Незавидная слава юного художника. Про змей, лошадку и несбывшейся мечте

Рисунок автора. «Берег надежды»

Отрывок из автобиографической повести Владимира Ли «БЕРЕГ НАДЕЖДЫ. Часть III. Судьбы людские»

6.  НЕЗАВИДНАЯ СЛАВА  ЮНОГО  ХУДОЖНИКА

В шестидесятые годы в нашем городе было всего две школы, где обучение велось на русском: одна типовая, в добротном четырехэтажном кирпичном здании – называлась она «железнодорожная», другая ютилась в приспособленных помещениях, занимая дюжину одноэтажных домиков, в каждом их которых размещалось всего по два класса. В типовую школу ходили дети железнодорожников – станция наша была узловая, а значит градообразующая, во вторую школу ходили все остальные, хотя находилась она от нас значительно дальше.

Обеспечение железнодорожной школы, видимо, было, как говорят нынче, элитное. Здесь имелись прекрасно оснащенный спортзал, футбольное поле, в вестибюле висели портреты известных людей. Причем, портреты эти графически были исполнены так безупречно, так талантливо, что я  мог подолгу ходить по коридору и любоваться  Пушкиным, Крыловым,  Лермонтовым, Навои, Павловым, Менделеевым,  другими великими  поэтами и учеными.

И вот однажды, когда я беспечно ходил по вестибюлю чужой школы — от нашего поселка до нее рукой подать —  и созерцал  это портретное великолепие, с возгласом «Ах, ты, воришка!» кто-то больно схватил меня за ухо и  потащил к лестничной площадке, ведущей на первый этаж, где находился кабинет директора.

От нестерпимой боли я по-звериному взвыл,  на глазах выступили слезы. Потом они  обильно потекли по щекам уже от горькой обиды,  от огульного обвинения в воровстве.

В кабинете директора мужик разжал пальцы и вызволил из плена мое многострадальное, покрывшееся красными пятнами ухо.

— Вот, Георгий Викторович, поймал  в вестибюле на втором этаже. Чужак, не наш. Ходит, что-то высматривает, паршивец! Готов поклясться, что это он украл на прошлой неделе вазу в учительской! А глобус в сентябре? Знаем мы вас, бродяг! Шныряете   повсюду и тащите, что плохо лежит!

Страшно хотелось выругаться благим матом,  и что есть силы врезать этому верзиле по его лоснящейся харе. Но мне  было всего тринадцать, и я в бессильной злобе только надрывно скулил, размазывая по лицу горючие слезы обиды.

—  Тебя как зовут?  И  что ты делаешь в  нашей школе? – начал допрос Георгий Викторович.

Мой не очень опрятный внешний вид, выцветшая  курточка из грубого сукна с масляными пятнами  на воротничке и манжетах, прохудившиеся ботинки с самодельными шнурками из скрученных черных ниток – ничто не внушало доверия директору.

— Не будешь отвечать, позвоним сейчас в милицию. Там тебя живо приведут в чувство. Говори, что ты делал в вестибюле? Ну?!

— Просто гулял и любовался портретами писателей. В нашей школе этого нет.

— Так ты учишься в Маяковского? В каком классе?

— А вы позвоните Шанцеву, нашему директору, он  вам все и скажет, — всхлипывая,  ответил я.

— Да что вы его слушаете, врет он все! – Вмешался верзила-сторож. – Сдадим его в милицию, и дело с концом!

— Алле, Иван Сергеевич? Привет, старина. Дюжев беспокоит. У тебя в шестом «Б» учится некий… —  Георгий Викторович с трудом выговорил мою фамилию. – Есть такой, говоришь?..  Хорошо его знаешь и ручаешься за добропорядочность? А вот я сомневаюсь… Да вот, стоит передо мной. Сторож  мой обвиняет его в воровстве. Внешне не очень-то и похож на ученика…  Художник, говоришь? Отпустить под твою ответственность? Ладно, Иван Сергеевич.  Только ты, того, присматривай иногда за своими учениками-то, а то шастают тут по чужим коридорам.  Пока…

На следующий день меня вызвали к директору, уже нашей школы. Шанцев строго спросил:

— Это правда?

