Ким В. Н. (Ёнг Тхек). Найти себя. Глава 3

Владимир КИМ: Лучшая награда – радость от работы

 

В начале нового года сайт уже поздравлял с  70-летием  писателя, заслуженного журналиста Узбекистана Владимира Кима (Ёнг Тхек). Ниже мы публикуем новую главу  из его автобиографической повести  «Найти себя» (две предыдущие были опубликованы на  нашем сайте). Но перед этим  —   блиц-интервью с юбиляром, которое провела журналистка Надежда ЛИ:                                                           

— С какими чувствами встретили  свое 70-летие?  

— Может, это начало  последнего десятилетия, поскольку рефреном вспоминаются строки поэта: «Время растяжимо, оно зависит от того, какого рода содержимым вы наполняете его». Закончил вторую книгу романа «Кимы», на что понадобилось 12 лет.  Взялся за третью, четко понимая, что такой «долгострой» уже невозможен.

— Какие свои достижения, а они, согласитесь, есть у каждого,  вы считаете наиболее значимыми?   

— То, что в 15 лет пошел работать на стройку, и через три года стал каменщиком 4-го – самого высокого —  разряда. То, что научился с увлечением складывать не только кирпичи, но и слова,  сумел худо-бедно выучить корейский язык, короче, все то,  что давалось трудно, но вдохновенно.

— Согласны ли вы с известным изречением, что  художник должен быть голодным? 

— Мне нравится корейская поговорка: «Если ты в детстве не испытал трудностей, то их потом не купишь на за какое золото».

— Кто ваши учителя, чья поддержка в вашем профессиональном становлении оказалась для вас значимой или это исключительно ваша заслуга?   

— Все, чьи произведения довелось читать, изучать, с кем довелось общаться, работать, спорить и даже враждовать.  Они мои учителя и по сей день.

— Что вас вдохновляет и достойно ли, на ваш взгляд, оценены ваши произведения,   ваша общественная работа?  

—  Самая высокая цена, которую я получил и получаю, что-то делая, это  радость от  самой работы, от сознания, что она сделана не из-под палки, а  добровольно и от души.   Насчет оценки же  читателей скажу так: время —  самый объективный  оценщик содеянного. Подождем-с.

С какими пожеланиями вы хотели бы обратиться к молодому поколению узбекских корейцев?

—  Вобрать в себя лучшие черты корейцев вкупе со многими положительными качествами  представителей всех национальностей мира, с которыми им доведется общаться.  И тогда, может быть, им удастся избавиться от тех различных  пороков и недостатков в характере, которые были порождены  многовековой изолированностью корейской мононации и переданы  нам  по наследству.

Ким В. Н. (Ёнг Тхек) 60-е годы

НАЙТИ СЕБЯ

Автобиографическая повесть.

Глава третья.

Куда пойти учиться. Проблемы от безалаберности. Знакомство с Союзом журналистов. Дружите с китайским языком. 

Сколько бы человек ни отсутствовал, проходит какое-то время после возвращения и будто никуда не уезжал. Конечно, многое изменилось, но эти изменения предполагались, так что удивляться особо нечему. Скорее было бы странно, если все оставалось как прежде: в такое место уж точно не стоило возвращаться.

Мне трудно судить, как много чего понастроили в Ташкенте за два года после землетрясения, поскольку я до армии был мало знаком с городом. Говорили, что эпицентр стихийного бедствия отстроили полностью заново: вместо глинобитных домов и дувалов (дувал – глиняный забор по узбекски) выросли современные  здания. Но лучше всего мне судить по знакомому жилому массиву Чиланзар: микрорайон, который при мне насчитывал  всего семь кварталов,  увеличился до двадцати. Рядом с кирпичными зданиями, словно грибы, выросли однотипные  панельные хрущевки. Городской пейзаж изобиловал строительными кранами, снующими взад-вперед панелевозами и грузовиками. Вся страна помогала восстанавливать Ташкент, и в этом смысле землетрясение убедительно подтверждало поговорку, что нет худа без добра.

Итак, армия уходила в прошлое, а настоящее требовало  определенности. Ясно было одно – надо учиться. Правда, горький опыт пребывания студентом «политеха» вызывал опасение.  Тем более, что об этом  мне напомнили самым неожиданным образом. Когда я пошел в военкомат становиться на учет, всех «дембилей» построили во дворе в две шеренги, и перед нами стали выступать «зазывалы» — представители отдела кадров предприятий и строек.  И, представьте себе, среди них оказался  начальник ОК  моего родного стройуправления.  Я уже говорил, что это был  военный в отставке, но не помню, чтобы  упоминал о его росте. Потому что сам не знал, ибо видел его всегда сидящим за большим столом.  Так вот, оказывается, рост отставника  тянул под два метра, и он возвышался над нами как Гаргантюа и, конечно, сумел высмотреть  меня, хотя  я стоял во второй шеренге и старался ужаться, как можно сильнее.  Его гулкий голос  по мере хождения  туда-сюда, то удалялся, то приближался, пока не зазвучал  прямо надо мной:

— Ваша фамилия случайно не Ким?

Скрываться дальше не имело смысла. Я поднял голову:

— Да, Ким. Как вы угадали?

— Куда же ты, сукин сын, подевался?  — развел он ладони, как отец, встречающий  блудного сына. – Мы тебя по всему Ташкенту искали, а ты, оказывается, в армии служил…

— А вы разве против того, чтобы я отдавал долг родине.

Этими словами я хотел дать понять, что дискуссия окончена. Но не тут-то было. Тренированным голосом  старый вояка велел мне выйти из строя, и я, еще не остывший от армии, почти машинально выполнил  его команду.

— Вот перед вами  товарищ Ким, который работал в нашем стройуправлении и получил направление в институт.  Теперь отслужил в армии, снова будет работать у нас и учиться. Для этого мы создаем все условия, у нас очень хорошие общежития, столовые. Сам товарищ Ким подтвердит, как у нас относятся к молодым кадрам.

Произнося эти слова, он несколько раз касался ладонью  моего загривка. Со стороны это могло показаться дружеским похлопыванием, но я так не чувствовал. Уж больно шлепки были увесистыми. Это он так изображал заботливого кадровика, а я непослушного, но любимого работника.  На этих ролях и расстались, и на стройку «любимый работник», конечно, не вернулся.

Мое решение стать журналистом было твердым и однозначным. Поэтому вознамерился податься на филфак,  хотя, если честно,  не очень-то тянуло на этот «девчачий» факультет.  И вот в начале июля  я с белой папкой в подмышках смешался с толпой абитуриентов  ТашГУ.  Документы принимали в большом фойе: вдоль стен стояли столы, на них таблички с указанием факультета.  И мои глаза сразу зацепились  за название «Ф-т журналистики».  Странно, но я не знал, что в ТашГУ  есть такой факультет. Оказывается, он  открылся  всего год назад.

Ноги сами понесли к этому столу. Когда подошла моя очередь, принимавший документы парень, спросил:

— А опубликованные работы есть?

— Нет, — ответил я, уверенный, что правильно понимаю его вопрос: он имеет в виду  рассказы или повести.

— Э-э, тогда не пойдет, — и папка, ее даже не раскрывали,  вернулась в мои руки.

Обескураженный, я отошел в сторону и оглянулся. За мной стояла юная узбечка. Интересно, а какие у нее могут быть напечатанные работы?

Ей, как я понял, задали тот же вопрос на узбекском языке. Она закивала головой – «бор, бор» (бор – есть) и вытащила из папки тоненькую ученическую тетрадь. Я, страшно заинтересованный, пододвинулся поближе.  На страницах в клетку были наклеены маленькие газетные вырезки. И тут только до меня дошло, что имелось в виду, когда спрашивали о напечатанных работах.

А я, балда эдакая,  не сохранял  свои газетные материалы. Забегая вперед, скажу, что  не сохранял и в дальнейшем, хотя  рядом были бережливые коллеги, на которых хотелось походить. Но, увы, для этого надо переделать характер, а это не под силу каждому. А  как было бы здорово сейчас иметь под рукой свои напечатанные материалы, которые навеяли бы сразу кучу воспоминаний. Впрочем, что горевать  о не содеянном. Достаточно того, что я уже горько пожалел о своей  безалаберности  тогда.  Причем, это была вторая промашка. А первая была в том, что, уходя из армии  в запас, я не удосужился взять комсомольскую  характеристику. Правда, из части  мне ее выслали сразу.   А как быть с вырезками? Не было уверенности, что  редакция окружной военной газеты «Во славу Родины»  охотно  откликнется на мою просьбу и готова просеять  сотни страниц, чтобы найти заметки  автора «В. Кима» и выслать заказной бандеролью.

Вряд ли кто будет спорить с моим утверждением, что безалаберность есть черта отрицательная. И самовосхваление – тоже. Но именно самовосхваление оказалось спасительным для моей безалаберности. Вкупе с  аккуратностью  брата по имени Игнат, который все мои армейские письма собирал в стопки и перевязывал ниточкой. Усекли? В этих письмах должны были быть мои газетные вырезки, которые я посылал Игнату, чтобы похвастаться. И они оказались там,  в количестве трех штук. Самый большой из них – репортаж с  учений, где я тогда чуть не обварил  генералов. Дело в том, что в химбате были  самые настоящие душевые установки, установленные на базе автомашины ГАЗ-59. Расчетом одной из них я как раз командовал,   когда группа старших офицеров решила искупаться в полевых условиях. Все шло нормально, пока кто-то не высунулся из палатки и  не попросил  — поддай, мол,  пару, сынок. Я  крутанул  вентиль, видимо, слишком сильно, и горячий пар мигом выгнал из палатки  голых командиров.

Конечно, я написал в газету не об этом, хотя данный эпизод скрасил бы любой репортаж.  Второй материал  был так себе, а вот на третьем  стоит остановиться подробней.

В августе 66-го, как известно,  в Ташкенте было землетрясение.  Я тогда написал письмо министру обороны, что, как опытный каменщик, готов в составе стройбата ехать  на восстановление родного разрушенного города. Мне пришел ответ, где отеческим тоном увещевали служить исправно на прежнем месте, а страна, мол,  сделает все, чтобы залечить раны, нанесенные стихийным бедствием.  Через год я послал в редакцию материал, озаглавив его «Как ты там, Ташкент?», за что получил особую благодарность заведующего отделом и повышенный гонорар.

С найденными материалами я опять направился в приемную комиссию. И здесь меня ждал новый удар в виде объявления, которое гласило:

«Всем абитуриентам, сдающим документы на журфак,  необходимо получить направление от Союза журналистов СССР, которое находится   по адресу: ул. Навои, 30, каб. 402.  При собеседовании иметь при себе творческие  публикации».

