разные периоды истории оценки деятельности королевы Мин менялись и нередко были диаметрально противоположными. Ее заклятый враг граф Иноуэ Каору, в 1890-х годах бывший министром иностранных дел Японии, говорил о ней: «Мало найдется в Корее людей, равных Ее Величеству по проницательности и дальновидности. В искусстве же умиротворения врагов и завоевания преданности подданных у нее нет равных»[6]. Цунода пишет, что была поражена, узнав, что в такой маленькой и слабой стране как Корея некогда жила женщина, о которой говорили, как об «украшении последнего периода династии Ли, поскольку она боролась против мрачного диктатора Тэвонгуна», или как о «хитром политике, водившем за нос Россию, Китай и Японию»[7]. «Воплощением всех зол разлагающейся династии» называл королеву Мин корейский историк Чхве Бёник и не был одинок в этом мнении. Мы не найдем королеву Мин в школьных таблицах значительных фигур корейской истории, которые продаются в любом книжном магазине. До недавнего времени простые корейцы избегали говорить о ней, поскольку «она слишком много общалась с иностранцами и привела страну к гибели»[8]. Улучшение отношения к королеве на родине, несомненно, было связано с общим потеплением международного климата в начале 1990-х годов, ослаблением в Южной Корее антикоммунистического Закона об охране государства (Кукка поанбоп) и улучшением отношений с нашей страной, поскольку в официальной южнокорейской историографии ей до сих пор ставят в вину то, что она «планировала изгнать японцев с Корейского полуострова, заключив союз с Россией»[9].

Изменение оценок и появление первых книг привели к тому, что королева Мин стала превращаться в новое знамя корейского национализма, в средство пропаганды, и ее подлинный облик и роль в корейской истории стали еще более загадочными и туманными. Настоящий очерк ставит целью познакомить российского читателя с некоторыми сведениями о раннем этапе биографии королевы Мин — периоду ее прихода к власти — и привлечь внимание исследователей к этой незаурядной и сложной личности. В значительной мере автор опирается при этом на книгу Цунода Фусако, которая, хотя и не является строго научным исследованием, но, несомненно, интересна, как плод внимательного и добросовестного изучения имеющихся весьма скудных фактов и их художественного осмысления.

Изображения королевы Мин. Есть мнения, что такие изображения существуют, но я бы ответила на этот вопрос отрицательно. В период Чосон в Корее конкретные женские изображения были строго запрещены. Кроме двух семейных портретов придворных, относящихся ко времени правления Седжона (1418-1950), не известно ни одного портрета реальной женщины кисти корейского живописца. Конфуцианский кодекс поведения запрещал находиться вместе мужчинам и женщинам старше 7 лет. Позирование женщины, а тем более — королевы художнику-мужчине было немыслимым. Высшей добродетелью супруги вана веками считалось неукоснительное следование нормам поведения, и нет никаких оснований считать, что королева Мин, известная как ревнительница традиции и противница новшеств, нарушала эти нормы. Первой королевой, облик которой известен потомкам, была вторая жена Коджона Ом би (嚴妃, 1854-1911), именуемая в русской историографии «принцессой Ом»[10]. Ее фотографии относятся к самому концу XIX в. Она стала избранницей Коджона тогда, когда многие европейские веяния проложили себе дорогу во дворец корейского монарха: короткие стрижки, духовой оркестр, военные мундиры на немецко-японский манер, светские приемы и пр. Королева Мин не дожила до этих перемен и вряд ли их желала.

Среди тех, кто уверен в существовании изображений королевы Мин, бытуют две версии. По одной из них, изображением королевы Мин следует считать портрет, опубликованный в 1906 г. с подписью: «Придворная дама в полном парадном облачении» в книге американского миссионера, журналиста и историка Г. Халберта «Уходящая Корея»[11]. Пока мне не удалось выяснить, кто был первым автором, назвавшим эту даму «королевой Мин» и на каком основании. Во всяком случае, это был не Халберт, который, хотя и жил в Корее с 1886 г., лично с королевой никогда не встречался. Как бы там ни было, но именно портрет этой дамы сегодня публикуют как изображение королевы Мин в некоторых исторических трудах[12] в Республике Корея, а следом — и в России[13]. Однако На Хонджу категорически отказывается признать изображенную у Халберта даму королевой Мин. Он объясняет это тем, что «даже сейчас трудно себе представить интеллигентную женщину, которая бы сфотографировалась таким образом — с расставленными ногами. Еще более невероятно, чтобы королева, Мать страны, которая традиционно выполняла все требования придворного этикета и владела конфуцианскими манерами в высшей степени, снялась бы в такой позе»[14]. Хочется уточнить, что как хранительница традиций и глава консервативной группировки при дворе она вряд ли вообще стала бы сниматься.

