М. Н. Пак. Новые представления о древней истории Кореи (о книге «Кочосон мундже ёнгу»)

Рецензия на монографию «Кочосон мундже ёнгу» (Исследование проблем древней Кореи, Древнего Чосона), составленной Отделом истории Института археологии Академии общественных наук, Пхеньян, 1973. В монографии освещены проблемы истории Древнего Чосона и государства Наннан или Махан (в районе современного Пхеньяна), существование которого впервые обосновывается учеными КНДР.

0390

Вестник 1978 июль-сентябрь Московского университета

В исследованиях историков КНДР важное место занимает изучение (а скорее воссоздание) древней истории Кореи.

Долгое время оставались невыясненными начало корейской государственности, местонахождение и характер первых государственных образований (Древний Чосон и др.). Корейская феодальная историография, проникнутая духом преклонения перед Китаем, ставила появление государства в Корее (Древнего Чосона) в зависимость от деятельности выходцев из Китая, поэтому передовые корейские ученые (школа Сирхакпха) XVII—XVIII вв. считали несостоятельной средневековую историографию и стремились показать самостоятельные истоки древних государств Кореи. Пороки феодальной историографии были усугублены фальсификациями японских буржуазных историков, выдвинувших тезис об «извечном» колониальном положении Кореи. Археологические памятники ранней корейской цивилизации они приписывали китайским колонистам. Вот почему борьба против колонизаторских концепций древней истории Кореи для прогрессивных корейских историков приобрела в то время национально-освободительный и патриотический характер. При трактовке ряда вопросов древней истории (особенно по исторической географии) эти историки опирались на наследие, оставленное передовыми учеными конца феодальной эпохи. Но только после освобождения Кореи Советской Армией (в августе 1945 г.) в КНДР возникла и развивается новая историческая наука, опирающаяся на методологию исторического материализма. Историки КНДР достигли определенных результатов в трактовке спорных и нерешенных вопросов зарождения корейской государственности и истории Древнею Чосона в частности[1]. Оживленные дискуссии историков КНДР привели к единству мнений по таким вопросам, как время формирования древнейших государств на территории Кореи и характер их общественно-экономического строя. Отражением этой общей позиции служит коллективная работа Отдела истории Института археологии Академии общественных наук КНДР[2], подводящая итоги прежних исследований в свете новейших археологических данных. Как изложение новых представлений историков КНДР по основным проблемам древней истории Кореи эта книга заслуживает внимания наших читателей. В данной статье делается попытка ознакомить с затронутыми в ней проблемами.

В монографии освещены проблемы истории Древнего Чосона и государства Наннана или Махана (в районе современного Пхеньяна), существование которого впервые обосновывается учеными КНДР.

Первым корейским политическим образованием был Древний Чосон, известный по кратким упоминаниям китайских письменных источников за много веков до нашей эры. Более подробно о Древнем Чосоне сообщается в «Ши цзи» («Исторические записки», кн. 115) Сыма Цяня (I в. до н. э.)[3]  в связи с войнами Ханьской династии, захватившей Чосон (108 г. до н. э.) и учредившей на его месте несколько округов, в том числе Лолан[4]. В корейской феодальной историографии была воспринята версия ранних китайских географов и комментаторов «Ши цзи», отождествлявших столицу Древнего Чосона Вангомсон с позднейшим городом Пхеньяном, а эту часть территории Чосона с ханьским округом Лолан. Исходя из этой версии, раскопанные в 1916—1945 гг. в районе северного Пхеньяна около 200 могил и остатки зданий японские археологи отнесли к культуре китайских поселенцев, что будто бы доказывало «колониальное состояние» северной части Кореи со времен захвата Древнего Чосона войсками Ханьской династии. Особую актуальность приобрела трактовка проблем Древнего Чосона для корейских историков в связи с борьбой против идеологических последствий господства колонизаторов. Среди корейских историков обнаружилось стремление представить Древний Чосон как государство с древнейшей и самобытной местной культурой, занимавшее достойное место в истории народов Дальнего Востока. Однако скудность и противоречивость письменных свидетельств затрудняли выяснение многих вопросов, поэтому становилась очевидной необходимость проверки и дополнения письменных известий данными других исторических источников, прежде всего археологических.

Отличительной чертой рассматриваемого труда является то, что его авторы в своих выводах опираются на новейшие данные археологических исследований в Корее и сопредельных районах, которые позволили им утверждать, что «территория от современной Северо-Западной Кореи до Ляодунского полуострова могла быть местом возникновения Древнего Чосона»[5]. Подчеркивая, что при изучении древних корейских государств археологические данные имеют большее значение, чем сохранившиеся письменные источники (с. 1), авторы «Кочосон мундже ёнгу» развивают идею о том, что общность культурных традиций региона Ляодунского полуострова и северо-западной части Кореи, прослеживаемая от неолита до раннего железного века, позволяет рассматривать культуру Древнего Чосона как высшее достижение культурного развития всего региона.