Я поехал в указанное здание, поднялся на 4-й этаж, выстоял небольшую очередь и зашел в кабинет. Зампредседателя Союза журналистов Миркабулов, с которым судьба меня сведет еще раз,  посмотрел мои публикации,  покачал головой и с явным сочувствием   выдохнул:

— Мало публикаций, урток Ким, так что по ним мы не можем судить о вашем творческом потенциале.

Мне ничего не оставалось, как забрать свои вырезки и выйти в коридор. Мимо меня в кабинет прошмыгнула девчонка и вскоре выскочила, радостно вертя в руке бумажку. Это взбесило меня,  и я,  отодвинув какого-то школяра в очках, снова зашел к зампреду.

— Что-то забыли? – спросил хозяин кабинета.

— Да, забыл. Забыл сказать, что к выдаче направлений вы подходите формально.   Вот только что вышла девчонка, что она знает о журналистике? А я три года пахал на стройке, учился в политехническом институте, служил в армии и только после всего этого понял, что хочу стать журналистом. Вы должны дать мне направление.

Зампред, без всяких слов,  тут же вписал в бланк мое имя, расписался и протянул мне:

— Желаю удачи, молодой человек.

Надо было сдавать четыре экзамена – сочинение, литературу устную, историю и иностранный язык.  Последний не в счет, поскольку в моем аттестате  по нему прочерк, а такие абитуриенты, сказали, проходят без экзамена. Из трех оставшихся предметов меня, как вы догадались, беспокоило сочинение. Конкретно – правописание русского языка.  Хотя я целый год в армии носился с учебником русского языка, как хунвейбин с цитатником Мао, мне самому было трудно судить о своем продвижении вперед.

Чтобы не попасть впросак   с темами сочинений я прибег к уже однажды апробированному опыту и приготовил кучу домашних заготовок. Политическая, экономическая, социальная обстановка разных веков, исторические события до и после написания книги, типичные образы дворян, и крестьян, высказывания литературных критиков и иных великих людей, словом, целый набор цветных стекляшек, из которых можно склеить панно – фон сочинения. И никаких сложносочиненных и сложноподчиненных предложений. Язык должен быть прост и доходчив.

Человек предполагает, а судьба располагает.  Твердо решив выбрать самую простую тему – а что может быть проще образа героя из классического произведения? – я в последний момент поступил по-другому. Как часто  бывало в жизни:  разум говорит – делай, как все, но душа жаждет риска. Вот я и выбрал свободную тему о выборе жизненной цели.

Первые полчаса я сидел неподвижно. В голове творился полный хаос и потому не знал, с чего начать.   Среди  пары сотен абитуриентов (сочинение было общим  для   филфака и журфака) был еще один кореец, несомненно, мой   будущий коллега. Я так решил, поскольку в аудиторию он вошел с внушительным фотоаппаратом на груди. Роста он был среднего, худощавый, чем-то напоминал индейца из-за длинных черных волос. Щелкал фотоаппаратом беспрерывно, даже когда экзамен начался, он, укрывшись за внушительным кофром, вел свою фотоохоту. Одной из экзаменаторш это надоело, она велела ему немедленно прекратить.  На что  Олег Цой (о нем я еще расскажу попозже) отреагировал примечательной фразой: «Это же для истории, не понимаете что ли…».

Рядом со мной сидел русский парень, который тоже вывел меня из оцепенения тем, что притащил на экзамен бутылку кваса, которая выстрелила  спустя где-то час.  Он еще предложил мне утолить жажду, но  не помню, чтобы я принял его предложение. Потому что уже лихорадочно воплощал на листке свое понимание смысла жизни, выбора цели и тому подобное. Так что в памяти о том экзамене остались лишь два момента – кореец с фотоаппаратом и русак с квасом.

Потом в моей жизни будет немало порывов вдохновения, когда  ты словно порхаешь над гладью белой бумаги, и все тебе удается. Но никогда я не испытывал  большего неистовства и торжества своим умением излагать мысли, как в тот далекий летний день экзамена по сочинению. А потом, опустошенный, сидел до самого конца, еще и еще раз  вылизывая глазами  каждое слово и каждое предложение.

Двое суток ожидания результата экзамена казались вечностью. Снова и снова я  восстанавливал в памяти целые куски сочинения, чтобы еще и еще раз убедить себя, что все написано, не просто хорошо, а замечательно.  И  этими заклинаниями отгонял мысль о возможном провале.  Иногда в минуты отрезвления, четко представив жирную двойку, я сжимал зубы и говорил себе – ну и черт с ней. Как ни странно, но ни разу не пожалел, что изменил своему первоначальному плану написания сочинения, когда можно было аккуратно склеить какой-нибудь литературный образ выверенными домашними заготовками.

А теперь представьте мое удивление и негодование, когда мне действительно поставили «неуд».  Причем результаты экзамена  абитуриенты узнавали в страшной толчее – все пытались прорваться к секретарю, принимавшему в свое время документы. Наконец и я узрел его, вернее, он меня, и показал два пальца. При этом сочувственно покачал головой.

Сначала я подумал, что он имеет в виду кого-то другого, но, когда  понял, что это он  МНЕ  показывает два пальца, которые  означали не ликующую викторию, а позорный афронт, дыхание замерло у меня в груди. Я вынырнул из толпы, оглушенный горькой новостью. Все померкло, и все потеряло смысл. Но в глубине души тоненький голосок пропищал – тебе надо увидеть свое сочинение. Ты должен своими глазами убедиться, что тебе  действительно поставили «два». (Странно, что в минуты  своего  фиаско я обращаюсь к себе в третьем лице, что на корейском языке означает наивысшую степень самоуничижения).

Я снова пробрался к столу секретаря.

— Документы хочешь забрать? – спросил он с готовностью.

— Нет, я хочу посмотреть свое сочинение.

— Апелляция будет после пяти часов. Время потеряешь,  братан. В пединституте сейчас недобор…

Но я его не слушал. Я хотел, я жаждал апелляции.

Но в тот день после пяти никто так и не вынес  наших сочинений. Сказали, отложили на завтра. На другой день жаждущих апелляции оказалось всего несколько абитуриентов. Другие неудачники еще надеялись заскочить на студенческую ладью в других вузах, где был недобор.

И вот после томительных часов ожидания мне выдали на руки мое сочинение. Я раскрыл  его и обомлел. Строчки целых абзацев были подчеркнуты красным карандашом, и в самом конце категорическое утверждение – «сочинение не отвечает теме». И жирная двойка.

Ну, это уже слишком! Я писал на свободную тему, свое видение этой темы, и оно не отвечает теме? С минуту я сидел, закрыв глаза, потому что от ярости  все равно ничего не видел. Чуть успокоившись,  решил подсчитать ошибки. Их оказалось всего две – пропустил запятую и вместо твердого знака   написал мягкий.

— Так, что у вас, молодой человек? – тон представителя апелляционной комиссии был доброжелателен. Да и сама интеллигентная внешность  мужчины средних лет внушала симпатию.

Я протянул ему сочинение. Он профессионально быстро просмотрел его и предложил:

— Давайте, я поставлю вам удовлетворительно.

— За что удовлетворительно? – Я старался смотреть ему прямо в глаза. – Вроде нет серьезных ошибок…

— Это вам так кажется, что нет, — тонко улыбнулся интеллигент и, глянув мельком на  страницу, спросил: — «Не» с деепричастиями как пишется?

— Всегда раздельно, — мгновенно ответил я. На правилах ты меня  не поймаешь, не зря протаскал  целый год  учебник за пазухой.

— А у вас ни раздельно, ни вместе, — не допускающим возражения голосом констатировал он. – Это ошибка.

Видимо, мой растерянный вид растрогал преподавателя, судя по его мягкому предложению:

— Соглашайтесь, на «удовлетворительно», молодой человек.

— Хорошо, — выдавил я из себя вместе с огромным вздохом облегчения.

Через много лет  братишка моего товарища и коллеги Брутта Кима  на вступительном экзамене по сочинению получил «два». Брутт пошел с ним на апелляцию. В те времена к журналистам относились с пиететом, так что он быстро добился выдачи сочинения. Просмотрев его, нашел зацепку, что дало ему повод заявить на комиссии:

— Да ваш экзаменатор сам не знает русского языка!

— С чего вы взяли? – возмутился  председатель. – Товарищ  Акбаров является доцентом, уже много лет преподает русский в институте.

— Да потому что слово «перипетия» было написано  правильно, а ваш доцент исправил  «и» на «е».

Начался спор, который тут же прервал председатель:

— Чего мы спорим, принесите-ка орфографический словарь.

Он быстро нашел нужное слово, вздохнул,  и без всякого резюме велел:

— Поставьте тройку.

Такие дела. А ведь юноше, написавшему в сочинении такие слова, как «жизненные перипетии привели меня в ваш институт, заставив понять, что это именно та специальность, к которой я тяготею», можно сделать хорошую скидку на грамотность.

Следующим экзаменом была литература устная. И здесь я впервые столкнулся с конкурентами. Олега Цоя не было видно, наверное, срезался на сочинении. Не было и «квасника».  Зато была девушка, та самая, что  в Союзе журналистов получала направление и своим юным видом дала мне  повод вернуться назад и качать свои права.  Уже потом  я узнал, что, ее зовут Наташа Смирнова, окончила школу в Бухаре с золотой медалью. Но, видать, золото ее было все-таки провинциальной пробы, раз не могла первый экзамен сдать на «отлично» и сразу быть зачисленной. Она пошла на штурм в числе первых.

Мое внимание  привлек  русский парень могучего телосложения. Он оказался моим тезкой, тоже отслужил  армию,  родом с Волги. Мы курили с ним на просторной лестничной площадке перед обитой черным дерматином  дверью, за которой должна была решаться наша судьба. Вот дверь открылась и выпустила Наташу Смирнову, которая вертела в руках экзаменационный лист и, счастливо смеясь, стала рассказывать, как лихо отвечала на вопросы.

— И что получила?

— Конечно, пять!

Володя Жуков искоса посмотрел на нее и процедил сквозь зубы:

— И эта лахудра поступит, а мы окажемся аутсайдерами.

Нет, мы оба успешно сдали этот экзамен. Я получил даже «четверку» и, полагаю, не, столько за знания, а сколько за  литературный слог. Ведь, тренируясь дома над тем или иным ответом, я старался, как можно чаще  ввертывать разные изысканные обороты, которые специально выписывал и заучивал.

Экзамен по истории поставил меня перед выбором – воспользоваться блатом или нет. Сегодня я даже не задумался бы об этом, но тогда… Прав Пушкин,  «души прекрасные порывы» бывают в человеке до поры до времени, то есть в юности. Словом, старший брат, а я говорил, что он  работал на кафедре истории КПСС ТашГУ, предупредил, что среди экзаменаторов будет некий Рахимов, который может помочь в случае чего.