— Иван Сергеевич,  клянусь,  и в мыслях ничего подобного не было! Обидно  очень. А  сторожу ихнему, сволоте,  за его вранье  точно мозги вышибем.

— Не дури. Выбрось это  из головы. Займись лучше делом… Значит, так.  Завтра с утра пойдешь на Центральную почту, на  Привокзальной, знаешь? Зайдешь в бухгалтерию, скажешь от меня… Нет, лучше записку напишу. Им  требуется художник — то ли стенд  оформить, то ли лозунг написать к Первомаю.  Освобождаю тебя от занятий на три дня, думаю, за это время справишься. Они обещали хорошо заплатить. Или тебе не нужны деньги?

— Спасибо, Иван Сергеевич. Сделаю все как надо,  не подведу.

— Ну, ступай…

Это был не первый случай, когда директор школы направлял меня в ту или иную организацию выполнять  оформительские заказы, давая возможность немного подзаработать.  Он прекрасно осознавал, насколько тяжело живется нам материально, и потому старался хоть чем-нибудь помочь. Посылая меня на «очередное задание»,  Иван Сергеевич тут же  предупреждал учителей, что я не хожу на занятия с его личного разрешения.

Когда я учился в пятом классе, уроки  рисования у нас вел Геннадий Петрович Цой. Так сказать, по совместительству. А основным предметом у него была география, и здесь он был богом! Его требовательность к ученикам превосходила все мыслимые пределы. Зато каждый из нас мог с закрытыми глазами показать на карте мира любой полуостров, океан или море, пустыню или горную вершину.

А как он увлекательно рассказывал! Про уссурийскую тайгу, куда они с отцом не раз ходили на охоту, про монгольские степи и ненецкие оленеводческие пастбища, где он,  будучи студентом,  проходил производственную  практику. Мы слушали его и мысленно представляли, как он с ужасом пьет свежую оленью кровь, поскольку его  ненцы приняли за своего и как почетному гостю  преподнесли чашу традиционного, еще дымящегося ритуального напитка. Как он носится вместе с табунщиками по монгольским просторам на  чистокровном элитном  скакуне, еще не научившись,  как следует,  сидеть на лошади.

Но,  будучи хорошим учителем географии, он  настолько же был плохим учителем рисования. Наверное, и сам он это прекрасно понимал. А потому не раз  вызывал меня к доске, вручал мелок и, обращаясь к классу,  говорил примерно следующее:

— Сейчас мы будем рисовать яблоко в разрезе. Володя это будет делать мелом на доске, а вы постарайтесь то же самое делать в своих альбомах. Понятно?

Пока все пыхтели над «яблоком», Геннадий Петрович спокойно готовился к своему следующему уроку: проверял контрольные работы, делал выписки из конспектов или просто читал специальную литературу.

Незавидная слава юного художника пришла ко мне очень рано, когда по просьбе все того же Геннадия Петровича я вместе с другими школьниками  оформлял фойе городского кинотеатра к новогоднему балу. Мы склеивали большие куски ватмана, подвешивали их на стены и рисовали на этих огромных  полотнах акварельными красками сказочных персонажей. Получилось очень даже неплохо, чему свидетельством  был врученный мне во время бала ценный приз «за лучшее оформление зала» – комплект приключенческих книг Марка Твена и Майн Рида.

Затем мной заинтересовался заезжий корреспондент,  и вскоре  в  республиканской «молодежке» появилась статья с моей фотографией. На ней я изображен рисующим портрет великого Пушкина. Причем на мне строгая школьная форма – ее на время съемок мне одолжили в учительской,  ярко-красный пионерский галстук, а лицо такое уныло-кислое, будто я с голодухи проглотил целую корзину незрелых яблок

С тех самых пор все и началось… Выпуск стенгазет  к великим и не очень великим датам, оформление кабинетов, уголков, витрин, изготовление наглядных пособий, написание лозунгов и плакатов к календарным  праздникам… Чего только не пришлось перепробовать в добровольно-принудительном творческом порыве за годы учебы в школе  и службы в армии!   До сих пор – хотя «художествами» этими я  не занимаюсь уже лет сорок  – на среднем пальце правой руки выпирает костистая мозоль от перьев, ручек и кистей, как память о том моем  нелегком общественно-полезном труде.