Важное место в книге занимает обоснование тезиса о принадлежности возникшей в этом регионе культуры бронзы и железа Древнему Чосону. Подробное описание (с. 2—48) археологических памятников — погребений, жилищ, керамики, оружия и других изделий из бронзы и железа — указывает на общность процесса развития материальной культуры во всем районе к востоку от р. Ляо. Материалы археологических раскопок 60-х годов в Северной Корее и на Ляодунском полуострове дают, по мнению авторов, основание утверждать, что с начала I тысячелетия до н. э. народом Древнего Чосона была создана оригинальная культура, основывавшаяся на развитой технике бронзового литья. Типичными изделиями, характеризующими эту культуру, считаются бронзовые кинжалы скрипкообразной формы. Эволюция их формы до узкого бронзового кинжала может указывать на относительную хронологию развития памятников этой культуры. Относимые к древнечосонской культуре VIII—IV вв. до и. э., эти скрипкообразные кинжалы, аналогичной формы (в поперечном разрезе) бронзовые копья, а также топоры-кельты и другие бронзовые орудия, как отмечено в монографии, не похожи на предметы бронзовой культуры Монголии или бассейна Хуанхэ ни формой, ни орнаментом (геометрические фигуры, меандр и «елочка») и обнаруживают сходство с неолитическими образцами этого района в III—II тысячелетиях до н. э., что свидетельствует о несомненной преемственности культур в данном ареале. Об этих же чертах свидетельствуют и формы керамических сосудов. Характерные сфероконические горшки с продолговатой горловиной (различные по составу теста и цвету) обнаружены как на территории Пхёнанской провинции, так и Ляодуна, причем в ареале распространения скрипкообразного бронзового кинжала. Прототипом этих сосудов считается остродонная неолитическая керамика II тысячелетия до н. э. (с. 50—52).

Авторы книги указывают на тесную связь древнечосонской культуры VIII—IV вв. до и. э. с последующей металлической культурой III—II вв. до н. э. Седжукни (Северо-Западная Корея) и Ёнхва (Ляньхуа на Ляодунском полуострове). Эта связь прослеживается по погребениям IV в. до н. э., представляющим по форме и инвентарю промежуточное звено между могилами предшествующей эпохи и могилами III—II вв. до и. э. (с. 53—54). Узкие бронзовые кинжалы, характерные для инвентаря IV в., определяют облик металлической культуры этого района в III—II вв. до н. э. Железные же кинжалы из грунтовых могил II—I вв. до и. э. (из района южнее р. Чхончхон- ган) воспроизводят форму этих бронзовых кинжалов (с. 56—57). Наличие среди памятников культуры Седжукни традиционных в Корее дымоходов под полом жилья (кудыль), по мнению авторов, свидетельствует об общих чертах быта обитателей Древнего Чосона в III— II вв. до н. э. с населением остальной части Корейского полуострова (с. 57). Доказывается необоснованность попыток японских археологов приписать культуру Седжукни — Енхва китайцам, основываясь (в нарушение хронологической последовательности культурных слоев) на отнесении всей изготовленной на гончарном круге серой керамики с шнуровым орнаментом к периоду после I в. до н. э., т. е. после завоевания Чосона ханьскнм Китаем. Принадлежность памятников типа Седжукни — Енхва к культуре Древнего Чосона III—II вв. до н. э. доказывается общностью всех сторон этой культуры, отличающейся от китайской. Отличие чосонской серой керамики от аналогичной китайской (периодов Чжаньго, Цинь и Хань) определяется ее своеобразными местными формами, составом теста, ассортиментом и способом изготовления (с. 59). Обнаруженные в Седжукни и Енхва медные деньги китайского производства, как подчеркивают авторы, не дают основания считать эти памятники китайскими, поскольку в Корее нередко обращались китайские деньги. А монеты типа «Ильхваджон» вообще не встречаются в Китае, и их можно считать чисто древнечосонскими (с. 60).