Мне попался счастливый билет – на все три вопроса у меня был  блестящий ответ, но ноги сами понесли к коллеге брата.  Никогда и никому  не рассказывал об этом своем первом грехопадении, но и особо не мучился этим, ибо, то была не помощь, а скорее страховка.  Так что, пятерку, можно сказать, я заслужил  честно.

На этом мои экзаменационные страсти заканчивались, поскольку, как уже было сказано,  тем, кто не изучал в школе иностранного языка, будут зачитывать его автоматом по среднему баллу за три сданных экзамена. У меня выходила «четверка», и со своим производственным стажем, армией я был вне конкуренции. Но, как у нас водится, в последний момент объявили, что  иностранный сдают все.  Как это претворялось в жизнь, я описал через много лет в своем очерке «Там, где плачет жаворонок»:

Спустя пятнадцать лет после жизни в Харбине я поступал в Ташкентский университет на факультет журналистики. Вначале объявили – те, кто в школе не изучал иностранный язык, сдавать по нему экзамен не будут. Потом, как у нас часто бывало в Союзе, последовало совершенно противоположное указание — сдавать.  Сами преподаватели понимали, что указание это идиотское и поэтому подготовили экзаменационные билеты с самой, что ни на есть, облегченной программой. Май нейм ис Пит и т.д.  Текст я кое-как перевел с помощью соседки и  корейскими буквами запечатлел орфографию. Пожилая женщина-экзаменатор осталась довольна, но, понятное дело, мои знания, если и тянули на «удовлетворительно», то с большой натяжкой. Но я  так был возмущен  этим  нежданным «удом», что нагло заявил:

— Что ж, сразу троечку-то?  Подкиньте балл за то, что я  знаю еще один иностранный язык.

— А какой язык вы еще знаете? – с акцентом на слово «еще» спросила «англичанка».

— Корейский, — мой ответ был полон достоинства.

— Так это же ваш родной язык.

Ее довод, конечно, был убийственный. Но я не растерялся:

— Тогда русский.

— Э, нет. Русский —  это ваш второй родной язык. Вот если бы действительно какой-нибудь иностранный…

— Немного знаю китайский, — моя скромность имела под собой основательную почву.

— Да? — оживилась  экзаменатор. – А японский не знаете? Он, говорят, схож с китайским.

— Нет, нет, — ответил я. – Иероглифы схожи, а языки совсем разные. По-китайски, скажем, «хорошо» это «хо», а по-японски будет  «еку».

— Как интересно, — заметила «англичанка». — Знаете что, я сейчас позову Игоря  Витальевича, он у нас китаевед. Интересно послушать, как вы будете говорить по-китайски…

— Стоит ли отвлекать занятого человека, — запоздало бросил я ей вдогонку, но она уже исчезла за дверью.

За то короткое время, что мне было отпущено, я  бросился лихорадочно вылавливать из памяти полузабытые китайские слова.  Улов оказался небогатым – одни коротенькие слова, скорее всего, нехорошего содержания и ни одного цельного предложения. Мои попытки что-то сочинить прервал  худощавый мужчина  интеллигентного вида, появившийся в дверях вслед за  настырной «англичанкой». С порога он устремил на меня взгляд, полный  любопытства, и тут же выпалил длинную  фразу на китайском языке. Я, конечно, ничего не понял,  но с детства знакомая речь с характерным китайским прононсом,  словно отмычка, открыла кладовую памяти. И из моего рта полились слова, вполне связанные между собой, но лишенные смысла для меня и, боюсь, для китаеведа тоже. Он изумленно стащил с глаз очки и спросил: «Ты откуда?». Вопрос был задан на русском, и я, естественно, ответил на этом же языке:

— В детстве довелось жить в Харбине, и вот англичанка решила, что я знаю китайский язык.

— Ты жил в Харбине? В каком году?

Я не знаю, как Игорь Витальевич  оказался в Китае. Возможно, с родителями – белоэмигрантами или служащими КВЖД,*  не сумевшими вовремя уехать на родину. Но знаю точно, что жизнь на чужбине нелегка.  И поэтому трогательными были и  светлая улыбка на лице пожилого китаеведа, и помолодевшие от воспоминаний глаза, когда я рассказывал ему про реку Сунгари и  универмаг Чурина. Благословенна страна, которую помнят добром!

 Полчаса мы вспоминали далекий китайский город, где мой собеседник провел свою молодость. А потом он спросил о моих проблемах и попросил «англичанку» поставить мне «хор».

Помню, когда поступал до армии в политехнический институт, то итоги конкурса передавались по радио. Список первокурсников ПГС (промышленно-гражданского строительства) стройфака начиналась с моей фамилии, и это не могло вызвать чувства гордости. Но, увы, первый оказался даже не последним. Вообще никем. Памятуя о том фиаско, я отгонял горделивую мысль, что я первый кореец, который окончит очный факультет журналистики ТашГУ.  Как мой старший брат Павел, который в далеком 1936 году, за год до переселения корейцев из Дальнего Востока в Среднюю Азию, 16-летним юношей приехал в Ташкент и поступил в пединститут. И вновь жизнь распорядилась по-своему: через год  я перевелся на вечерний факультет. Но это не так существенно, главное, журналистика стала моей профессией.

 Снова студент. День рождения Кудрата. Танки идут по Праге. На хлопке.  

Первый день занятий в ТашГУ запомнился тем, что он начался в новом здании, построенном в Вузгородке. Белоснежный четырехэтажный корпус представлял собой букву «Ш»: основание являло собой фасад с тремя широкими двустворчатыми стеклянными дверями, за которыми от правого края до левого простиралось просторное фойе. Сами факультеты располагались в ножках-отсеках. Помимо учебных классов  были лекционные аудитории вместимостью до трехсот студентов. Длинные полукруглые ряды столов террасами спускались к кафедре:  такие вузовские помещения   доводилось видеть разве что в кинофильмах.

Под стать внушительному учебному корпусу был и площадка перед ним, на которой и состоялся митинг, посвященный началу нового учебного года. Кто-то сфотографировал нашу группу, и снимок потом появился на первой странице  многотиражки «Ташкентский университет».

Факультет журналистики  занимал первый этаж правого отсека. Поскольку в его рядах насчитывалось всего два курса, то особого впечатления и шума он не производил. Всего в моей группе оказалось  двадцать пять человек. Парней больше, чем девушек. При этом число «дембилей» было внушительным – семеро. Наличие представителей местной национальности не удивляло, потому что они оканчивали русскоязычную школу. Тогда это было в ходу среди узбекской интеллигенции.  А вот корейцы были представлены в моем единственном лице.

На втором курсе учились довольно известные личности – Рахимов, который снимался в фильме «Влюбленные», Светлакова – член олимпийской сборной по волейболу, Данилов – игрок сборной республики по баскетболу. Правда, увидел я их только во время  зимней сессии.

Среди моих сокурсников таких  личностей не значилось. Но был сынки —  отец  Кудрата Эрназарова был деканом нашего факультета, а отец  Саши Букреева – полковником авиации.

Все в группе не скрывали своей гордости: ведь мы не просто студенты университета, а студенты  факультета журналистики. Рейтинг этой профессии  тогда был очень высок, имена многих репортеров, спецкоров и очеркистов широко известны. Кто не слышал песню про «трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете», или не видел фильма «Журналист»? Как же не гордиться тем, что и моя персона отныне приобщилась к этому славному племени.  Пусть пока в качестве ученика, но пройдет какое-то время, и, кто знает, может и я стану полноправным членом союза журналистов. Откуда мне  было знать тогда, что никакой факультет журналистики мира не научит меня писать, что этому я должен научиться сам. Для понимания этой простой истины  понадобится целый учебный год, изобиловавший различными поучительными эпизодами.

Через неделю особо неутомительных  занятий состоялось первое собрание курса, на котором предстояло нам избрать старосту, комсорга и профорга. До этого по моей инициативе все семь «дембилей»  договорились между собой зажать «салаг», чтобы соблюдали дисциплину. И договорились,  кого куда выдвинуть. Все получилось так, как планировали: Коля Колбин стал старостой, Владимир Жуков – комсоргом, а я, ваш покорный слуга, профоргом. О своей большевистской инициативе я еще пожалею, но тогда мною владела эйфория подмастерья, приобщившегося к любимому делу.

Сентябрь 68-го подарил нам еще одно событие. В Ташкенте проводилась традиционная конференция писателей стран Азии, Африки и Латинской Америки. Чтобы заполнить зал, весь журфак сорвали  с занятий, и мы, сияющие от значимости своего участие в таком важном мероприятии,   добывали автографы знаменитых поэтов и писателей,  горячо аплодировали докладчикам и живо обсуждали  каждый шаг происходящего. И тут, не знаю кому, пришла в голову идея – пригласить на день рождения Кудрата поэта Евгения Евтушенко. А именины сына декана, куда был приглашены многие сокурсники,  совпали как раз  со вторым днем конференции.

Как ни удивительно, но Евтушенко пришел. И не один, а в сопровождении тогдашнего собкора «Комсомольской правды» Равиля Биктагирова и двух девиц довольно свободного поведения. Так получилось, что я оказался рядом со знаменитым поэтом и мог не только с близкого расстояния наблюдать за ним, но и слышать его негромкие реплики и замечания. Пил он только водку, причем, из фужера. И запивал пивом, для которого приспособил узкую хрустальную вазу. Огненную воду он опрокидывал одним махом, а жидкий хлеб вливал большими жадными глотками. Отец Кудрата заглянул в комнату на минутку, лицо его было чуть встревоженным, от чего улыбка, когда он здоровался со скандальным поэтом, выглядела, как говорится, кривой. Его, конечно, представили по полной форме – декан, доктор наук, профессор, на что  Евтушенко, поскреб затылок и съерничал:  «О-го, с какими умными людьми приходится общаться». В какой-то момент уважаемый гость стал целовать в губы одну из своих спутниц. А потом глянул на нас и пробормотал: «Какие мы все запуганные. Даже целоваться при всех боимся!». Но самое интересное произошло, когда поэта попросили почитать стихи. Одно, второе, третье… Но всем хотелось запретного плода, и Евтушенко выдал. Предварив декламацию такими словами, что, мол,  это стихотворение он недавно читал в политехническом, и после встречи одна из студенток встала и сказала – нас здесь двести восемь и ни одного «стукача».  А потом начал читать:

Танки  идут по Праге,

Танки идут по правде.

Не по газетной «Правде»

Танки идут по Праге.

А в танках сидят солдаты,

Тычутся носом сопливым…

И так далее. И концовка:

Русским танком раздавлен

Русский писатель в Праге.

Мы, конечно, бурно зааплодировали. Кроме Наташи Смирновой.  И поэт это заметил.