Фото придворной дамы в полном парадном облачении, по одной из версий являющееся портретом королевы Мин. Из книги Г.Халберта « Уходящая Корея» (1906 г.).

Фото придворной дамы в полном парадном облачении, по одной из версий являющееся портретом королевы Мин.
Из книги Г.Халберта « Уходящая Корея» (1906 г.).

Согласно второй версии, облик королевы Мин запечатлен на фото молодой кореянки в простом платье из книги будущего первого южнокорейского президента Ли Сынмана «Дух независимости» (The Spirit of Independence), написанной в 1906 г. и опубликованной в Сан-Франциско в 1920 г. Считается, что эта фотография была сделана в 1882 г., во время солдатского бунта в Сеуле (имо куллан), когда королева чудом избежала смерти, переодевшись в платье служанки. Однако и эта версия представляется маловероятной. И не только из того простого логического соображения, что в дни бунта у королевы вряд ли была возможность и желание фотографироваться, тем более в столь неподобающем ее статусу облачении. В 1882 г. в Корее не было своих фотографов. Известно, что первое фотоателье появилось в Сеуле летом 1883 г.[15] Тогда королеве было 32 года. Женщины на двух вышеупомянутых портретах выглядят моложе этого возраста. Кроме того, сохранились воспоминания близких к корейскому двору иностранцев, которые прямо писали о том, что фотографирование королевы считалось недопустимым, и мы вернемся к этому позже.

Цунода Фусако, ссылаясь на южнокорейского историка Син Гису, пишет, что существовала еще одна фотография королевы Мин, которая якобы была сделана японцем, имевшим свою фотостудию в королевском дворце, и что эта фотография была использована убийцами для опознания королевы среди фрейлин во время трагических событий 8 октября 1895 г.[16] Это мнение опровергают свидетельские показания очевидца — русского архитектора А.И. Середина-Сабатина, который во время убийства королевы Мин находился в нескольких шагах от эпицентра событий — во дворе ее спального павильона. Вот что он сообщал в российское консульство в Чифу (Китай) через несколько дней после тех событий:

«Набросившиеся на меня японцы схватили меня кто за воротник, кто за рукава и полы моего пиджака и все одновременно кричали, грозили и спрашивали, чтобы я показал им Королеву. Пока они кричали мне по-японски и по-корейски, я делал вид, что совершенно не их понимаю и что будто удивляюсь их беспричинному, неделикатному со мной обращению. Но вот один из японцев, тащивший меня за воротник, обратился ко мне на довольно разборчивом английской языке: «Где Королева? Покажи, где Королева?!» Несмотря на все мои убеждения и приводимые мною резоны, что я никогда не видел в лицо Королевы и что я, как европеец и вообще как мужчина, не могу иметь никакого права и возможности узнать не только Королеву Корейскую, но и ее местопребывания, японцы тащили меня к дому Королевы, видимо, имея твердое намерение заставить меня показать им Королеву. И только подошедший японский предводитель, по-видимому, принял мои резоны и велел своим сподвижникам оставить меня в покое»[17].

Достоверно известно, что во время тех трагических событий были убиты и четыре придворные дамы — потому что убийцы не знали, как выглядит королева. Американская миссионерка Лилиас Ардервуд, которая с 1888 г. была личным врачом королевы и часто с ней виделась, так писала о ее внешности:

«Мне хотелось бы дать читателю максимально точное описание облика королевы в лучшие ее моменты, но это было бы невозможным, даже если бы она позволила себя сфотографировать (выделено мною — авт.), поскольку очаровательная игра выражений, ее характер и интеллект, раскрывавшиеся столь полно во время разговора, только частично проглядывались, когда ее лицо находилось в покое. Прическу она носила как все корейские дамы: с пробором посередине, с волосами зачесанными очень аккуратно и плотно назад и завязанными узлом низко на затылке. На голове было маленькое украшение, завязанное узкой черной лентой. Похоже, что Ее Величество мало заботилась об украшениях. Кореянки не носят серег, и королева не была исключением. Также я никогда не видела на ней колье, броши или браслеты. Должно быть, у нее было много колец, но я никогда не видела на ней больше двух — европейской работы. По корейскому обычаю, она носила на боку несколько филигранных золотых украшений с длинными шелковыми кистями. Ее вкусы в одежде были такими простыми и изысканно­утонченными, что трудно было представить, что она принадлежит к народу, который называют полуцивилизованным. Немного бледная и худая, с заостренными чертами лица и блестящим пронизывающим взглядом, она не поразила меня при первой встрече своей красотой, но сила, интеллект и сила характера в ее лице читались отчетливо»[18].