Археологические материалы служат авторам и для реконструкции социально-экономической истории Древнего Чосона. Так, по их мнению, развитие бронзовой культуры с VIII в. до н. э., когда литье бронзовых изделии превратилось в самостоятельную отрасль производства, влиявшую на земледелие, ремесло и торговлю, повлекло за собой коренные перемены и в социальной жизни Древнего Чосона. Авторы указывают на примеры совершенствования орудий земледелия, применения тягловой силы крупного рогатого скота (судя по деталям колесниц в Лоушане на Ляодунском п-ове и фрагментам колеса из Чуыри в Северной Корее), существования заморских торговых связей (с. 62), которые могли привести к социальным переменам. Словом, развитие производительных сил, связанное с применением бронзовых орудий, начавшееся имущественное неравенство подготовили условия для классового расслоения древнечосонского общества, что подтверждается различием в оформлении могил, а также количеством и качеством предметов в погребениях VIII—IV вв. до н. э. на территории Ляодуна. Наряду с могилами рабовладельцев, похороненных вместе с сожженными рабами, попадались могилы состоятельных людей (но без рабов) и бедняков, но не рабов (с. 64). Отсюда следует вывод о том, что «древнечосонское общество VIII—IV вв. до н. э. делилось на господствующий и эксплуатируемый (управляемый) классы, в основном на рабов и рабовладельцев, между которыми располагались и массы простых людей, относительно свободных, и эксплуатируемые бедняки, не отличавшиеся по своему положению от рабов» (с. 65). Отражением этих классовых отношений считаются созданные в интересах господствующего класса так называемые «Восемь запретительных статей» (наказание смертью за убийство, возмещение за ранение и обращение вора в раба того дома, где совершена кража, и пр.)[6].

Рассматривая древнечосонское государство как рабовладельческое, авторы книги обращают внимание на социально-классовые изменения, происшедшие в III—II вв. до н. э. Массовое появление в это время железных орудий (культура Седжукни — Енхва), вызвавших рост производительных сил, особенно в земледелии и ремеслах (что заметно, например, в появлении черепичной кровли и пр.), должно было, по мнению авторов, привести и к социально-экономическим сдвигам, нашедшим, вероятно, отражение в смене династии во II в. до н. э. (воцарение Ви Мана вместо свергнутого Чуна). При отсутствии прямых письменных данных о социально-классовых процессах в Древнем Чосоне авторы исследования склонны непосредственно из состояния материальной культуры делать выводы о социально-экономической сущности названных политических перемен, видя в них отражение процесса «крушения рабовладельческого строя Древнего Чосона» (с. 68).

Исходя из предположений о длительном существовании на территории Ляодуна и Северо-Западной Кореи древнечосонского рабовладельческого государства, авторы решают и проблемы его исторической географии. Чтобы определить точное местонахождение Древнего Чосона, очень важно установить, какая из современных рек в древности являлась р. Ельсу, протекавшей в центральной части Древнего Чосона. На основании рассказа Сыма Цяня о том, что во время ханьского вторжения в 109 г. до н. э. флот прибыл по Бохаю в устье р. Ельсу, чтобы атаковать чосонскую столицу Вангомсон, авторы считают, что устье р. Ельсу надо искать на Ляодунском побережье Бохайского залива (с. 69—70). Опираясь на известие комментатора «Ши цзи» Чжан Аня (III в. н. э.) о том, что Ельсу, образованная слиянием трех рек (Сыпсу, Ельсу и Сонсу), была большой рекой, давшей название Чосона, авторы книги полагают, что такой рекой могла быть только современная р. Ляо. Такой вывод косвенно подтверждается сообщениями корейских летописей «Самгук саги» и «Самгук юса», называвших р. Ляо также рекой Амнок или Орёль (что по-древнекорейски означало «Большая река»). Следовательно, Ельсу (или Рельсу) представляло простое сокращение слова «Орёльсу» (с. 71). Такая разгадка местонахождения р. Ельсу признается более вероятной, чем традиционная версия, отождествлявшая Ельсу с р. Тэдонган, а Ван-гомсон (столицу Древнего Чосона) с современным Пхеньяном, тем более, что нигде документально не подтверждается ни то, что Тэдонган когда-либо назывался Ельсу, ни то, что в Пхеньяне находился центр ханьского округа Лолан. Поэтому сомнительны и считавшиеся «лоланскими» археологические памятники этого времени в районе Пхеньяна (с. 72). Итак, центральная часть Древнего Чосона (со столицей Вангомсон), по мнению авторов, могла быть только в нижнем течении р. Ляо, к востоку от ее устья, где-то между современными городами Хайчэн и Кайпин (с. 80). Конечно, достоверность этого вывода была бы полностью доказана, если бы удалось найти материальные следы самого этого города. Исходя из этих же предпосылок решается и вопрос о западной границе Древнего Чосона, проходившей по р. Пхэсу. Опровергая традиционные мнения, отождествлявшие Пэхсу с одной из больших рек Северо-Западной Кореи[7], авторы в качестве наиболее вероятной из современных рек,тождественных Пхэсу, называют р. Далиньхэ (Тэнынха) (с. 75). А южную границу Древнего Чосона (III—II вв. до н. э.) они определяют по р. Чхончхонган, где, согласно новейшим представлениям, проходила северная граница древнего государства Чин (называвшегося также Маханом и Наинаном). В этот период в состав Древнего Чосона входили земли Окчо, Е и Когурё. В этой связи интересно определение авторами местонахождения гор Тандан тэрён (Дандан далии в кит. чтении), которые раньше отождествлялись с когурёскими горами Кэма. Ссылаясь на сообщение «Хоухань шу» о том, что горы Дандан далин находились в центральной части Древнего Чосона, авторы идентифицируют их с Матяньлин в горной цепи Тянь-Шань (с. 77—78). Отсюда и месторасположение земель Е и Окчо в составе Древнего Чосона следует искать где-то по р. Чхончхонган, у побережья Желтого моря. Эти земли, присоединенные к Когурё, не следует, по мнению авторов, отождествлять с позднейшими Восточным Окчо и Восточным Е.