— А вам, девушка, не понравилось?

— Понравилось, — сдержанно ответила Наташа. – По форме. А по содержанию нет.

— Вот как, — длинное лицо Евтушенко вытянулось больше. – Значит,  одобряете ввод танков в Прагу?

— А почему я должна не одобрять решение нашего правительства?

— Ну-ну, — и лицо поэта поскучнело, а весь вид говорил, с какими птенцами приходится иметь дело.

А мне тогда стало стыдно. За свои бурные аплодисменты, за свою неустойчивость перед  авторитетом. Права или неправа Наташа это другой вопрос, главное, она имеет свое мнение и умеет его отстаивать.

Много лет прошло, а эта сцена так и стоит перед глазами. Изрядно нагрузившийся  поэт, взасос целовавший своих потрепанных спутниц, и юная Наташа с русой косой и белой блузке – яркое воплощение  комсомолки, медалистки, спортсменки. Впору было мне тогда задать вопрос — и почему она полезла в такую продажную профессию, как журналистика?  Но я тогда не задавал такого вопроса даже себе.

Описывая студенческую жизнь в Узбекистане, никак не избежать хлопковой темы. Потому что в 60-70-е  годы   «белая  страда» задевала большую часть населения. Сельчан само собой, их детей разумеется, потом обязательно студентов, учащихся техникумов и училищ. И рабочих, строителей, служащих. Кого на месяц-два, кого раз в неделю. По выходным дням сотни автобусов вывозили  на поля «добровольных» помощников. Слово «добровольных» взято в кавычки потому, что оно употребляется в паре  со словом «принудительно». И это правда. В праздничной демонстрации, в выборах, в субботниках и еще в десятках мероприятиях каждый вроде бы участвует добровольно. Но попробуй не участвовать?

Нормальный здоровый  студент не будет изворачиваться от выезда на хлопок. Как-никак едут все, так что будет весело и интересно. С другой стороны, годы молодые, хочется себя проверить и утвердиться. Потому что учеба, выпивка, споры, драка – это одна сторона состязания. Работа – другая сторона, которая, может, перевешивает все остальное, поскольку это, по сути, есть главное в жизни.

Большую часть столичных студентов вывозили в Сырдарьинскую область, где в то время шло обширное освоение Голодной степи. В целинных совхозах не хватало людей,  так что без посторонней помощи хлопкоробы никак не могли обойтись. Для приезжих были специально построены одноэтажные бараки из бетонных плит. Внутри деревянные нары в один или в два яруса. Отопления не предусматривалось, так как студентов обычно держали до ноябрьских праздников, после которых начинались настоящие холода. Каждый должен был прихватить с собой одеяло и матрац, если к нему добавить  еще и раскладушку, то можно сказать, что хорошо устроился.

Хотя работа считается важной часть человеческой жизни, писать о ней скучновато. Или не хватает таланта изобразить производственный процесс занимательно. А все потому, как мне кажется, из-за автоматизма действий, особенно, если работа самая, что ни на есть, неквалифицированная. Бери больше – кидай дальше.  Но и здесь, если человек подойдет к делу изобретательно, могут быть интересные моменты. В Корее, например, я видел, и сам пробовал, перекидывать землю  одной лопатой ВТРОЕМ. Один втыкает штыковку в землю, двое тянут за концы веревок, которая привязана к основанию черенка. Очень эффективно и нисколько не устаешь.

Но что придумаешь на сборе хлопка, где просто надо шевелить руками. Когда на утреннем разводе песочили отстающих «хлопкорабов», то это были, как правило,  худосочные умники-очкарики,  чаще глотавшие библиотечную пыль, нежели пыль подворотен. Их, естественно, не было жалко, они вызывали не сочувствие, а недоумение. Как   ты не можешь справиться с дневным заданием, когда девчонки, особенно, узбечки, выросшие на селе, собирают по полторы-две нормы. Конечно, они не жалеют рук: обеими ладонями они просто-напросто обдирают куст от основания до макушки. Были хитрецы, которые «солили» свой сбор, то есть обсыпали  содержимое фартука землей. А одна сокурсница, фамилию ее называть не буду, подбирая с грядки опавший хлопок, обязательно вминала туда комочек почвы. Вроде одинаковые по объему фартуки, а у нее весит в полтора-два раза больше.

Вначале страды, когда еще водились деньги и не оскудел взятый из дома припас, мы частенько выпивали. Интересно, что такие мероприятия четко рассаживают всех по своим местам. Кто где сидит, кто разливает, и  кому, в какой очереди, наливают, кто произносит первый тост, кто бежит за добавкой, кто убирает после посиделки. Человеческий коллектив та же стая, и каждый  бьется за достойное место. Володя Жуков, и по своему 105-килограммовому облику и повадкам  был за вожака, рядом с ним тоже весомые товарищи, салаги и хлюпики с краю. Были и такие, я их называю жлобами, кто с самого начала не примкнул к нашему веселью, но их единицы и не о них речь. Сам я никогда жлобом не был, и никогда не понимал и не принимал их.

Мое место рядом с атаманом, мне часто достается, вернее, я часто беру на себя роль тамады за столом. Рядом со мной Лутфулла Кабиров, вчерашний школьник, мы с ним потом сильно сдружимся, а тогда он изо всех сил старался показать себя бывалым парнем. Помню, когда на столе появился шмат сала, кто-то пошутил – а узбеки, наверное, его не едят. Все взоры, естественно, скрестились на Лутфулле. Он задиристо вскинул голову – кто сказал, что не едят? И ел, и пил, хотя было видно, что ни вино, ни сало не доставляли ему особенного удовольствия.

С краю сидит Слава Гребенюк, сын писателя и  сильно смущается этого обстоятельства. Может, ему кажется, что все думают – ага, знаем, как дети знаменитостей поступают в престижный вуз. Со Славой я тоже сойдусь близко, прочитаю много книг из его богатой  домашней библиотеки. Буду сильно уважать его за начитанность, и в то же время невольно презирать и жалеть за неприспособленность к жизни. Он был наивен и чист как дитя. Вот такой пример. Как-то  ближе к окончанию первого курса я, Лутфулла и Слава поехали на рыбалку. В ожидании обратного поезда сидим на скамейке перед зданием железнодорожной станции Мехнат. Рядом лужа, в которой плещутся утки.  Конец долгого удачного воскресного дня, прохлада и отсутствие  летающих кровососов, характерные пересвисты ласточек, чертящих ясное небо, неторопливый говор женщин-соседок – все это отключило меня от действительности, и я пребывал  в счастливом весеннем томлении. И вдруг Слава толкает меня  в бок – Володя, смотри, утка утку топит! Я глянул, хотел объяснить, что происходит, но смех соседок пресек мое благое намерение.

— Да не топит, Слава. Это они так, играются…

— Как не топит? Смотри, смотри, опять за шею схватил и…

Тут он умолк, видимо, до него что-то дошло. Потом мы в поезде не только объяснили ему, что к чему,  но и все время шутили – смотри, Слава, муха муху душит!

 Уже потом на многодневной рыбалке я убедился, в каких ужасающе тепличных условиях рос мой однокурсник.  Ему было опасно поручать колку дров – вдруг поранит ногу, он никогда не чистил рыбу, не говоря уже о приготовлении ухи. Но, что понравилось, он хотел всему этому научиться. Тут, конечно, в свое время мог бы помочь отец, выросший в  Сибири и прошедший суровую школу жизни. Не знаю, почему этого не случилось, но для меня это было уроком, как не надо воспитывать  сына.

Кстати, журналистом Слава все-таки стал, хотя для многих моих сокурсников эта профессия оказалась не по зубам. О них даже нечего и рассказывать. Разве что, как пили вместе.

Пить водку для меня всегда было неприятно. Но  привлекал сам процесс пития, ощущение своей слитности с компанией, желание  в кругу  друзей выплеснуть клокочущую в душе  энергию. Мы громко спорили о чем-то, что казалось нам важным в тот момент, хотя не могли бы вспомнить тему спора утром. Обижались на непонимание и клялись в верности идеалам. Конечно, можно было не принимать участия в этих пирушках, лежать и мирно читать книгу или писать стихи, но что поделать, если у меня на роду написано вести себя именно так, по-компанейски.

Через неделю домашние припасы кончились, и на закуску не оставалось ничего кроме хлеба и лука.

— Неужели ни у кого нет больше жрачки? – спросил Жуков. Он мог так спросить,  поскольку  был «общежитейским» и,  естественно,  у него-то с самого начала ничего и не было.

— Все подъели, — радостно оповестил Лутфулла и постучал по чемодану, который мы использовали в качестве стола. – Может здесь что-то есть…

— А чей это чемодан?

— Мишки Егорова.

— А где он?

— У девчат на гитаре бренчит. Может, без него вскроем?

— Открывай.

Щелкнули замки, крышку откинули, и перед нашим взором открылось нутро чемодана, набитое разными съестными припасами. Колбаса, ветчина, копченые куры, консервы, сгущенное молоко, печенье, конфеты – чего только не было.

— Вот сволочь, а? – Жуков обвел всех взглядом,  как бы предупреждая, не дай, Бог, если  кто-то тоже зажал продукты. – Саша Букреев, ты ведь друг  Мишки, иди и приведи его. Но ничего не говори ему.

Мы закрыли чемодан в радостном предвкушении спектакля, в котором зло, а в данном случае нехороший поступок товарища, будет наказано законным презрением.  Но все получилось иначе. Миша сам обомлел при виде содержимого своего чемодана.

— Ребята, честное, слово, я не знал. Богом клянусь, не знал, — он чуть не плакал. – Конечно, ешьте, разговоров нет, разве я стал бы это прятать от всех.

Трудно было поверить в искренность слов Миши. А с другой стороны, почему не может быть такого: ну, ел парень продукты, которые доставали ребята из своих сумок и чемоданов, а про свои  припасы даже и не подумал. Ведь он вырос в такой обеспеченной интеллигентной семье, где на такие бренные вещи, как еда, мало обращали внимание. Такова ли была суть дела  — для меня  и до сих пор загадка.

Случай с Мишиным чемоданом дошел до слуха наших сокурсниц. Может, они и раньше хотели общих посиделок, но появление энного количества вкуснятины поторопило их пригласить нас к себе. И наша  компания сломалась: одно дело лидировать среди парней и совсем другое – иметь успех  у представительниц прекрасного пола. Как часто потом в жизни мне доводилось видеть, как никчемный с мужской точки зрения  человечек умеет покорять сердца таких красавиц, которые только в мечтах попадали в наши объятия. Это, наверное, одна из величайших загадок женского сердца.

Мы жили в бараке вместе с второкурсниками.  Их было  не то пять, не то шесть человек. Естественно, отсутствовали все знаменитости, о которых я говорил выше. У нас тоже были освобожденные от хлопка, но их число было так невелико, что даже не помню, кто тогда отсутствовал.