Похоже, что свидетельство миссис Андервуд — это наиболее достоверное сохранившееся описание внешности королевы Мин. Корейские традиции, касавшиеся женщин, не оставляют в этом никаких сомнений. Известно, что лечившие королеву корейские врачи (всегда мужчины) «определяли» ее пульс не по руке, а по шнуру, из соседней комнаты. Они держали в руках один конец шнура, в то время как другой был привязан к монаршему запястью. Язык королевы они рассматривали сквозь прорезь в ширме[19]. Приведем отрывок из записок еще одной представительницы Запада, несколько раз бывавшей в Корее в 1890-1896 гг. Вот как описывает жизнь кореянок английская писательница Изабелла Бёрд Бишоп, автор знаменитой книги «Корея и ее соседи»:

«Кореянки очень строго изолированы, может, более абсолютно, нежели представительницы других народов. В столице действовало очень любопытное правило. Около 8 часов вечера главный городской колокол отбивал мужчинам сигнал ретироваться по домам, а женщинам — выйти наружу и развлечься. Правило, очищавшее улицы от мужчин, периодически давало сбой, и происходили инциденты, которые вели к еще большему ужесточению означенного правила. В момент моего прибытия кромешно­темные улицы Сеула были заполнены исключительно женщинами и их служанками, несущими фонари. В 12 часов ночи колокол опять звонил, женщины расходились по домам, а мужчины вновь получали свободу передвижения. Высокопоставленная корейская дама говорила мне, что никогда не видела улицы Сеула днем»[20].

Имя и происхождение королевы Мин. В отличие от многочисленных Кимов, Паков и Ли, в Корее проживает только один клан Мин. Он происходит из дер. Нынхёлли уезда Йоджу驪州) пров. Кенги. Здесь, в родовом поместье, и родилась будущая королева

25 сентября 1851 г. В возрасте 8 лет она полностью осиротела. Ничего не известно о том, кто была ее мать, каким было ее детство, что было причиной ранней смерти ее родителей. Говорят, что ее подлинное имя было Чаён (紫英), но тому нет никаких документальных подтверждений. До замужества ее просто звали «дочь Мин Чирока», а после него — «Ваше Величество из Центрального дворца» (中殿媽媽). После смерти она получила почетное посмертное имя Мёнсон Хванху (明成皇后). В последние годы в российской историографии ее стали называть Мин Мёнсон[21], но это неверно. Мин — клановое имя, использовавшееся при жизни. Мёнсон Хванху — имя неделимое, почетное, храмовое, посмертное.

До сих пор в Нынхёлли, на месте родового поместья клана Мин, стоит большая гранитная черепаха, голова которой, словно указатель, повернута в сторону ближайшего холма. Она указывает на место захоронения самого блестящего представителя клана — Мин Юджуна, который был отцом королевы Инхён Ванху仁顯王后, 1667-1701), жены 19-го вана династии Ли Сукчона (潚宗, 1675-1720), и премьер-министром Кореи. Его роскошная некогда могила окружена статуями гражданских чиновников со свитками в руках и ритуальных баранов. Тропа к могиле почти заросла, а столики для традиционных поминальных приношений покрылись мхом. Инхён Ванху была второй королевой из клана Мин, а первой — жена 3-его вана той же династии Тхэджона太宗, 1401-1418). Наша героиня стала третьей в истории Кореи королевой из клана Мин. За почти 200 лет, что отделяли ее от того времени, когда жила Инхён Ванху, положение клана резко ухудшилось: он обнищал и потерял былое влияние. После смерти родителей родственники, видимо, в надежде на удачное замужество, отправили девочку в Сеул, где она поселилась в Ангук-тоне, в поместье, которое некогда принадлежало Инхён Ванху. Через 7 лет эти надежды удивительным образом оправдались, когда эта представительница нищего рода стала невестой короля Коджона.

Встреча с Тэвонгуном и вступление в брак. Чем стабильнее страна, тем меньше событий происходит в ней случайно. Но в середине XX в. обстановка в Корее была далека от стабильности. Новый порядок все настойчивее стучался в двери страны-отшельницы. Западные страны требовали установления торговых отношений. Центральная власть резко ослабла. Бразды правления захватили представители клана Андонских Кимов, из которого происходили жены ванов Хонджона (1835-1849) и Чхольчона (1849-1863). Главной задачей Андонских Кимов было сохранение своего влияния при дворе, и они ссылали в ссылку или сводили в могилу любых потенциальных наследников престола. Эпоха Чосон шла к закату. Хонджон и Чхольчон умерли, не оставив наследников. В народе упорно вспоминали старое пророчество, согласно которому династия Ли должна была править 500 лет. Экономика и финансы Кореи были в упадке. Коррупция и казнокрадство достигли предельных размеров. Бедствия населения усиливали не прекращавшиеся наводнения и засухи. Одно восстание следовало за другим. Наступало смутное время «открытия» Кореи внешнему миру, время разрушения традиций, падения авторитета власти, резкого усиления иностранного влияния и отчаянных попыток одряхлевшей корейской монархии приспособиться к новым реалиям. Такова была Корея к 1866 г., когда дочь Мин Чирока стала главной супругой ее монарха — вана Коджона.