Вторая часть монографии посвящена проблемам древнего государства Наинан (или Чин, Махан), соотносимого с районом современного Пхеньяна и связываемого общностью культурной традиции с Древним Чосоном.

Существование древнего корейского государства в этом районе обосновывается результатами исследования памятников материальной культуры Северо-Западной Кореи до утверждения здесь раннефеодального государства Когурё[8]. Исследованы погребения и пять городищ, из которых важное значение имеют Наинан в провинции Южный Пхёнан и Унсонни в провинции Южный Хванхэ. В кладбищах вокруг них выявлено до 2000 могил, которые по типам различаются на грунтовые (ямно-земляные с каменными гробами, с деревянными досками на полу и деревянными саркофагами), погребения в срубах (со срубами из тесаного дерева или сочетание срубов с кирпичными стенами и полом), погребения в кирпичных цистах (с крышками из дерева, кирпича или каменных плит).

Ранние из грунтовых могил — ямы с каменными обрамлениями или каменными гробами — свидетельствуют о сохранении старой традиции устройства могил в форме каменных ящиков (могила Чхонголь-ли). В их инвентаре преобладают бронзовые изделия (с. 103). Это обнаруживает связь культуры грунтовых могил с бронзовой культурой предшествующего периода. Могилы с деревянными саркофагами, содержащие разные железные орудия и оружие, представляют переходную форму от грунтовых могил к погребениям в срубах (с. 112), а связь между культурами характеризуется сравнением содержащегося в них инвентаря (с. 115). Так, керамика из могил последнего типа, особенно баночные сосуды и короткогорлые сферовидные кувшины, похожа на керамику грунтовых могил II—I вв. до и. э. Хотя в целом для погребений в срубах характерно наличие железного оружия, но в них встречаются и узкие бронзовые кинжалы, декоративные бронзовые детали колесниц и сбруи лошадей (с. 116). Преемственная связь между погребениями в срубах и кирпичными цистами устанавливается наличием могил переходной формы — срубы с кирпичным полом (могила № 2 в Чонодоне). А появление в дальнейшем могил с боковым траншейным входом объясняется стремлением облегчить совместное захоронение позднее умершего супруга или супруги. Как отмечают авторы, вся преемственность культур особенно ярко прослеживается в могилах Тхэсонни (уезд Кансо, провинция Южный Пхёнан), где выявлена эволюция всех трех типов погребения (с. 117).

Проблема абсолютной хронологии разных форм могил успешно решается благодаря датирующим предметам. Начало грунтовых могил (с применением камня) относится к III в. до н. э., что подтверждается наличием китайских ножевидных денег. В одной из грунтовых могил с деревянным саркофагом (могила № 37 в Чонбэктоне) на поверхности лакированного саркофага найдена надпись «4-й год Ди-це» (56 г. до н. э.), а в срубе могилы № 2 в Чонбэктоне — ручка зонта с надписью «3-й год Юн-ши» (13 г. до и. э.). Судя по инвентарю, это было раннее погребение в срубе, поэтому переход к этому типу датируется I в. до н. э. (с. 105). В характерных могилах этого типа встречаются многочисленные датированные предметы (перечень их на с. 106—107), причем самая ранняя дата в них — 85 г. до н. э., а са мая поздняя — 71 г. н. э. Самой поздней датой, встречающейся в погребениях в кирпичных цистах (с. 109), был «9-й год Чжэн-ши» (248 г.). Городища датируются совпадающими предметами погребального инвентаря могил перечисленных типов (с. 110—111).

По эволюции типов погребений ученые КНДР пришли к заключению о том, что археологические памятники Северо-Западной Кореи принадлежали не пришлым китайцам, а проживавшему здесь долгое время местному населению. Несостоятельность выводов японских археологов колониального периода (приписывавших могилы в районе Пхеньяна китайцам из округа Лолан) устанавливается тем, что эти могилы значительно отличались от аналогичных могил ханьского Китая как по устройству, так и по содержавшемуся в них инвентарю (с. 118—119). Кроме того, японские археологи тогда еще не имели точного представления о могилах ханьского периода, так как археологически они были описаны только при КНР (с. 120).