Второкурсники занимали дальний от входа  угол барака, вели себя степенно. Наше первое и последнее приглашение присоединиться к пирушке они вежливо отклонили, и мы усмотрели в этом высокомерие. После выпивки меня так и тянуло на ссору с ними, но их вялая реакция на  мои вызывающие реплики, отбивала охоту. И потом у них был Гарик Коваль,  который замечательно  исполнял песни Высоцкого. До этого мне мало доводилось слушать их, хотя  они в огромном количестве кассет и пластинок распространились среди населения СССР.  У меня никогда не было магнитофона, да и вращался я в иной среде, но благодаря Гарику я услышал, узнал и навсегда уверовал  в талант  этого замечательного поэта и барда двадцатого века.

Верховодил второкурсниками Саша Меламед – крупный парень с широким лицом и карими умными глазами. Фамилия его была мне знакома по какому-то произведению  о евреях, хотя тогда его национальность меня мало интересовала. Но я упоминаю этот факт потому, что среди второкурсников был еще один еврей – Любовский. В отличие от Меламеда он был изгоем группы. Над ним постоянно подшучивали, причем, иногда  довольно жестоко. Меня это почему-то здорово задевало, и я все хотел придраться к шутникам. Останавливало то, что сам Любовский не обижался. Кому охота выглядеть глупо, выступая в роли не то, чтобы непрошенного, а беспричинного защитника? А главное, еврея Любовского не защищал еврей Меламед, который, мало того,  сам постоянно изгалялся над соплеменником. Это удивляло, ужасало  и унижало. Если бы кто из корейцев так посмел издеваться над корейцем в присутствии представителей других национальностей, я бы не остался в стороне и полез бы драться.

После хлопковой кампании второкурсники выпустили стенгазету, в которой была статья Меламеда в адрес  нашего курса. Написанная в духе увещевания старшего брата, она задевала своей снисходительностью – мол, петушитесь, милые первокашки, но вы еще никто. Вот когда сдадите первую сессию, пройдете через таких преподавателей, как Левина, вот тогда можно еще разговаривать с вами, как со студентами.

Наш курс тоже разразился стенгазетой – перчатку Меламеда поднял я. Уже не помню, о чем я писал, скорее всего, что-то запальчивое.  А вот концовка Сашиной статьи мне врезалась в память на всю жизнь. И по ней можно судить об общем благожелательном  тоне: «И, несмотря на вышесказанное, мы хотим завершить разговор традиционным журналистским напутствием – ни пуха, но ПЕРА!».

Вопросы — умные и тупые. Лести все возрасты покорны. К экзамену через диктант. Не все проходит, как по маслу.

И вот первая зимняя сессия. Список экзаменов начинается с предмета «Введение в литературоведение», который преподает  как  раз упомянутая грозная Левина.

На поверку это оказалась женщина средних лет  с улыбчивой внешностью, очень живая, остроумная, излучающая потоки оптимизма. Каждая лекция –  как чудесный глоток знаний. Изысканная речь, насыщенная цитатами и метафорами, стихами и пословицами, поневоле напоминала о собственном косноязычии: эта женщина побуждала  нас  учиться говорить красиво и образно. К чему собственно я стремился всегда, и потому она сразу покорила мое сердце.

Каждому человеку свойственно желание выделиться. Особенно, если он студент и сидит в переполненной аудитории, а преподаватель новенький, и все для него на одно лицо. Способов выделиться немного, и лучший из них – задать вопрос. Разумеется, вопрос должен быть умный или оригинальный, иначе тебя не  выделят или, что хуже, выделят со знаком минус. Что и  произошло с Марком Гореловым.

Тут важно сразу отметить внешность Марка, потому что, несмотря на свои двадцать два, он выглядел на все тридцать. При этом был высок и дороден. Ходил в костюме и галстуке. Его скорее можно было принять за преуспевающего доцента, чем студента. Как-то он сказал мне, что в маршрутном автобусе никогда не платит за билет.

— Как так? – удивился я. — А если спросят?

— Меня никогда не спрашивают, — простодушно признался он. – Когда водитель допытывает – кто не заплатил, я тут же повторяю за ним этот вопрос?

Я не знал, то ли восхищаться, то ли возмущаться его признанием, но в тупик он меня  поставил  точно. Быть опрятным крупным человеком и в то же время таким  мелочным.  Особых дружеских чувств он во мне не вызывал, но иногда мы общались после занятий, поскольку жили рядышком и ездили на одном транспорте. Меня тогда интересовали все  сокурсники без исключения. И вот одно из моих высказываний он решил сделать темой своего вопроса Левиной. Я как-то выразился, мол, какой парадокс  таит в себе  искусство – автор может быть каким угодно злодеем, но его талантливое творение будет жить в веках, и наоборот — никто не будет помнить бездарное произведение, как бы его создатель не был благопристоен.  Эти мысли у меня родились, когда я узнал, что великий Пушкин  был задирист, волочился за каждой юбкой, был рабски подвержен  к картежной игре и проигрывал даже крепостных. Выходит — стихи Пушкина лживы, ибо их писал человек с сомнительными достоинствами?

Вопрос вызвал целую дискуссию в аудитории. Мнение Левиной было однозначно – не важно, что за человек автор, главное – его произведение.  В самый разгар словопрений я поднял руку и спросил:

— А зачем мы тогда изучаем биографии великих писателей и поэтов?

На миг повисла тишина. Левина, видно, сразу не нашла, что ответить и потому паузу разрядила лестным для меня замечанием:

— Наконец-то я услышала хоть один умный вопрос.

О, дай, Боже, всегда смущаться, когда меня хвалят.

Левиной я показался, и это отразилось на экзамене. Накануне она для всего курса учредила график очередности – кому во сколько явиться, определив на каждый ответ пятнадцать минут. Чтобы не ввалились с утра гурьбой и не теряли остатки знаний в ожидании вызова. Ничего не скажешь,  толково, впрочем, как и многое другое, что связано с евреями. Я оказался невольным виновником сбоя очереди: Левина посмотрев на мой билет, сказала – пустяковые вопросы, вы это знаете, лучше расскажите о себе. И я полчаса живописал свою жизнь в Корее, Китае, России и Узбекистане. А за дверью думали, что она меня за что-то мурыжит,  и очень удивились  моему  «отл».

Умным вопросом или ответом можно не только выделить себя, но и добиться кое-каких привилегий. Древнегреческую мифологию читала  доцент с филфака  П-ская, довольно полная, страдающая одышкой, пожилая женщина. Интереснейший предмет подавался таким   монотонным голосом, что тут же хотелось заснуть. Но страсть первокурсника записывать все, вплоть до вводных слов преподавателя типа «конечно», «собственно говоря», «вероятно» и тому подобное  выручала. А я все думал, как бы ничего не  конспектировать. И придумал.

И вот, представьте себе, в благоговейной тишине аудитории звучит  монотонный голос, все старательно скрипят перьями. Вдруг  лектор замечает, что в первокурсной семье не без урода:  один из студентов мало того, что ничего  не записывает, а всем своим видом показывает, что делать этого не намерен. Сидит, скрестив руки и откинувшись на спинку стула.

Она раз прошла мимо меня, второй раз и, наконец, спросила:

— А вы, молодой человек, почему ничего не записываете?

Я вскидываю на нее мечтательные глаза и бормочу:

— Когда слушаешь и пишешь, теряется прелесть лекции. Я потом все запишу…

— Прекрасно вас понимаю, молодой человек, — поддержала мою мысль преподавательница и поплыла дальше по волнам древнегреческой мифологии.

Записывал ли я после лекции? Как бы не так! Потому что эта мифология и до университета  сидела в моих печенках. Спросите меня, из-за чего началась троянская война. Вы думаете из-за яблока, которое с надписью «Красивейшей» было подкинуто на стол пирующих богов? Смотрите дальше – кто подкинул и зачем? А все началось с того, что род людской так расплодился, что взмолилась земля Гея и стала просить Зевса как-то уменьшить  человеческую массу. И вот тогда была задумана десятилетняя война. В ход пошли богини раздора, ссоры и розни, яблоко и тому подобное. Хороший был придуман сюжет, ничего не скажешь. Надо ли говорить, что после инцидента на лекции, П-ская меня запомнила и поставила зачет автоматом.

А по древнерусской литературе получилось так. Дали задание — написать курсовую работу  по произведению «Слово о полку Игорево», которое считается  шедевром древнерусской литературы, хотя были сомнения в том, что оно явилось не из старины глубокой, а есть плод неких анонимных литераторов «серебряного века». Мне это было без разницы. Я построил свою курсовую работу  в виде  обозрения военачальника, причем монгольского, сопоставляющего силы противников, их  оружие и доспехи, дальнобойность стрел, диспозицию на поле боя и т.д. А в конце приписал: «Что же касается анализа  русского языка, то этим заняты по сей день  сотни лучших русских языковедов, и не мне,  монгольскому кочевнику, со своим убогим словарным запасом славянского языка, соваться в этот калачный ряд».

Концовка почему-то очень понравилась преподавательнице, она сильно хохотала, зачитав ее всему курсу, а потом попросила меня подарить эту работу ей. На что я и дал свое милостивое согласие.

 Но были темы сочинений и другого рода. Которые, как нам казались, напрямую  были связаны с нашей профессиональной пригодностью. Поскольку связаны они были с предметом, носившем солидное название  — «Теория и практика советской журналистики».  Вел это предмет Филиппов Петр  Петрович.

Фамилия, согласитесь, известная. Сразу предстает известный комик с лошадиным лицом и его бессмертный вопрос: «Есть ли жизнь на Марсе?». Наш Филиппов тоже обладал внешностью киноартиста, но не комедийного жанра, а, скорее,  любовного.  Высокий рост, красивое удлиненное лицо, густые волосы, образ чем-то похожий на Блока, особенно, печальным выражением лица. Память моя   не удержала ни одной приветливой улыбки этого   единственного из преподавателей,  который  не принял моих усилий понравиться ему. А я старался очень.

На первом же занятии он дал нам  задание – написать  рассказ о том, как в жизни подростка происходит перелом, после которого еще одна черточка детства уходит в прошлое. Всю неделю я был занят только этой темой. Сюжет  взял из своей биографии: четвертый класс я не смог окончить благополучно, и мне назначили переэкзаменовку по трем предметам на осень. Вместо того, чтобы усердно заниматься, я целые дни проводил на улице. Однажды брат, он был старше меня на пятнадцать лет и был фактически кормильцем семьи,  застукал меня с ребятами в сарае, где мы играли в карты, и в ярости порвал мои учебники и выбросил.  Оставайся, мол, на второй год. И вот когда такая перспектива реально замаячила перед глазами, я опомнился и начал заниматься.  Успешно сдал экзамены и показал отметки брату.  Он улыбнулся и пожал мне руку. Как равному.