…В бухгалтерии почты,  в тесном кабинете, заваленном посылками и бандеролями, сидела средних лет женщина, по виду кореянка. Когда я протянул ей записку от директора школы, она недоверчиво оглядела  меня с ног до головы, удивленно вскинула брови и спросила:

— А ты справишься с работой? Может, Иван Сергеевич прислал тебя по ошибке?

— А что конкретно нужно сделать? – вопросом на вопрос ответил я.

— Написать два Призыва к Первомаю, оформить стенд под газеты, разрисовать красками несколько табличек…

— Пожалуйста, не беспокойтесь, я  все это сделаю, как надо.

Она  примирительно улыбнулась, сняла телефонную трубку и пригласила в кабинет завхоза.

— Трофимыч, — сказала она ему, —  проводи молодого человека в актовый зал и обеспечь  всем необходимым.

Часа через три, когда я на  кумаче, расстеленном на полу, вывел белой краской слова «Да здравствует 1 Мая – день международной солидарности трудящихся, день единства и братства рабочих всех стран!», в зал вошла  Екатерина Павловна Ким —  так звали  главбуха почты. Она внимательно оглядела мое творение, медленно переходя от буквы к букве, и лицо ее вдруг стало круглым и смешным от гримасы умиления.

— Ах, какой молодец! Надо же! Такой малюсенький, а уже что вытворяет! – Ворковала она.

Мне стало неловко от ее слащавой похвалы, и я, стараясь быть похожим на взрослого, сказал:

— Пожалуйста, не мешайте мне работать.

— Ой, ухожу, ухожу…

Через три дня Екатерина Павловна  начислила мне зарплату по индивидуальному договору, причем  вдвое большую, чем я  предполагал.

— А что ты будешь делать с этими деньгами? – поинтересовалась она.

— Куплю себе ботинки…

 Когда я расписался в ведомости и спрятал деньги в карман, она, не выдержав какого-то внутреннего, чисто  материнского порыва, погладила меня по взъерошенной голове и участливо спросила:

— А родители у тебя есть?..

7. ПРО   ЗМЕЙ,  ЛОШАДКУ  И  НЕСБЫВШЕЙСЯ МЕЧТЕ

Весной 1961 года я заканчивал семилетку и мечтал поступить в художественное училище. Мечту мою усилил случай, когда однажды на пустыре за школой я увидел парня, колдующего над мольбертом.  Он писал масляными красками благоухающий бело-розовой кипенью цветущего сада весенний пейзаж.

Когда солнце закатилось за горизонт и стало темнеть, молодой человек сложил тюбики в коробку, зачехлил мольберт и, не спеша,  двинул в сторону вокзала.

Я бежал рядом с ним вприпрыжку, таща на плече его  небольшой складной стульчик ,  и немногочисленные прохожие могли с удивлением лицезреть на моей  блаженной мордашке неописуемый восторг от того, что хотя бы таким прозаическим образом я приобщаюсь к великому миру искусства.

Мой новый знакомый учился на третьем курсе ташкентского художественного училища. Он был старше меня всего на три года, но сам факт его принадлежности к творческой молодежи возвышал его в моих глазах на недосягаемую высоту. Вот бы и мне туда, вожделенно думал я.

Сережа – так звали моего нового кумира – ходил рисовать фруктовый сад за школьным пустырем около недели. И все эти дни я неотрывно был с ним рядом: бегал в буфет за пирожками, таскал  воду из близлежащей  колонки, мыл кисти в специальном щелочном растворе.

Весенний пейзаж получился классный, и Сережа решил подарить картину родной, железнодорожной школе. По такому случаю директор созвал даже торжественную линейку и молодого художника чествовали как будущую большую знаменитость.