И в отношении Северо-Западной Кореи археологические материалы служат для воссоздания социально-политической истории. При выяснении политической структуры общества, представленного культурой узкого бронзового кинжала в районе Пхеньяна и южнее, авторы считают необходимым обратить внимание на более раннюю культуру этого района, а именно на дольмены, возводившиеся для возвеличения власти племенных вождей. Такие обследованные дольмены, как в Мукпанни (уезд Кэчхон, провинция Южный Пхёнан), до 40 т весом, по их мнению, требовали высокого уровня развития производительных сил. Появление влиятельных вождей, которым возводились такие монументы, рассматривается в книге как показатель распада первобытного общества (перехода от кровно-родственной общины к территориальной) и возникновения классов, поэтому следующая за дольменами культура узкого бронзового кинжала (III—II вв. до н. э.) должна была стать следующим этапом усиления социальной дифференциации и укрепления политической власти вождей.

Грунтовые могилы, свидетельствующие о применении металлических орудий для обработки дерева (деревянные гробы), характеризуют важный этап в развитии металлургии, приведший к появлению железных орудий, разнообразных предметов роскоши из бронзы, золоченой меди и др. (с. 123—129). На основе археологических материалов (раскопки к югу от р. Чхончхонган) авторы приходят к заключению, что уже в III—II вв. до н. э. существовал эксплуататорский класс, причем по уровню богатства он намного превосходил эксплуататоров первой половины I тысячелетня до н. э., судя, в частности, по предметам роскоши из Чонбэктона в Пхеньяне (с. 130—131)[9].  Иероглифическое клеймо на бронзовой пике, по их мнению, свидетельствует о существовании с III в. до н. э. не только казенных оружейных мастерских, но также и государства с центром в Пхеньяне. И в соответствии с упоминаниями письменных источников этим государством мог быть Чингук или Махан, называвшийся также (в I в. до н. э.) государством Наннан (с. 132).

По социально-экономической сущности это государство, возникшее в районе Пхеньяна в III—II вв. до н. э., определяется как рабовладельческое. Таким образом, применение бронзовых орудий в производстве принято в качестве критерия для определения рабовладельческого общества. Дальнейшие социальные перемены в этом государстве также связываются с прогрессом в развитии производительных сил, с вытеснением бронзовых орудий и постепенным преобладанием железных и стальных предметов (могила в Тхэсонни конца II — начала I в. до н. э.), возрастанием роскоши правящей аристократии (с. 133—137). В связи с этим обращено внимание на наличие ввозных предметов (ханьских зеркал, раковин из стран Южных морей) и применение китайского письма (печатей и пр.). Как отмечают авторы, развитие производительных сил, вызванное применением железных изделий (со второй половины II в. до н. э.), могло обусловить переход от рабовладельческого строя к феодальному. Рабовладельческое государство Махан-Наннан с конца I в. до н. э. стало перерастать в феодальное, но было покорено «развитым феодальным государством Когурё» (с. 138).

На основе этих представлений подвергнуто критике толкование надписей на вещах и печатях, которые японские археологи связывали с ханьским округом Лолан. Так, найденный в районе Пхеньяна (в 1920 г.) бронзовый сосуд из погребения в срубе (где обнаружены также треножник и обломки бронзового зеркала) имел надпись: «Бронзовый сосуд (тунчжун) для алтаря [императора] Сяовэнь объемом в 10 шэн, весом 47 цзинь, отлитый в 6-м месяце года Юнгуан» (40 г. до н. э.). Судя по обломкам бронзового зеркала, этот сосуд мог попасть в могилу не ранее середины I в. н. э.; владелец мог приобрести его или в качестве трофея (учитывая частые тогда военные столкновения), или за деньги (с. 140). Также не допускается возможность существования императорского алтаря в Лолане, который не связан ни с происхождением, ни с посещениями названного императора и по разряду не относится к числу округов, где полагалось сооружать императорские алтари (с. 142—143).

Авторы книги отрицают подлинность деревянной дощечки с иероглифическими записями из могилы Цхэ Хёпа, а также деревянных печатей Ван У и Ван Гуана, которые в публикациях японских археологов значатся как извлеченные из могил I в. н. э., так как вызывают удивление не только прекрасная сохранность дощечки и четкость иероглифов деревянных печатей, но и полное несоответствие их (по размерам, каллиграфии) стандартам ханьских печатей (с. 146—149). Но имеются и подлинные печати из серебра и светлой бронзы (найденные в Чонбэктоне) с надписями «Еский князь из Пуджо» (Пуджо — название уезда в ханьском округе Лолан.— М. П.) и «Длинная печать Пуджо», но они, по мнению авторов, могли принадлежать не местным жителям, а пришельцам из Ляодуна (с. 150—152).