Простенький рассказ, но Филиппов его отметил. Как и  другие мои сочинения. Но на зачет это не повлияло: лишь на третьем заходе смилостивился и расписался в зачетке. Одно утешало: говорили, что он поступает так именно со способными студентами. На пятом курсе он снова встретится мне, но об этом расскажу в свое время.

Несколько раз сдавал я экзамен и по современному русскому языку, и об этом стоит рассказать подробнее.  Строгое слово «доцент» никак  не подходило к этой зрелой белокурой женщине,   которая вела нам, по сути, самый важный предмет. Впрочем, как и фамилия Якимова, звучащая без единого намека на женственность. Поэтому я буду звать ее просто «русачка».  Она не уважала наш курс, и я знаю  почему. 31 декабря, а все помнят, какая холодная зима была в 1968-69 г., сто лет, говорили, не было таких морозов в Узбекистане, все батареи полопались  на нашем первом этаже, я пошел в деканат за журналом и услышал, как «русачка» возмущалась перед секретаршей: «Разве это студенты? Я-то думала, что придут всего два-три человека, занятия, естественно, отменят. Открываю дверь, обомлеть, сидят как миленькие, весь курс, в пальто и шапках. В такой мороз, 31 декабря! Нет, это  не студенты, их всех надо гнать в шею!». Каково было это слышать мне, инициатору лозунга  – зажать салаг, чтобы не мешали учиться.

Перед сессией «белокурая бестия», так прозвал «русачку» неравнодушный к ее внешности Володя Жуков, объявила, что устроит диктант, и тех, кто его не напишет, до экзамена не допустит.   В этот момент стоило посмотреть на лица многих моих сокурсников. Это нам, журналистам, устраивать такие детские проверочки?

Я же был встревожен воспоминаниями о тех школьных диктантах, которые кроме двойки мне не приносили. И начал упражняться, прося то одного, то другого подиктовать мне текст. И правильно сделал. Из всего курса никто не получил «отл», только трое – «хор», много было  «удов», но еще больше «неудов». Самый «двоечный» лист оказался внизу стопки.  «Русачка» взяла его и спросила:

— Кудрат, вы на вступительном экзамене по сочинению что получили?

Кудрат Эрназаров, как вы помните, был сыном декана, пожал плечами:

— Разумеется, пять.

— Вы сделали сорок семь ошибок.

Но это никого не удивило. Как и то, что я оказался в тройке «хорошистов», потому что к тому времени уже определилось, кто чего стоит.

Так получилось, что первая зимняя сессия заканчивалась  экзаменом по русскому языку. По двум вопросам билета  я дал исчерпывающий ответ, третий же заставил вилять. «Русачка» взяла зачетку,  и хотела было поставить, как я понимаю, «хор», но оценки предыдущих экзаменов ее остановили. Такого-то числа, сказала она,  буду принимать у филологов, так что попробуйте на новый заход. Во второй раз тоже произошла осечка: как она сказала, есть какая-то неуверенность в моем ответе. И снова назначила дату переэкзаменовки. Мне было неловко, словно я вымаливал «отл», но она отбросила мои бормотания – ничего страшного, товарищ  Ким, вы боретесь за свои знания. В третий раз  все было в ажуре и, закрывая зачетку, она сказала:

– Вот, видите, сумели, значит, подготовиться.

Так, благодаря «русачке», первую сессию я сдал на «отлично», и  стал получать повышенную стипендию.

 Грезы о «военке». Снова поворот судьбы. Суха теория, мой друг…  

А теперь я с радостью и волнением перехожу к преподавателю, который сыграл в моей жизни судьбоносную роль. Его зовут Феликс Петрович Нестеренко. У него было несколько прозвищ – ФП, просто Феликс или Нестор. По мне последнее почему-то нравилось больше всего, но я его буду звать ФП. Он вел курс «Техника и оформление  газеты». Само название заставляло многих морщиться – фи, секретариат, это не для нас. Ведь все мы хотели быть не «технарями», а спецкорами или собкорами.  Внешность ФП не вызывала особого восторга – был он роста невысокого, чуть полноват, с выпуклыми глазами и ранней залысиной. Костюм висел на нем мешковато, а короткую шею  вряд ли часто обвивал галстук. По сравнению с тем же импозантным Филипповым выглядел, конечно, провинциально, однако это его не смущало. Говорить гладко и держать аудиторию в кулаке еще не умел, но было  видно, что он не сторонник академической тишины на лекции: ему больше нравились  деловые споры, вопросы и выкрики.

Конечно, было глупо на первом курсе проходить его предмет: получив «отл» я толком  не знал  ни основ макетирования, ни верстки. И  особо не волновался, считая, как и многие сокурсники, что это мне не понадобится.  Я буду только пишущим журналистом, а секретариат это для неудачников. Повод для такого самомнения был: в течение года я больше всех публиковался в газетах. Почти каждую неделю мои материалы выходили то в «Комсомольце Узбекистана», «Вечернем Ташкенте», но больше всего в «Строителе Ташкента», где я прочно обосновался как внештатный корреспондент – получал задания, участвовал  в заседании какого-то общественного штаба. Все свободное время носился по городу в поисках материалов.  Правда,  был  перерыв, когда с Лутфулой и Славой ездил порыбачить на Арнасайские разливы. Инициатором, конечно, был я, поскольку мой двоюродный брат по матери – Пан Вон Гук, о существовании которого я никогда раньше не ведал, жил в  целинном городке Ержар. Он работал  начальником райкоммунхоза и был председателем районного рыбохотобщества.  У общества была своя база из двух вагончиков и дюралевой лодки-казанки в девственной глубине Арнасайских разливов.   С рыбалки я привез не только копченых жерехов и судаков, но и старую пишущую  машинку «Украину», которую мне дал двоюродный брат.

Первый курс принес мне много радостей, но от второго я ожидал еще больше. Самым радостным событием – не разовым, а регулярным на протяжении трех лет, должно было стать то, что у меня теперь кроме воскресенья будет еще один свободный день в неделю. В  этот день весь мой  курс будет корпеть на «военке», тогда как я буду освобожден от нее, поскольку офицерский чин привез со срочной службы, окончив двухмесячные сборы младших лейтенантов запаса.  Я предвкушал этот день, назвав его любовно «творческим».  Но все поломал ФП.  Он объявился  буквально первого сентября, начав вести спецкурс вместо Филиппова. И с ходу расписал нашему курсу задание – каждому сделать за трое суток материал с одного из двенадцати факультетов ТашГУ.  Мне попался географак, и я, как всегда, очень ответственно отнесся к заданию. Даже решил напечатать на машинке, и на это у меня ушло четыре часа, поскольку навыка еще не было,  и тыкал клавиши лишь двумя пальцами.  Зато статья моя была оформлена как следует, не зазорно нести в любую газету.

Всегда интересно, когда преподаватель  приносит стопку контрольных работ и начинает разбор. Мой материал ФП  оставил напоследок и вызвал меня, чтобы я сам прочитал его. А потом попросил остаться после занятий.

И вот мы вдвоем в пустой аудитории. Я заинтригован, пытаюсь угадать, что он скажет.

— Тебе не надоело учиться с пацанами?

Вопрос заставил меня изумиться:  я действительно думал  об этом, и получалось, что  скорее ФП угадал мои мысли, чем я его.

— Хочу предложить тебе работу в многотиражке «Ташкентский университет». Должность – технический редактор, оклад – 120 рублей в месяц.

— Как это? – не понял я сразу. – А учеба?

— Перейдешь на вечерний,  на третий курс.

— Но я не совсем готов к такому повороту, — начал, было, я, но ФП одернул меня.

— Ты готов, именно ты из этого курса готов. Потом, когда-то ведь надо начинать работать в газете, а чем раньше начнешь, тем лучше. Никто не научит тебя писать, этому ты должен научиться сам.

Насчет последнего я и сам так думал. Но мне так было хорошо и уютно в группе, где я прочно занял свое авторитетное место лидера по публикациям. Лишь две пустяковины беспокоили – иностранный язык, который я начал с азов, и невозможность опаздывать на занятия. Я ведь как рассуждал, отличнику можно время от времени пропускать первую пару. Но не тут-то было. Созданная по моей инициативе дисциплинарная база нашего курса бумерангом ударила по мне. Староста  Колбин, как-то спрашивает, криво улыбаясь:

— Вы, почему опаздываете на занятия, урток Ким? Смотрите, как бы  вопрос не поставили на бюро комсомола.

В голосе — шутка, но глаза серьезные. Наш Колбин за год стал важной фигурой. Как староста самого дисциплинированного курса во всем вузе, что подтвердила проверка во время субботника, где мы оказались первыми со своей стопроцентной явкой, стал членом бюро комитета комсомола университета, заместителем председателя студенческого профкома ТашГУ.  Забегая вперед, скажу, что на третьем курсе он будет не только  получать зарплату, но ему еще выделят квартиру, как молодожену. Факт беспрецедентный,  и о Коле, простите, Николае Алексеевиче Колбине, будет еще что рассказать. А пока вернемся к разговору с ФП.

— Тебя что-то смущает, товарищ Ким? – участливо спросил он.

— Меня смущает, что приходится учиться на вечернем.  Я ведь и школу закончил вечернюю. Все бегом, все урывками, после работы. Суррогатные знания, вот что меня смущает.

— Э-э, журналисту вообще диплом не нужен, как артисту или художнику. Если бы не система, никогда не поступал бы в вуз.

— Хороший совет подает студенту преподаватель, — заметил я.

Но ФП этим не смутишь.

— Я сам студент-заочник, — признался он. – Учусь на шестом. А до этого работал и в многотиражках, и районных, и областных газетах. Просто система требует  диплома, понимаешь. И у тебя потребует. Но диплом  не сделает тебя журналистом. Твоя дорога в большую прессу лежит через многотиражку ТашГУ. И я призываю тебя вступить на эту дорогу сегодня, сейчас!

Он сказал это с такой убежденностью, что мне ничего не оставалось, как согласиться. И вот я в комнате, на двери которой прилеплен вырезанный заголовок газеты «Ташкентский университет». Помещение довольно просторное, поскольку рассчитано на две редакции. Узбекский вариант многотиражки не дублирует русский, а выпускается вполне самостоятельно. Никого нет и по пыли видно, что давно не бывали.

— А кто до меня работал? – интересовался я. Хоть узнать, что к чему.

— Некий Чернов, — сказал ФП. – Где он, не знаю, да и зачем он тебе. Есть подшивка, просмотри ее и подготовь план номера.