Важную роль в организации этого брака, а затем и в последующей судьбе королевы сыграл отец Коджона Ли Хаын (李昰應), более известный по своему почетному титулу Тэвонгун (大院君, великий принц). Стоит сказать о нем несколько слов. Его судьба по своей головокружительности напоминала судьбу Мин би. Так же, как и она, он поднялся из нищеты к вершине власти. В 1864-1874 гг. он был регентом при малолетнем Коджоне и прославился суровым правлением. Дед его был младшим братом вана Чонджо (正祖, 1777-1800), и его кровные связи с правящим домом (хотя и по боковой линии) не вызывали никаких сомнений. Но возвышением своим Тэвонгун был обязан не только происхождению, а — в гораздо большей степени — своему уму, хитрости и дальновидности.

Известно, что в 1850-х годах этот будущий тиран проводил время, шатаясь по дешевым сеульским кабакам. Он пьянствовал, распевал песни на свадьбах простолюдинов, участвовал в скандалах. Время от времени он посещал дома Андонских Кимов и выпрашивал подачки. Его считали шалопаем и безобидным неудачником. Поведение этого представителя ванского клана кажется странным и необычным, особенно, если вспомнить, насколько важным для конфуцианцев является сохранение достойного лица в обществе. Но многие считают, что Ли Хаын вел себя так намеренно, чтобы Андонские Кимы и думать не могли, что, как пишет Цунода Фусако, «за маской пьяного клоуна скрывается амбициозный тигр». Ли Хаын тайно прокладывал себе путь к власти. К началу 1860-х годов он остался практически единственным представителем ванского рода в Сеуле и был прекрасно осведомлен, кто будет выбирать наследника престола после смерти бездетного Чхольджона (哲宗, 1850-1863). Это право принадлежало вдовствующей королева Чо (趙大王大妃- Чо тэван тэби) — представительнице клана Чо из Пхуньяна.

При корейском дворе всегда проживали многочисленные королевы различных рангов. Корейские ваны обычно жили недолго. Из 27 ванов династии Ли только 12 дожили до своего 40-летия и только 5 — до 60 лет. После их смерти их матери и жены оставались жить при дворе в качестве вдовствующих королев. Старая Чо тэван тэби была женой наследника, сына 23-го вана Сунджо (純祖, 1801-1834), который умер, так и не вступив на престол. Поскольку она была при дворе старейшей, именно ей принадлежало право назвать имя наследника престола в том случае, если Чхольчон умрет. Королева Чо ненавидела Андонских Кимов, которые разорили ее клан, и мечтала о мести. Тэвонгун это понял. Он дальновидно завязал знакомство с двумя племянниками королевы Чо и раскрыл им свой план: сделать своего второго сына Ли Мёнбока ваном. Он убедил их, что более всего желает положить конец господству Кимов, и нашел в них всестороннюю поддержку. Любопытно, что скандальное поведение Ли Хаына тут сыграло ему хорошую службу, поскольку жившие сплетнями придворные дамы немедленно сообщали о его похождениях и выходках старой Чо, и она имела о нем представление задолго до их встречи. Судя по всему, оно было благоприятным.

В 1863 г. ван Чхольчон неожиданно умер, не оставив наследника. Королева Чо воспользовалась своим правом и немедленно созвала совет высших чиновников для назначения преемника. Смерть главы государства была столь неожиданной, а старая Чо действовала столь быстро и решительно, что Андонские Кимы не смогли ей ничего противопоставить. Новым королем, вошедшим в историю под именем Коджон, был провозглашен сын Ли Хаына Ли Мёнбок. Ему было 12 лет.

Говорят, что когда гонцы из дворца прибыли, чтобы сообщить Ли Мёнбоку о его избрании, он играл с простыми ребятишками на заднем дворе своей усадьбы Унхёнгун в сеульском квартале Ангук-тон. Дом был полуразрушен, многочисленные отверстия зияли в его ограде, и соседи, любопытствуя, подсматривали в них, когда торжественная дворцовая процессия вошла во внутренний двор. Но Ли Хаына бедность обстановки не смущала. Он встретил посланцев величаво и с достоинством, как подобает высокой персоне. С этого момента на 10 лет он стал фактическим главой государства.