Многочисленные оттиски печатей на глине (глиняные таблички), фигурирующие в числе находок японских археологов (в 1936 г. их было «раскопано» до 200 шт.), также считаются поддельными, потому что они не подтверждены последующими раскопками, а сами оттиски не соответствуют стандартам ханьских печатей. Содержание текстов, не учитывающее ряда фактов истории, показывает, что они были составлены только на основании «Географического описания» в «Ханьшу» (с. 153—157). А контрольные раскопки, произведенные в 1968 г. в городище Лолан (Наннан) на месте находок этих табличек, не выявили вообще никаких следов культурного слоя ханьской эпохи (а только лишь относящиеся к II—III вв. н. э.). Кроме того, факт подделки «источников» лоланского периода признавался и некоторыми известными японскими учеными (с. 158—159).

Среди подлинных черепиц с иероглифами «Наннан (Лолан)» не возможно найти ни одной с иероглифом, обозначающим округ (кун), а «Наннан» (подобно японскому «Нара») на древнекорейском языке означал столицу или центр страны, поэтому это слово не может быть воспринято как название ханьского округа. А в корейских летописях «Самгук саги» и «Самгук юса» имеется упоминание «государства Наннан» (Наннангук) как созданного предками корейцев (с. 159—160).

Признавая существование в районе Пхеньяна государства, созданного в III—II вв. до н. э. местным населением, авторы исследования стремятся определить границы этого государства. В «Сань-го чжи» и «Хоухань шу», наиболее подробно описывающих Когурё, Окчо, Емэк, Махан и другие в первые века новой эры, отсутствует, однако, описание Наннана и Чосона (или Наннанского Чосона, как может быть истолкован китайский текст). Обращая внимание на это обстоятельство, авторы склонны считать, что этот Наннан (Чосон) соответствует Махану в районе Пхеньяна.

Противоречивые сообщения известных письменных источников недают ясного представления о том, был ли район Пхеньяна территорией ханьского округа Лолана (Наннана) или самостоятельного местного государства с тем же названием, поэтому вопрос этот (начиная с корейских и китайских историков феодальной эпохи) служил предметом споров. Такие корейские историки, как Чхве Чхивон (862—?), монах Ирён (автор «Самгук юса», XIII в.) и Ли Сынхю (автор «Чеван унгн», XIII в.), утверждали тождество Махана и Когурё на том основании, что Когурё присоединило район Пхеньяна, который в древности был землей Махана. Однако эта идея не получила развития в корейской феодальной историографии, слепо следовавшей китайской традиции и воспринимавшей идею о совпадении Пхеньяна с ханьским округом Лолан, учрежденным на месте Древнего Чосона. Эта концепция, впервые высказанная Ли Дао-юанем (автор «Шуйцзин чжу», VI в.) и повторенная историографами феодального Китая, стала господствующей в Корее со времен утверждения династии Ли (конец XIV в.), а впоследствии была поддержана японскими археологами колониального времени. Часть корейских историков буржуазно-демократического направления выдвинула идею о существовании в районе Пхеньяна древнего корейского государства Наннан, не совпадающего с одноименным ханьским округом (с. 170).

Развивая идеи предшествующей национальной историографии, историки КНДР под новым углом зрения анализируют сообщения письменных источников. Приводя данные «Сань-го чжи» и «Хоухань шу»[10]  о том, что древнее царство Чин состояло из трех территорий — Махана на западе, Чинхана на востоке и Пёнхана (или Пёнджина) к югу от Чинхана, авторы книги делают вывод о том, что в первые века новой эры район Пхеньяна мог быть связан только с Маханом, имевшим, по их мнению, и другое наименование—Наннан (Лолан). Но поскольку в письменных источниках не было прямых указаний на местонахождение Махана, приходилось обращаться к косвенным свидетельствам китайских и корейских летописцев. Важнейшими из них являются: 1) рассказ китайских авторов о бегстве в Махан правителяДревнего Чосона по имени Чун после изгнания его узурпатором Ви Маном во II в. до н. э.; 2) сообщение корейских летописцев о захвате государством Пэкче столицы Махана и уничтожении его в 8— 9 гг. н. э. и 3) известия китайских и корейских летописцев о дипломатических отношениях между Маханом и китайскими династиями в I— III вв. н. э. (с. 171).