Кроме подшивки было несколько папок с материалами. Большая часть  отработана – это было  видно по  захватанным первым страницам и указаниями в верхнем правом углу, каким кеглем и гарнитурой отлить текст на линотипе. Неопубликованные статьи, рассказы и стихи хранились отдельно в первозданной чистоте. Целая куча фотографий без ретуши с претензиями на рубрику «Фотоэтюд».

Коротко о многотиражной газете «Ташкентский университет». Формат А-3, если наглядно, то сдвоенный лист газеты «Правда», четыре страницы. Периодичность  — один раз в месяц. Тираж – 3 тысячи экземпляров.

Из офисной мебели два стола, пять стульев, печатная машинка «Оптима», шкаф, набитый в основном исписанными бумагами.

Особо изобретать велосипед по тематике не стоило. Что было важным в данном месяце для университета, то и находило свое отражение в газете. Сейчас сентябрь, начало учебного года. Куда разлетелись выпускники, каково новое пополнение, как прошла летняя практика старшекурсников, рассказы стройотрядовцев, начало хлопковой кампании, новости по университету, кадровые назначения и так далее.  Просматривая подшивку, я выписал все рубрики, добавил к ним еще дюжину. Через день у меня появился напарник. Им оказался Миша Алимов, высокий симпатичный третьекурсник-вечерник с хорошо подвязанным языком и быстро подкинувший кучу идей. Словом, план получился основательный. И абсолютно непрактичный, и  ФП сразу забраковал его.

— Вы что собрались энциклопедию издавать? План номера должен быть четкий и конкретный. Сколько петитных строчек вмещает  формат  А-3, товарищ Ким?

Я пожал плечами – а черт его знает.

— А ведь мы проходили, — с укором заметил ФП. – Тысяча двести строк. А если учесть заголовки, два фото минимум, то получится строк  семьсот. Вот и считайте, первая полоса — передовая или интервью с ректором  двести строк, рассказ о каком-нибудь медалисте  — сто строк,  первый рабочий день выпускника — 150 строк и новости. Все, переходим ко второй.

В шкафу нашлась пачка чистых макетов, и ФП показал, как   набросать макет газеты.

— По ним метранпаж будет верстать номер, — продолжал  урок  Нестеренко. – Так что от вашей аккуратности будет зависеть точность исполнения макета. Поэтому не ленитесь считать каждую строчку, выучите кегли шрифтов и их соотнесенность к петиту, потому как пляска идет от него. Лучше всего, конечно, все размеры брать от готовых гранок и клише.

«Метранпаж», «гранки», «клише», «кегль» — вроде все это проходили недавно, и вроде все было ясно, пока дело не коснулось воплощения теории в практику. Неясно только, зачем надо было этот курс вводить на первом году обучения, а не, скажем, на четвертом курсе, когда практика в газете дала бы  большее представление о технической стороне  ее изготовления.

Взаимоотношения   учителя с учеником и преподавателя со студентом принципиально отличны. Дело не в возрасте обучаемого, главное отличие здесь в том, что в школе отчислить двоечника очень трудно, а в вузе — проще пареной репы. Нерадивого ученика надо заставлять всеми способами учиться, студента никто не неволит.  Если последний еще пойдет по стопам преподавателя, будет работать вместе с ним, то между ними может возникнуть тесное взаимоотношение, которое можно охарактеризовать словом  «преемственность».

ФП был и остается, по сей день, для меня настоящим наставником.  Не только по работе, но и по жизни. И не только положительные качества служили примером, отрицательные были не менее важны, ибо человеку полезно знать и то, что и как не надо делать.

Тяжело рождался наш первый с Мишей Алимовым номер. Все материалы проверял ФП, правя решительно  и  с язвительными замечаниями. Круто менял заголовки, переделывал концовки. При этом с ходу  диктовал на машинку. Сейчас-то я понимаю, что это были наработанные ходы, в большинстве своем штампы, но тогда они воспринимались как признаки высокого профессионализма.   Не сразу ко мне пришло понимание, что журналистика в принципе это ремесло, и как в любом ремесле здесь важны  практические навыки, умение пользоваться инструментами, то есть словами и идиомами.

Мы часто употребляем слова «профессиональный взгляд». Но если для большинства профессионалов этот взгляд касается какой-то определенной части окружающей нас действительности, то для журналиста  ВСЕ может послужить темой для материала. Вот этому всевидящему профессиональному взгляду учил меня ФП.  Может быть, такое мироощущение   делает человека циником, но стремление докопаться до истины вызывает точно.

Личность ФП  — это яркий пример могучей целенаправленности. Начав шестикурсником-заочником преподавательскую деятельность на факультете журналистики, он защитит кандидатскую и докторскую диссертации, получит последовательно звания доцента и профессора, станет деканом. И этот нелегкий путь начинался на моих глазах и при моем участии.

Должность редактора многотиражной газеты «Ташкентский университет» была общественной: после создания факультета журналистики им стал его декан. Но, понятное дело, что такой уважаемый  и большой человек, как доктор исторических наук, профессор Т. Эрназаров,  не будет конкретно заниматься подготовкой и выпуском номеров. Потому и был призван ФП, который в свою очередь из массы студентов выбрал меня и Мишу. На первых порах он проверял все материалы, особенно тщательно подходил к отбору героев под рубрику «Наши ученые». Как потом оказалось, это были сплошь члены Ученого совета, с которыми ФП перезнакомился до своей защиты кандидатской диссертации. Что ж, среди многих способов, используемых для достижения цели, способ ФП не новый и вполне безобидный. Но я часто задавал себе вопрос  – а  я также действовал бы на его месте? Внятного ответа у меня нет до сих пор.

Энергичности ФП можно было только позавидовать. Вот мы идем с ним по улице, и вдруг он замечает знакомого на той  стороне улицы. «Я сейчас»,-  бросает он на ходу, быстро перебегает дорогу, чтобы только пожать  руку и перекинуться двумя словами. По диагонали возвращается назад, даже не запыхавшись. «Кто это?», —  спрашиваю его. «Нужный человек, понимаешь…».

Как ФП  умеет стремительно передвигаться  пешком, я убедился осенью в том же 69-м. Мы тогда вместе отправились  в Сырдарьинскую область, куда вывезли студентов ТашГУ на сбор хлопка.  Побывали на одном, другом факультете, потом завернули на журфак, где собирались переночевать.  Но на месте ФП поменял план.

— Володя, ты говорил, что в этих краях живет твой двоюродный брат?

— Да, в Ержаре.

— Это отсюда километров двадцать.

— Да, где-то так.

— Как он отнесется, если мы заявимся к нему?

— Только положительно.

— Давай тогда к нему.

— Когда? Завтра?

— Почему  завтра? Сегодня! Прямо сейчас двинемся к нему…

И мы зашагали в Ержар. Оба в сапогах, в походной одежде: у меня за плечами солдатский вещмешок, а у него офицерский планшет.  И я,  отслуживший в армии год назад, еле поспевал за тридцатилетним наставником.

Но еще больше поразил меня другой случай. Через год или полтора он получил квартиру.   Событие, сами понимаете, очень радостное, которое невозможно не разделить с друзьями.  То ли никто не откликнулся на его просьбу помочь с переездом, то ли ФП позвал только меня, но я оказался единственным, кто пришел. Не помню, был ли я польщен этим, но  некое сочувствие  к нему почувствовал точно, потому что не мог представить  себя на  его месте в той ситуации.

А ФП и не нуждался ни в моей и ни в чьей-либо другой жалости. Разница в возрасте не сделала нас друзьями: он и я всегда соблюдали дистанцию. Когда доводилось вместе обедать в кафе или покупать напитки, всегда платил он. Подчеркивая этим свою принципиальность,  которая не позволяет ему, Наставнику, принимать что-либо от ученика. Пример мне на всю жизнь.

Намеренно избегаю тем его кандидатской и докторской диссертаций, потому что тут же найдутся скептики — а кому это сейчас нужно. И в их рядах  в первую очередь будут те, кто мало чего добился в этой жизни. Такие, как преподаватель  Филиппов, который все собирался защитить кандидатскую диссертацию, но так и не сподобился. Оказывается, в свое время он гнобил не только меня, но и ФП. А через много лет, потрепанный жизнью и алкоголем,  он придет проситься на работу к своему студенту, ставшему деканом журфака.

Без ФП мы с Мишей вряд ли смогли бы выпустить хоть один номер, потому что не знали, как это делается.  Нестеренко повел нас в типографию Издательства ЦК КП Узбекистана, где представил нас начальнику цеха, объяснил, как сдавать материалы в набор, показал, где будут храниться отлитые строчки и гранки, познакомил с верстальщиками и линотипистами. Нам казалось, что ФП старожил в этом цехе, и я очень удивился, узнав, что он здесь появился всего во второй раз. Раньше многотиражка выпускалась в маленькой заводской типографии, но ФП сумел добиться перевода в Издательство ЦК, чья полиграфическая база была на тот день самой оснащенной в республике.

Отношения со специалистами типографии налаживались  испытанными жизнью приемами. Взять набор на линотипах. Его качество, то есть безошибочность, зависит от квалификации специалиста. Мастеру, распределяющему заказы, нет резона особо болеть за нашу многотиражку, когда в первую очередь надо обслуживать республиканские, областные и городские газеты. Вот и попадали наши материалы к малоопытным линотипистам. Приходилось учиться налаживать отношения и с руководством цеха, и со специалистами. Например, дядю Яшу, лучшего линотиписта цеха, я покорял копченой рыбой, верстальщик Юра знал, что после работы ему обязательно светит хороший ужин с бутылкой. Коробка конфет, пачка хорошего зеленого чая, импортные сигареты — все шло в ход. Это была великая школа жизни: когда я вступлю в этот газетно-наборный цех спустя шесть лет дежурным секретарем  республиканской газеты, то буду чувствовать себя как дома.

Верстка была раз в месяц, и каждый раз это был напряг. Мы так и не дождались ввода университетской редакции, хотя ее начали организовывать в прошлом году. Нас, первокурсников,  тогда даже бросили на помощь строителям, которые в подвале  под нашим факультетом, вели ремонтные работы. Мне, каменщику четвертого разряда, показалось за падло таскать кирпичи и раствор.  Я принес хранимый дома мастерок и потребовал у бригадира поставить меня на кладку. И испытал большое удовольствие, показывая строителям и, особенно, сокурсникам свое умение.

После окончания ремонтных работ, как это водится в Узбекистане,  сварили плов, на который пригласили и помощников-студентов. И тут произошел казус, который я вспоминаю до сих пор. Бригадир был узбеком и решил выказать мне уважение по своим обычаям: он скатал пальцами  большой шар из плова  и поднес его на ладони к моему рту. Я стал отказываться и еле отбился от его странного способа угощения. Дело не в брезгливости, просто тогда у меня было очень живое воображение, и кормление с рук мне казалось занятием смешным. Сейчас я знаю, что это просто обычай, который стоило уважить.