Тэвонгун был мал ростом и худощав, но своими манерами, образованностью, ораторскими способностями производил глубокое впечатление на всех, с кем имел дело. Хотя первоначально (до 1866) регентом при малолетнем короле официально была вдовствующая королева Чо, она с самого начала доверила всю власть Ли Хаыну, и он полностью выполнил свои обязательства перед ней. Ее родственники были назначены на высокие посты, а сама она окружена почетом. Андонские Кимы были либо казнены, либо отправлены в ссылку. Получив власть, Тэвонгун немедленно приступил к реформам. Чтобы повысить престиж правящего дома, он начал перестраивать огромный дворец Кёнбоккун, лежавший в руинах со времен Имджинской войны (1592-1598). Это было непосильное бремя для истощенной казны, и регент начал продавать должности для ее пополнения. Когда все должности были проданы, он ввел новые налоги. Фаворитизм, коррупция, кампания по уничтожения врагов приняли при нем в Корее самые широкие масштабы.

Когда Коджону исполнилось 1 4 лет, отец решил, что ему пришло время жениться, и стал искать ему невесту благородного происхождения, у которой не было близких родственников-мужчин. Он отвергал одну кандидатку за другой, пока его жена, сама по фамилии Мин, не предложила для сына невесту из своего клана. Ее описание потенциальной невесты показалось регенту подходящим: сирота, красива лицом, здорова телом, образованна не хуже, чем дочери из любого знатного клана. Встреча Тэвонгуна с будущей невесткой была устроена легко, поскольку они жили по соседству, и прошла успешно: в 20-й день третьего месяца по лунному календарю 1866 г. в павильоне Инджонджон дворца Чхандоккун состоялись бракосочетание и коронация супруги вана. Парик, который невеста вана была обязана надеть во время бракосочетания, был столь тяжел, что его поддерживала сзади специально назначенная для этого придворная дама высокого роста. Затем началась еще одна — трехдневная — церемония почитания предков правящей династии. Несомненно, длительные церемонии были очень тяжелы для 15­летней девочки. У нее не было ни отца, ни братьев, которые могли бы оказать ей моральную поддержку. Но она не жаловалась и переносила трудности терпеливо и с достоинством.

Первые годы во дворце. Свою жизнь при дворе юная королева начала с упорного изучения тонкостей дворцового этикета. Вскоре она стала экспертом в этом вопросе и следовала правилам без малейших отклонений. Она была почтительна к родителям мужа, добра к слугам и постепенно заслужила всеобщее одобрение. Свое свободное время она посвящала необычному для женщин занятию — чтению древних китайских трактатов — таких как комментарии к Чунцю («Весны и осени», кор. Чхунчху春秋) Конфуция. Они считались своего рода пособиями по управлению государством. Королева читала их, потому что верила, что со временем ее советы пригодятся ее супругу. Она наблюдала за ним, изучала его характер и искала пути к его сердцу. Она поняла, что Коджон, формально являясь ваном, не имел реальной власти, хотя мечтал о ней. Он боялся отца, который был суров к сыну и уступать власть ему явно не собирался. Молодого вана окружали чиновники, которые лишь выполняли то, что им приказывали. У него не было ни друзей, ни умных советников, в которых он так нуждался, и королева была полна решимости стать мужу доверенным лицом и другом. Прошло много времени, прежде чем ей удалось этого добиться, но терпения ей было не занимать.

Более пяти лет она, если буквально перевести корейское выражение, «сторожила пустую комнату». Это означало, что Коджон не проявлял никакого интереса к ней как к женщине. Но и это испытание молодая королева переносила с неизменным спокойствием и достоинством. Она не была красавицей, а вокруг вана во дворце всегда было много красивых женщин. Стремясь победить соперниц, королева искала иных, чем внешняя привлекательность, путей к сердцу мужа. Согласно конфуцианским представлениям, женская ревность считалась великим грехом и была одним из «семи зол», делавших развод официально возможным. К другим из «семи зол» относились: неповиновение родителям мужа, неспособность родить сына, измена, наследственная болезнь, болтливость и воровство[22]. Помня о несчастной судьбе многих королев, в том числе и Инхён Ванху, которая за проявления ревности по отношению к родившей наследника наложнице провела в ссылке 6 лет, Мин би тщательно скрывала свои чувства. Скрыла она их и тогда, когда одна из дворцовых женщин родила вану его первого сына. Фаворитка была неблагородного происхождения и принадлежала к разряду нэин (內人) — т.е. служанок. Нэин поступали на службу во дворец в раннем детстве. Они мыли, чистили, убирали, шили. Прослужив 35 лет, они получали титул сангун (上躬) и уходили на покой.

Если кто-то из них удостаивался благосклонности вана, ей даровали титул «особая сангун» (特別上躬). Женщина, родившая тогда Коджону сына, была особой сангун по прозванию Ли Йонбодан. Ли — ее родовое имя, Йонбодан — название павильона во дворце, где она жила. Ее сын получил почетный титул Ванхвагун (完和君).