Пэкче, являвшееся одним из «малых государств» (согук) в составе Махана (сведения «Сань-го чжи»), согласно «Самгук саги», находилось в зависимости от маханского вана. Но затем правитель Пэкче в 8—9 гг. н. э. захватил столицу Махан и покончил с этим государством[11]. После этого прекращается всякое упоминание о Махане в летописной истории государства Пэкче. Авторы книги считают, что упоминаемый здесь Махан находился к югу от р. Пхэха в отличие от другого Махана, существовавшего до III в. н. э. и известного по китайским и корейским летописям[12]. Существование данного Махана подтверждается сообщениями летописцев об участии маханских войск в совместных с Когурё и Емэк нападениях на китайские владения в 121 г. н. э. или об отправке маханских посольств ко двору династии Цзинь в 70—80 годах III в. и др. (с. 173—174). Учитывая сообщения «Самгук саги»[13]   и «Хоуханьшу»[14]   об участии крупных сил маханских войск в нападении Когурё на ханьские крепости Сюаньту и Ляодун в 121 и 122 гг., авторы книги считают нелогичным предполагать, что в то время Пхеньян был центром ханьского округа Лолан, так как в этом случае округ Лолан находился бы между Когурё и Маханом, а маханцам для помощи Когурё пришлось бы двинуть свои крупные военные силы через вражескую территорию. Более логично предположить, что Махан находился в непосредственном соседстве с Когурё, южнее его (с. 175).

Как подчеркивается в книге, сообщения китайских источников («Цзинь шу» и др.) об оживленных связях Махана с Китаем служат объяснением наличия многочисленных археологических памятников китайского происхождения в районе Пхеньяна. В I—III вв., кроме Махана, в Корее не существовало другой политической силы, которая могла бы поддерживать столь обширные связи с китайскими государствами.

Определяя, таким образом, местонахождение Махана между Когурё на севере и Пэкче на юге, авторы книги считают район современного Пхеньяна центром этого государства не только в I—III вв. н. э., но и в период древнего государства Чин (Чингук), так как во II в. до и. э. бежавший на юг правитель Древнего Чосона Чун стал ваном именно Махана, где, согласно сообщению «Саньго чжи», вплоть до III в. н. э. оставались его потомки (совершавшие жертвоприношения его духу), которые, вероятно, играли важную роль в дипломатических отношениях с правителями Китая. В подкрепление своего тезиса о местонахождении Махана авторы книги приводят и мнение Ирёна, который в «Самгук юса» со ссылкой на Чхве Чхивона (отождествлявшего Махан с Когурё) объяснял, что название присоединенного к Когурё Махана происходит от горы Маыпсан, находившейся в районе Пхеньяна (с. 176). Словом, согласно приведенным соображениям, северная граница Махана в I—III вв. и. э. могла проходить у южных границ Когурё, т. е. по р. Чхончхонган (с. 177).

Если район Пхеньяна не соответствует ханьскому округу Лолан (Наннан), то каким образом Наннанский Чосон соотносим с районом Пхеньяна? Предполагается, что выходцы из Древнего Чосона, объединив «малые государства» (общины) Махана и создав новое государство (этнический состав которого был близок с древнечосонским) и могли назвать его Наннанским Чосоном, чтобы отличить его от прежнего (или другого) Махана. Таким образом, допускается, что на земле Махана (или древнего царства Чин) могли появиться два государства— Наннан, или Наннанский Чосон (во главе с выходцами из Древнего Чосона), и Махан, управляемый прежней местной династией, т. е. тот самый Махан, который в начале I в. н. э. был поглощен государством Пэкче. Махан (или государство Наннан) в I—III вв. на севере граничил с Когурё, на юге — с Пэкче, на востоке — с Е, на западе омывался морем (Желтым). Южная граница Махана, по мнению авторов, проходила по р. Пхэха (современная р. Есонган) (с. 186).

Так выглядит реконструкция истории и географического положения государства Наннана (Махана), осуществленная учеными КНДР в течение 60—70-х годов. Их усилиями заново воссоздана древняя история Корен как история рабовладельческих обществ в Древнем Чосоне и Махане (Наннан, Наннанский Чосон).

При этом решающее значение имело обобщение результатов археологических исследований, послуживших основанием для выводов о непрерывности процесса культурного развития населения Корейского и Ляодунекого полуостровов на протяжении длительного времени, что привело к формированию здесь самобытной цивилизации и первых классовых обществ (и государств), предков корейского народа.

Разумеется, речь идет о первых, хотя и значительных, шагах в восстановлении основных черт развития древнего общества в Корее, так как не могут считаться достаточными археологические исследования (особенно материалы, касающиеся Ляодунского п-ова, где, как предполагают, находился центр Древнего Чосона), послужившие обоснованием выводов о периодизации истории древнего общества.