Провожая Сережу на вокзале, я обещал ему приехать через месяц в Ташкент для поступления в училище. Но жизнь, увы, распорядилась иначе…

— Значит, в художественное училище хочешь? – с каким-то сладостным сарказмом выдохнул  отец, когда я поделился с ним своими планами. – Так-так… Выходит, все подадутся в интеллигенты, а  работать на земле будет  кто, уж не Пушкин  ли?.. Хитро придумал, бездельник. В общем, так: дурь эту из башки выбрось , во всяком случае,   до окончания средней  школы! А там посмотрим, куда тебе податься… Завтра же с первой попуткой вместе с семьей дяди Андрея поедешь в колхоз – там работы и в поле, и на ферме по самое горло…

Это отцовское «табу» поставило жирную точку под моей детской мечтой — поступить в художественное училище.

На следующее утро,  заглушив в  душе горький комок обиды, я поехал на ферму.

Дорога в колхоз занимала почти целый день. Сначала надо было ехать на попутке до Куня-Ургенча, там пересаживаться на другую попутку – уже до Байрам-Тагана. А дальше, если  повезет, тебе может подвернуться телега, запряженная лошадью, если нет – остается счастье топать пешком по бездорожью целых четыре километра.

Дядя Андрей поддался на уговоры отца вместе сеять рис в глухом туркменском селе, на самом краю зыбучих Каракумов. Земли нашего колхоза «Искра»  упирались в песчаные барханы,  простиравшиеся к югу на сотни километров, чуть ли не к самым окрестностям Ашхабада. Это хорошо видно на  географической карте  –  бурые оспинки бескрайней пустыни  покрывают своими жаркими щупальцами центральные районы Туркмении, разделив страну на две неравновеликие  части: северную и южную. Северный оазис представлен узкой полоской Ташаузской области, где  на самом ее краю и приблудилась наша, всеми  забытая,  «Искра».

Это было уже четвертое по счету хозяйство, где проработал отец за неполные три года скитаний по знойной Туркмении.  Ферма насчитывала несколько сотен голов свиней,  кроликов и   кур. За всей этой живностью нужен был серьезный уход и контроль, ежедневная, кропотливая работа. Потому, наверное, и озлобился отец, когда я заикнулся об училище. Ведь в летнюю пору у родителей одна надежда – приедут дети на каникулы и возьмут на себя значительную часть этих  забот.

…Чолпан умирал мучительно долго. Последние дни  бедняжка даже не дотрагивался до душистых пучков свежескошенного клевера. С хрипом отворачивал морду от тазика с прохладной арычной водой. Глаза, покрытые мутной предсмертной пеленой, безучастно глядели в знойно-белесую бездну бескрайнего августовского неба.

Заведующий фермой Кузыбай-ака, казах по национальности,  предложил отцу пристрелить бедное животное.

— Бяр бир уляды, не выживайт. Один выстрел  мултук и  все, – резюмировал он.

Мы с братом Илюшей все эти дни ходили вокруг умирающей лошади как потерянные. Каждый  чувствовал свою вину  перед Чолпаном. Но исправить что-либо  было уже невозможно: колхозный  зоотехник, Огылджан Халбекович, внимательно осмотрев хрипящую животину, равнодушно изрек:

— Летальный исход будет,  только когда, вот вопрос.  Завтра, или послезавтра.

В тот злополучный день мы с Илюшей поехали  косить клевер на самый дальний участок, что в четырех километрах от нашей фермы. Загрузив арбу до самого верха, двинули в обратный путь. Было нестерпимо жарко, да к тому же нас замучила жажда – утром мы забыли захватить из дому фляжку с питьевой водой.

По левую сторону от дороги величественно простирались вглубь Туркмении раскаленные пески Каракумов. Над бескрайними красно-желтыми барханами  безжалостно струилось знойное  пылающее марево. Казалось, все живое здесь давно вымерло и превратилось в обжигающий пепел.

Чувствуя, что дорога ведет к родному порогу,  Чолпан ускорил бег, временами срываясь на галоп. Подстегиваемые  зноем и жаждой, мы торопили коня ударами кнута по взмыленному крупу. Последние  несколько сот метров наша арба мчалась по пыльному проселку со скоростью — никак не меньше – легкой римской колесницы.