Никто не знает, какие чувства испытала королева Мин, когда получила тяжелую для нее весть о рождении у вана сына, но именно это событие стало в конечном итоге поворотным и счастливым в ее судьбе. Она не стала медлить и сразу послала матери Ванхвагуна очень дорогой подарок. Тем самым она показала всем, что радость вана — радость и для его супруги. Вскоре, во время какой-то официальной церемонии она поздравила Коджона с рождением сына со счастливым выражением лица. Он, несомненно, был удивлен. По мнению Цунода, именно с этого времени во взаимоотношениях молодой ванской четы начался этап сближения. Тогда же возникла вражда королевы с Тэвонгуном, которая длилась долгие годы и значительно повлияла на многие события в истории Кореи[23]. Тэвонгун был очень рад рождению внука и зачастил во дворец. Королева увидела в этом прямое для себя оскорбление и опасность: свекор был достаточно влиятелен, чтобы сделать мальчика законным наследником трона. Этот ребенок представлял для нее угрозу. Мысли, которые родились в ее голове в тот момент, воплотились в жизнь 10 лет спустя, когда Ванхвагун неожиданно умер при невыясненных обстоятельствах.

Ее время пришло, когда ей исполнилось 20 лет и шел шестой год ее жизни во дворце. Свершилось то, о чем она долго мечтала, о чем неустанно молилась Горному Духу, для чего приглашала толпы шаманок. Она забеременела. Тэвонгун послал ей большое количество дикого женьшеня — панацею от всех болезней. Даже один его корень был настолько дорог, что нашедший его человек мог безбедно целый год жить с семьей на деньги, вырученные от его продажи. Королева, хотя и ненавидела свекра, но ела его женьшень каждый день — во имя здоровья ребенка. 9 ноября 1871 г. она родила сына, но он на следующий день умер. Отчаянию матери не было границ. В душе она винила в этой смерти Тэвонгуна, считая, что он намеренно послал ей столько женьшеня. Чтобы «успокоить дух» покойного, она организовала во дворце пышные поминальные церемонии. В них участвовали несколько сот шаманок. Тысячи буддийских монахов в Кымгансане и Чирисане по монаршему приказу молились о душе усопшего без передышки в течение нескольких дней. Это нанесло весьма ощутимый ущерб государственной казне, но королева уже могла позволить себе быть расточительной. Были выявлены и «виновные» в смерти ребенка. Шаманки объявили таковыми особых сангун Чан и Ли (мать Ванхвагуна). Ли удалось избежать казни, но Чан была казнена после ужасных пыток, заплатив жизнью за внимание вана.

Со стороны королевы это была акция устрашения, суровое предупреждение для потенциальных соперниц, а также утверждение своей силы, заявка на новое положение при дворе. Рождение сына, пусть и тут же умершего, значительно повысило ее общественный статус. При дворе всегда существовала система наложниц. Никто не удивлялся, если придворная дама или служанка пользовалась «милостями» вана и рожала ребенка. Но Мин би не собиралась с этим больше мириться. С 1877 г., когда придворная дама Чан родила Коджону третьего сына Ли Кана / Ыйхвагуна (1877-1955), вплоть до смерти королевы в 1895 г. у вана не родилось ни одного ребенка от дворцовых женщин. Только через 2 года после смерти королевы Мин «принцесса Ом» родила ему сына — Ли Ына / Ёнчхинвана (1897-1969), а дама по прозвищу Поннёндан была матерью его последнего ребенка — дочери Токхе[24]. Наследником трона после Коджона стал его второй сын от королевы Мин — принц Чхок. Он родился 8 февраля 1874 г. и, хотя был весьма нездоров, дожил до взрослого возраста и стал последним ваном (императором) династии Ли, известным как Сунджон (純宗, 1907-1910). С его рождением авторитет его матери еще более укрепился. Она стала влиять не только на внутренние вопросы двора, но и на управление государством и внешнюю политику.

Консолидация клана Мин и переход власти к Коджону. В 1874 г. Тэвонгуну все же пришлось передать власть сыну. Сделать это, как считает Цунода, его вынудили, в первую очередь, действия королевы Мин, которая сплотила вокруг себя серьезную оппозицию свекру. Ядро ее партии составили, в первую очередь, члены клана Мин, 30 представителей которого к 1874 г. заняли стратегически важные посты в правительстве. Подарками и обещаниями королеве удалось привлечь на свою сторону и некоторых родственников Тэвонгуна — из числа тех, которыми регент пренебрегал. Так, ее преданными сторонниками стали старший брат Тэвонгуна Ли Чхвеын (李最應) и его старший сын Ли Джэмён (李載冕). Удалось ей заручиться поддержкой и многих видных конфуцианских ученых. В октябре 1873 г. один из них — Чхве Икхён (崔益絃), лидер ведущего идейного направления виджон чхокса (защитим истину, изгоним ересь), обратился к Коджону с петицией, в которой обвинил Тэвонгуна в недостатке добродетели и нанесении ущерба народу. Коджону петиция понравилась, и он назначил ее автора на высокий пост. Тэвонгун, в свою очередь, приказал министрам правой и левой руки написать петиции с обвинениями в адрес Чхве Икхёна. Однако 3 ноября тот написал Коджону еще одно письмо. В нем говорилось: «Тэвонгун — отец вана, и Закон предписывает его уважать, но он не может управлять страной вечно. Ван вырос и должен приступить к управлению сам». Тэвонгун послал к Чхве Икхёну тайных убийц, но Коджон, чтобы спасти своего сторонника, немедленно послал его в ссылку на Чеджудо в сопровождении многочисленного эскорта.