Несмотря на тщательное исследование письменных источников в целях восстановления исторической географии древних государств, пока еще не осуществлены такие критические исследования письменных памятников, которые позволили бы преодолеть противоречия между данными археологии и письменных источников, касающихся, например, уровня общественного развития корейского населения к началу новой эры, так как состояние техники, устанавливаемое по данным археологии, не может считаться абсолютным показателем уровня и ха-рактера общественных отношений без подкрепления их описаниями письменных источников. Нельзя считать бесспорными такие положения в книге, как обоснование наличия рабовладельческого строя фактами человеческих жертвоприношений (устанавливаемыми археологией), а стадии развитого рабовладения — упоминаемыми в «Хань шу» статьями обычного права, где предусмотрено обращение в рабство за кражу, равно как и стремление начало крушения рабовладельческого строя связать только с появлением железных орудий.

Тем не менее рассмотренный труд историков КНДР знаменует важный этап в научном изучении самобытных черт исторического развития Кореи в древности и ставит задачу дальнейшего исследования ряда сложных проблем.

Поступила в редакцию 20.1 1978 г.

[1] Итогами изучения дискуссионных вопросов истории Древнего Чосона, преимущественно по письменным источникам, явились труды: Ли Джнри н. Кочосон ёнгу (Изучение Древнего Чосона). Пхеньян, 1963; Кочосонэ кванхан тхорон нонмунджип (Сборник дискуссионных статен о Древнем Чосоне). Пхеньян, 1963, а также статьи в журнале «Пкса квахак» («Историческая наука» за 1961—1963 гг.) и другие издания.

[2] Кочосон мундже ёнгу (Исследование проблем древней Кореи, Древнего Чосона). Составлено Отделом истории (Екса пхёнджиппу) Института археологии Академии общественных наук. Пхеньян, 1973. Далее, ссылаясь на эту работу, в тексте указываются страницы.

[3]

Ши цзи (Исторические записки), цз. (кн.) 115, Чаосянь лечжуань. Цит. по: сЭршисы ши» (24 династнйные истории). Шанхай, 1958. Далее все китайские летописи цитируются по этому изданию.

[4] См. об этом: Gardiner К. Н. J. The Early History of Korea. Canberra. 1969. p. 18-20.

[5]Кивонджон чхольёнги чонбангны кочосон мунхва (Культура Древнего Чосона в первой половине I тысячелетия до и. э.). — В кн.: Кого минсок нонмун джип (Сборник статей по археологии и этнографии Института археологии Академии общественных наук КНДР). Пхеньян, 1969, вып. 1, с. 32. На этом исследовании основаны выводы анализируемой книги по проблемам культурного развития Древнего Чосона с начала I тысячелетия до н. э. по IV в. до н. э.

[6] «Хань шу», цз. 28 (часть вторая). Дили чжи, цз. 8.

[7] Об этом см. статью: Ю р и к о в X. К. О месте Древнего Чосона (по материалам «Ши изи» Сыма Цяня). — В кн.: Топонимика Востока. Исследования и материалы. М„ 1969, с. 113—124.

[8] Эти археологические исследования обобщены в работе «Кивонджон 5 сеги—кивон 3 сегиы Собук Чосоны мунхваэ (Культура Северо-Западной Кореи с V в. до и. э. до III в. и. э.), опубликованной в кн.: Кого минсокхак нонмун джип, 1971, вып. 3.

[9] Аналогичными по характеру считаются археологические материалы и из других районов южнее р. Чхончхонган: из Ипсильлн (около г. Кёнджу), Писиндона (в Тэгу), Енхвари (в Пуё), с. 129—130.

[10] Русский перевод этих сведений см. в работах: Бичурин Н. Я. (Иакинф). Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. М.—Л., 1950 т. II; Пак М. Н. Описание корейских племен начала нашей эры (по «Сань-го чжи»). — «Проблемы востоковедения», 1961, № 1, с. 127.

[11] «Самгук саги». Пхеньян, 1958, т. 1, с. 562—563, 565—566.

[12] Тезис о существовании двух Маханов не кажется бесспорным, если учесть такую особенность ранних частей летописной истории трех государств в «Самгук саги», как искусственное реконструирование в хронологическом порядке «деяний» мифических «основателей» государств на основе легенд или реальных фактов из более поздней истории этих государств.

[13] «Самгук саги». Пхеньян. 1958, т. 1, с. 388—389.

[14] «Хоухань шу», цз. 85, Дунъи чжуань (Описание восточных варваров).

Источник: РАУК — Пак М.Н. Новые представления о древней истории Кореи (о книге «Кочосон мундже ёнгу») // Вестник Моск. ун-та. Сер. XIII. Востоковедение. М., 1978, № 3. С. 3–13.

 

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.