Два года я варился в многотиражке и по себе знаю, какая это прекрасная школа для журналиста. Смог бы работать  в секретариате любой газете, если бы пригласили.  Но когда меня действительно пригласили, я отказался. Об этом случае стоит рассказать подробнее.

На втором году журналистской жизни я женился. Жена  работала и тоже училась на вечернем  в «инязе». Мы снимали квартиру у пожилой еврейки и были счастливы. Поскольку муж — глава семьи, а глава семьи должен больше зарабатывать, я снабжал разные редакции  материалами и  попутно пробовал писать рассказы. Два из них, выношенных еще в армии,  занес в окружную военную газету «Фрунзевец», без особой уверенности, что их опубликуют. Но через несколько месяцев вдруг получаю почтовое извещение о переводе. Обратный адрес – редакция «Фрунзевец». Я  сразу помчался туда раздобыть номер со своим рассказом. И вот тогда заведующий литературным отделом  майор  Старостин, расспросив меня, повел к ответственному секретарю, который  предложил мне место  своего помощника.

— Звание лейтенанта присвоим  сразу, квартиру получишь через год, — заверил он.

Я сказал, что подумаю, хотя в душе знал, что не соглашусь.  Мне по-прежнему претил секретариат, как технический придаток газеты. Да и шкура корреспондента   военной газеты тоже не привлекала.  Безликие материалы, вместо адреса  в конце — просто номер воинской части и месторасположение — Энск. Ну и сама служба с ношением военной формы, субординацией, отдаванием чести  и прочей  атрибутикой казалась анахронизмом там, где должна царить свобода слова.  Так я не стал военным журналистом.

Когда начнется  ввод советских войск в Афганистан, я пожалел, что не пошел работать во «Фрунзевец», ведь газета стала прифронтовой, и ее корреспондентов часто командировали в районы боевых действий. А потом среди журналистской братии прошел слух, что многие наши коллеги из военной редакции уличены в валютных махинациях, торговле оружием и наркотиками. В это было трудно поверить, но назывались конкретные фамилии тех, кого предали суду военного трибунала и посадили, лишив воинских званий и наград. Рассказывали о такой детали: когда арестовали одного из замредакторов, в его квартире произвели обыск. Потом было партсобрание, на котором  арестованного исключили из партии. Пикантность заключалась в том, что этот «разложенец» возглавлял партийную организацию редакции. До многих дошли тогда слова участвовавшего в собрании представителя политуправления Туркестанского военного округа: «Советский офицер, коммунист, парторг, а в доме все импортное.  Полностью разложившийся тип». Такие были времена, когда о патриотизме судили даже по его вещам. Но когда бы, по чему  ни судили, негодяй остается негодяем.

Вузовская многотиражка —  это как аспирантура, учеба в которой ограничена сроком. В моем случае срок определял я сам и потому решил  отработать в целом три года. Но, как говорится, человек предполагает, а судьба  повелевает. Через год, выпустив десять  номеров газеты (июль, август – отпуск) мы  с Мишей могли сказать, что прочно встали на ноги. У нас образовался круг внештатных авторов, появились папки с запасом материалов, само производство газеты стало делом обыденным. Понимание  временности обитания в многотиражке заставляло нас постоянно сотрудничать с большими газетами. Поэтому второй год каждый из нас работал на два фронта: не помню, на каком этапе, но мы договорились выпускать газету по очереди, так что времени писать «налево» хватало.

Радость бытия отравляла необходимость посещать по вечерам занятия. Я попал на курс, где учился Миша Алимов, а всего нас – третьекурсников-вечерников было девять человек. Каждый считал своим долгом прогуливать занятия, кроме старосты Светланы, которая просила только об одном – не все сразу, чтобы не срывалась лекция. Это привело к тому, что мы установили график прогулов: на каждом занятии два человека отсутствовали  уже на «законном  основании».

Работа в многотиражке давала возможность  преподавателям узнавать меня в лицо, что являлось подспорьем при зачете или экзамене. Теперь меня уже не волновали отметки, и я спрашивал себя —  неужели только стипендия стимулировала меня — первокурсника на отличную учебу? Когда возникают такие лобовые и не очень приятные для себя вопросы, ищешь такой ответ, который удовлетворил бы  и общепринятое мнение, и свое собственное.    Нет, ответил я самому себе, не только и не в первую очередь стипендия. Стимулировала сама учеба, поскольку это было главным делом, а в деле нельзя без соревнования.  У студента-вечерника главное — работа, тем более, если она по профилю.

Вообще, вопрос о том, почему в жизни успеха добиваются троечники, а не отличники, часто задают журналисты. Не избежал и я, готовя материал о ленинском стипендиате  ТашГУ.  Спросил его:

— Для чего тебе надо было в ущерб любимому предмету, все предметы учить  на «пять» и в школе, и в вузе?

Не помню, что он ответил, но озвучили ответ мы вместе так:

— Когда слабая команда проигрывает, она не спрашивает почему. Если я, отличник, мало чего добьюсь в жизни, то обязательно задам вопрос себе – как же так,  школу  окончил с золотой медалью, вуз – с красным дипломом, а ничего не добился? Почему? Вот за эту уверенность в себе, за высокую планку в достижении цели стоило учиться только на «отлично».

Я говорю, что ответ составили вместе потому, что герой очерка такой же автор материала, как и журналист. Это понимание пришло не сразу, как и умение слушать. А ведь журналиста кормят не ноги, не язык, а именно уши.

Благодарным слушателем я был с детства. Специальность журналиста  сделала меня слушателем-профессионалом.  Я не только умею в нужный момент выразить на лице удивление, изумление, ужас, то есть всю  гамму чувств, наглядно демонстрирующих рассказчику, какие эмоции вызывают его слова. Подкрепить мимику репликами – «да ты что», «неужели», «не может быть» и т.п., охами и ахами, покачиванием головы, жестами рук. Но чтобы герой рассказывал, его надо разговорить.  Задача эта нелегкая, если учесть, что интервьюируемый человек устал, не в духе, у него какие-то проблемы, или он просто малоразговорчивый тип. В таких случаях говорить начинаю я сам. Для растопки голосового аппарата героя годится все – случаи из жизни или из книг, эпизоды из кино, воспоминания о Корее, всякие байки и анекдоты. Но лучше всего подходят примеры, касающиеся профессии героя, как работают его коллеги и чего добиваются.

Всего два года удалось поработать в многотиражке, хотя я планировал  трехлетку. Сбил с плана Миша, который сказал в конце второго года совместной работы – все, мол, Володя, ухожу. Приглашают в редакцию «Пионер Востока».

Мы постоянно сравниваем себя с другими, особенно, в молодости.  Так устроена жизнь, где идет постоянное соперничество: с древнейших времен слабость, неумение, отсутствие силы воли и духа  приводит к отставанию, а это смерти подобно. Мне не хотелось отставать от Миши, и я все лето посвятил завоеванию газеты «Комсомолец Узбекистана». Писал обо всем, но больше по тематике студенческого отдела, которым заведовала Рая Могилевская. Она же первой сказала редактору, что меня надо взять в штат.

Приглашение перейти в республиканскую молодежку последовало вскоре после выхода в свет номера газеты с полосой, которую я полностью подготовил сам. Называлась она «Вира, крупнопанель!» и посвящалась  началу широкомасштабного возведения девятиэтажных жилых зданий в Ташкенте по проекту известной французской строительной кампании «Камю». Идею подал брат Игнат, который как раз работал в АСУ домостроительного комбината. Полоса была отмечена на летучке, и редактор пожелал встретиться со мной.

— Даю тебе три дня, чтобы перевестись к нам, — безапелляционно заявил он.

Я начал бормотать что-то о начале учебного года, Феликсе Петровиче и тому подобное.

— С Нестеренко  сам поговорю, если надо. Тороплю потому, что на это место один важный папаша  свою дочку сватает. Так что, повторяю, три дня и точка.

Не помню, как мне удалось устроить перевод  с одного места работы на другое, но знаю точно, что ФП я не предупредил. Наверное, боялся его упреков или уговоров остаться. В начале сентября он сам объявился в «Комсомольце Узбекистана» и, улыбаясь, поздравил меня. Но и упрек не заставил себя ждать:

— Ну, вы с Мишей даете, оба одним махом обесточили газету. Кого рекомендуешь на свое  место?

— Володю  Ли  с вечернего.

— Знаю, на четвертый курс перешел. Справится?

— Вы поможете. Как помогли мне, Мише.

— Хорошо, что хоть помнишь.

— Я это буду помнить всю жизнь.

Инженером-строителем я не стал, хотя в свое время гордость распирала меня, когда моя фамилия в списке поступивших на факультет ПГС «политеха» абитуриентов стояла первой. Тщеславно думал, что буду первым корейцем, окончившим очный факультет журналистики ТашГУ. Но, увы, спасибо «троечкам», дотянул до диплома, учась на  вечернем.  Мне бы задирать голову, что первым из «коре сарам» стал работать  и в университетской многотиражке, и в республиканской «комсомолке». Может и задирал тогда, но сегодня я просто улыбаюсь и радуюсь, что нашел свое призвание, что лучшие мгновения в жизни  испытал и испытаю в СЛОВОТВОРЧЕСТВЕ. Так что «Ни пуха мне, но ПЕРА!». #

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

комментария 4

  • Тэн Евгения Георгиевна:

    СПАСИБО, Владимир Наумович!
    Читала с большим интересом и с гордостью, какой же Вы ТАЛАНТЛИВЫЙ!
    С наилучшими пожеланиями!

  • Сон Георгий:

    Спасибо Владимиру за интереснейший рассказ о своём жизненном пути. Восхищает его целеустремлённость,воля к победе,находчивость и конечно же юмор.Поздравляю с 70летием и желаю дальнейших творческих успехов!

  • Владимир:

    Спасибо, Евгения, Георгий, за лестные слова. Но будем помнить, что похвала это такой яд, противоядие которому должен вырабатывать сам ужаленный. А это трудно, ибо лести, как и любви все покорны. И потому еще раз спасибо! Ваш КВН.

  • КАТЕРИНА МАКСИМОВНА:

    УВАЖАЕМЫЙ ВЛАДИМИР НАУМОВИЧ, С ЮБИЛЕЕМ ВАС! МНОГИЕ ЛЕТА, ЗДОРОВЬЯ, ТВОРЧЕСКИХ УСПЕХОВ И ОТКРЫТИЙ! ОГРОМНОЕ СПАСИБО ЗА ВАШИ ТРУДЫ. ВАША СТУДЕНТКА ВЫПУСКА 1992 ГОДА, КОРЛИТ ПЕДИНСТИТУТ ИМ.НИЗАМИ.