События развивались стремительно. 5 ноября 1873 г. Коджон издал указ, в котором объявлял, что берет власть в свои руки. В тот же день вход во дворец, которым обычно пользовался Тэвонгун, был заложен кирпичом. Документов о том, кто отдал такой приказ, не сохранилось, но можно предположить, что произошло это не без участия королевы. Тэвонгуну ничего не оставалось, как ретироваться в свою усадьбу в Ангук-тоне, где он оказался в полной изоляции. Рядом с ним остался только один сын — Ли Джэсон (李載先), рожденный от наложницы. Его старший сын Ли Джэмён следил за ним и докладывал обо всех его действиях во дворец — королеве, которой преданно служил.

Через несколько дней после отставки Тэвонгуна в спальном павильоне королевы во дворце Кёнбоккун произошел взрыв, вызвавший большой пожар. По подозрению был арестован слуга Тэвонгуна, но дело дальше не пошло. Королева была уверена, что инициатором инцидента был ее свекор, но оставила его без последствий: в конфуцианском обществе отец мужа неподсуден. Еще через несколько дней в дом Мин Сынхо, близкого родственника и доверенного лица королевы, принесли красивую коробку. Когда ее открыли, раздался взрыв, и Мин Сынхо, его мать и ребенок были убиты на месте. Затем произошел пожар в доме Ли Чхвеына, брата Тэвонгуна, которого Коджон назначил премьер-министром. По подозрению в поджоге опять был арестован слуга Тэвонгуна, и опять расследование дальше не пошло. Подобные покушения на жизнь королевы, ее родственников и приближенных продолжались постоянно вплоть до ее кончины. Однако она была хитра и проницательна, и ей всегда удавалось избегнуть гибели. Как мать наследника и глава консервативной партии она приобрела неограниченное влияние на государственные дела. Она правила «из-за занавески», и все знали, что хотя приказы отдает ван, формулирует их королева.

И все же Коджон не был марионеткой в руках своей супруги. Их мнения не всегда совпадали. Известно, например, что Коджон поддерживал так называемых «реформаторов» во главе с Ким Оккюном, а консерваторы, главой которых была королева, выступали против них. Несомненно, что реформаторы смогли подняться на высокие посты в государстве исключительно благодаря поддержке вана, который по своей натуре был склонен к неожиданным поступкам и авантюризму. Однако заговор «реформаторов» в декабре 1884 г. не просто провалился. Он представил угрозу трону и усилил иностранное присутствие в стране. Жизнь подтвердила правоту королевы. Ее последовательность и консерватизм служили противовесом поспешности и политическим экспериментам Коджона. Они хорошо дополняли друг друга, и разница мнений не подрывала тех тесных уз, которые, как представляется, связывали монаршую чету.

Современные авторы нередко задумываются о том, любила ли королева Мин своего супруга? Цунода предполагает, что да, любила своего рода материнской любовью и черпала силы для своих политических ходов и интриг в его слабости. Видимо, это так, но надо оговориться, что королева Мин жила в другом мире и принадлежала к цивилизации, где представление о любви между мужем и женой в том смысле, как мы ее понимаем сегодня, не существовало. Любовь в современном понимании возникает только там, где у людей есть свобода выбора. Конфуцианское общество никогда не предоставляло женщине такой свободы. Любовь не относилась к числу добродетелей образцовых женщин, и менталитет того времени не выходил за рамки конфуцианских уложений. Королева не была исключением. Думается, что идея любви никогда не приходила ей в голову, но чувства и привязанность в реальности существовали. С мужем ее объединяла общность судьбы и цели: сохранить власть для себя и для сына-наследника. Она делила с ним трудности, часто брала на себя ответственность при решении государственных и семейных вопросов, и Коджон, без сомнения, был глубоко привязан к своей энергичной супруге. И тому остались подтверждения.

Через 3 дня после убийства королевы все еще кипевшие мщением Тэвонгун и его сторонники составили проект ванского указа, который низводил покойную королеву до «статуса низшего класса», и потребовали у Коджона его подписать. Коджон очень боялся тогда за свою жизнь. К тому времени он подписал под давлением заговорщиков множество указов, но тут решительно отказался, заявив, что пусть ему лучше отрубят руки, чем он это сделает[25]. Это свидетельство его привязанности к жене можно найти в исторических документах.