Наскоро разгрузившись, мы решили поплескаться  в  озере, находившемся в двух шагах от нашей фермы. Заодно  искупать потного,  разгоряченного  Чолпана.

— Сейчас мы тебя окунем, — приговаривал Илюша, насильно затаскивая в воду упиравшегося  коня. – Давай смелее, вот увидишь, тебе будет хорошо…

Когда Чолпан вошел в озеро по самую холку, вода  забулькала, и от лошадиного крупа заструился кверху едва заметный пар.

Минут пять я добросовестно поливал  ладошками пропотевшее тело коня,  давая ему возможность насладиться божественной, как нам казалось, струящейся  прохладой.

А на следующее утро Чолпан отказался от свежей охапки сена. Весь день он неподвижно лежал под летним навесом, изредка прядая обвисшими ушами. Не ел и не пил он еще дня три, пока не приехал Кузыбай-ака.

Заведующий фермой внимательно осмотрел больного коня: разжав челюсти, постучал по темно-бурым зубам, щепкой соскоблил с языка желтый налет, заглянул под глазное веко и даже поковырялся  палочкой в свежем помете. Потом он подробно расспрашивал нас,  как вел себя Чолпан накануне болезни, какой работой мы его загружали, чем кормили и поили. Но мы и словом  не обмолвились о том, что в тот злосчастный день его, потного и взмыленного, довольно-таки долго охлаждали в прохладном озере. Нам,  безусым пацанам,  было  невдомек, что именно это обстоятельство  стало причиной смертельного недуга лошади.

Правда, узнали мы об этом двумя днями позже от дяди Андрея. Он пришел   на ферму душным вечером, чтобы проведать нас, а заодно поговорить с отцом о насущных делах  земледельческих. Бросовое поле в три гектара, которое они арендовали под рис,  находилось в нескольких километрах от нашей хибарки. Там в наспех сколоченных балаганах жили две семьи переселенцев: Пак Андрея и Квон Федора.  Знойный август вплотную подошел к своему зениту,  и прополочные работы в поле были в основном завершены. Главная проблема, которая мучила в те дни несчастных рисоводов –  острая нехватка продовольствия. Вот и пришел дядя Андрей посоветоваться с отцом,  как семьям продержаться еще месяц-другой и дотянуть до нового урожая.

Утром отец  показал гостю больного Чолпана.  Дядя Андрей провел рукой вдоль холки коня, слегка надавил на грудь и, услышав едва уловимый хрип,  выдал диагноз:

— Отек легких. Надо было сразу колоть пенициллином, теперь поздно. Небось, купали разгоряченного?  Ну, тогда понятно. В таких случаях даже пить нельзя давать, не то что купать.

При этих словах мы с Илюшей сникли. Нас охватило чувство тяжелой вины и неизбывной жалости к умирающему коню. Обидно было , что купали-то мы его по незнанию, и данное обстоятельство еще больше нас огорчало.

Ближе к полудню, когда на ферму приехали  Кузыбый-ака и зоотехник,  мужчины долго о чем-то говорили между собой, затем составили какой-то акт, подписали его, а умирающего Чолпана погрузили в телегу и увезли в неизвестном направлении.

Позже  мы узнали, куда дели бедное животное. Оказывается,  дядя Андрей посоветовал отцу не ждать,  пока лошадь умрет, а забить ее на мясо. «Хоть польза будет какая-то!- горячо убеждал он. – Ведь семьи наши с голоду пухнут!». После настойчивых уговоров пошли на этот  шаг и завфермой с зоотехником. «Только об этом никто не должен знать» – предупредили они.

Свежевали коня, говорят, прямо в поле, под открытым небом. Дядя Андрей в этом деле был дока – когда-то в Приморье он работал конюхом, а в партизанском отряде в гражданскую войну на его попечении  находился целый эскадрон лошадей.

Тушу разделили на три семьи. Поскольку на дворе стояло жаркое лето, остро встал вопрос сохранения столь ценного продукта. И опять пригодился опыт  дяди Андрея – разрезав  мясо на длинные ленточки, он круто их посолил и вывесил для просушки на солнце. Правда, дня через два на этих самых ленточках начали кишмя кишеть белые черви, вылупившиеся из личинок зеленых мух. Но прошло несколько дней, мясо на солнце задубело, и черви опали на землю сами, как отжившие листья с деревьев глубокой осенью.

Мама часто варила супы из вяленой конины, но мы с Илюшей не могли этого есть – перед глазами немым укором стоял безвинно убиенный, насмерть загнанный нами Чолпан.

Месяц спустя голодные рисоводы подобным же образом съели  осла, на котором мы ездили каждый день в поле, а также дряхлого верблюда, подвозившего колхозным свиньям отходы с молочной фермы…

В конце сентября рисовые колосья в поле начали тучнеть и золотиться. Заботы на ферме по откорму свиней, кроликов и кур целиком легли на плечи матери и двух сестренок, старшей из которых к тому времени едва исполнилось десять. Мы же с Илюшей выехали жить в поле — помогать отцу на уборке урожая. По ночам в камышовом шалашике было уже довольно прохладно,  и мы с братом решили обустроить временное жилище в руинах заброшенного кем-то глинобитного сарайчика. Полуобвалившиеся стены этого незатейливого строения были испещрены глубокими щелями и таинственными норами, а окружающее пространство густо утыкано зарослями низкорослого кустарника. Понадобился целый день, чтобы  расчистить площадку и подходы к нашему новому жилищу. Из веток деревьев мы соорудили крышу, замазали дыры глиной, натаскали камыша и соломы, даже собрали из камней небольшой очаг с противоположной стороны дувала.

Почти неделю мы кайфовали в этой относительно теплой времянке, пока не столкнулись нос к носу со смертельной опасностью. Однажды ближе к вечеру я  зачерпнул в арыке черным от копоти кумганом мутной амударьинской воды, чтобы вскипятить чай. Наломал сухих веток, сложил их в очаге крестиком и чиркнул спичкой.  В следующую секунду я почувствовал, как тело мое от ужаса напряглось, а волосы на голове стали шевелиться. Рядом с камнем с внешней стороны очага, свернувшись в клубок, лежала огромная змея песчаного цвета с причудливыми узорами на спине. В полуметре от первой я увидел еще два клубка. Змеи, видимо, нежились в тепле  возле камня, нагретого еще не остывшей обеденной золой.

Что пережила моя детская душа в тот момент, конечно же, не описать. Раньше, правда, мне  не раз приходилось сталкиваться с этими ползучими тварями. Еще будучи первоклассниками мы проносили  на урок  желтопузых ужей, пряча их за пазухой. Девочки визжали от страха как резаные, а нас водили к директору, чтобы поставить на особый учет. Тогда же теплыми весенними днями в прибрежных зарослях  горных речушек мы натыкались на  огромные клубки пятнистых змей, которые на солнцепеке вели, как нынче говорят, свои брачные игры. А однажды посчастливилось увидеть огромного удава, который в жаркий полдень с шумом плескался в сбросном канале среди зарослей саксаула.

Этот мой небольшой  опыт общения со змеями давал основания предполагать, что передо мной сейчас лежат вовсе не безобидные ужи, а самые что ни на есть ядовитые твари, поскольку, скорее всего, они выползли из-под руин нашего ветхого жилища. Да и близость пустыни воскрешала в памяти скудные знания о том, что в песках, увы, не водятся  «желтопузики».

Выронив кумган, я плавно, как в замедленном кино, стал пятиться назад, постепенно увеличивая скоростные обороты. И, спустя мгновение,  был уже очень далеко от опасного места, куда впоследствии  боялся приблизиться даже на пушечный выстрел…

Источник: http://koryo-saram.ru/vladimir-li-bereg-nadezhdy-chast-iii-sud-by-lyudskie/

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

1 комментарий

  • Тэн Евгения Георгиевна:

    Спасибо! Уважаемый, ТАЛАНТЛИВЫЙ ПИСАТЕЛЬ Владимир Ли!
    С наилучшими пожеланиями! Тэн Евгения Георгиевна