* * *

В заключение мне хотелось бы подчеркнуть, что все здесь изложенное не является строго документированными фактами. В значительной мере оно опирается на книгу писательницы Цунода Фусако, которая добросовестно собрала все бывшие ей доступными в то время свидетельства и их по-своему переосмыслила. За ней последовали южнокорейские историки. В российской историографии жизнь и деятельность королевы Мин еще ждет своего исследователя.

_____

[1] «The Women of Korea. A History from Ancient Times to 1945». Seoul: Ewha Womans University Press, 1976. P. 116.

[2] Чхве Мунхён. Мёнсон Хванху сихэ-ый чинсир-ыль палкхинда (Открывая истину об убийстве королевы Мин). Сеул: Чисик санопса, 2001; Ли Минвон. Мёнсон Хванху сихэ-ва агван пхачхон (Убийство королевы Мин и бегство Коджона в русскую миссию). Сеул: Хангук чарёвон, 2002.

[3] Цунода Фусако. Минби амсаль (Убийство королевы Мин). Сеул: Чунан ильбоса, 1988.

[4] На Хонджу. Минби амсаль пипхан (Критика [книги] «Убийство королевы Мин»). Сеул: Мирэ мунхваса, 1990.

[5] Чхве Мунхён и др. Мёнсон хванху сихэ сакон (Убийство [императрицы] Мёнсон Хванху). Сеул: Минымса, 1992.

[6] Bishop I.B. Korea and Her Neighbours. Seoul: Yonsei University Press, 1970. P. 274.

[7] Цунода Фусако. Указ. соч. С. 32.

[8] Данное утверждение основывается на личных беседах автора в разными людьми.

[9] Цунода Фусако. Указ. соч. С. 32.

[10] Республика Корея. Карманная энциклопедия. М.: Муравей Гайд, 2000. С. 404.

[11] Hulbert H.B. The Passing of Korea. New York, 1906.

[12] См. например, фотоальбом «Саджин-ыро понын Чосон сидэ» («Эпоха Чосон в фотографиях»). Сеул: Сомундан, 1993. С. 183.

[13] Пак Б.Б. Российская дипломатия и Корея. (1860-1888). Кн. 1. Иркутск, 1998. С. 54.

[14] На Хонджу. Указ. соч. С. 16.

[15] Чхве Инджин. Хангук саджин есур-ый 110 нён (110 лет корейскому фотоискусству) // Мунхва-ва на (Культура и я). Журнал культурного фонда группы «Самсон». 1998, № 1-2. С. 10-11.

[16] Цунода Фусако. Указ. соч. С. 300.

[17] Цит. по ксерокопии текста донесения А.И. Середина-Сабатина от 18/30 октября 1895 г., озаглавленному им «Взятие дворца Корейского Короля корейскими солдатами «японской партии» (обученными японцами); убийство придворных дам Королевы и предполагаемое убийство самой Королевы японскими “соши”…», зарегистрированному российским консульством в Чифу за № 202 — 1895 г. (К № 510).

[18] Underwood L.H. Fifteen years among the Top-Knots. Seoul: Royal Asiatic Society, Korea Branch, 1987. P. 89­90.

[19] Underwood L.H. P. 25.

[20] Bishop I.B. P. 47.

[21] См., например, Пак Б.Б. Указ. соч. С. 54.

[22] «The Women of Korea. A History from Ancient Times to 1945». Р. 52-53.

[23] Цунода Фусако. Указ. соч. С. 71.

[24] Всего у Коджона было семеро сыновей, из которых трое дожили до взрослого возраста.

[25] Bishop I.B.op. P. 275-276.

***

Источник: РАУК — Симбирцева Т.М. Королева Мин (1851–1895): путь к власти(биографический очерк по книге Ц. Фусако «Убийство королевы Мин») // Вопросы истории Кореи. 2004. Сб. ст. — СПб.: СПбГУ, 2004. С. 68–85.

***

Ссылки по теме:

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

комментария 2

  • Сам Сун:

    Замечательная статья о королеве Мин, которая была в прямом смысле МАТЕРЬЮ ВЕОИКОЙ КОРЕИ.

    • Павел:

      не знаю что такое ВЕОИКОЙ КОРЕИ. Но отцом современной Республики Корея был Пак Чон Хи. До него современной Республики Корея просто не было — был кусок нищей земли. И без него он им бы и остался.
      А королева Мин — просто королева. Период Корейской Империи ничего не дал корейскому народу. Да она была союзником Российской Империи и выгодна ей. НО… они ничего не дали народу.
      Японская Империя дала — обязательно среднее образование , заводы которые правда достались Северу, медицину — нормальную для того периода истории, высокоскоростные поезда, строительство мостов и дорог, а также каменных многоэтажных зданий в городах. Не столько как Пак Чон Хи но больше чем Корейская Империя.