О некоторых особенностях социальной структуры традиционной Кореи

Волков С. В. д.и.н., Москва

Современная Республика Корея примечательна одним любопытным феноменом, отличающим ее не только от европейских стран, но и от соседей. Речь идет о чрезвычайно распространенном стремлении населения относить себя к выходцам из высшего в традиционной Корее сословия — янбанам. Это неординарное явление, безусловно, заслуживает внимания, тем более, что является не только «вывихом» современного общественного сознания, но имеет корни в реальной социальной истории страны.

Хорошо известно, что происхождение вообще играет в представлениях и ценностях корейцев огромную роль. «Он происходит из хорошей семьи» — такая похвала значит в корейском обществе намного больше, чем в российском, и является не субъективным мнением говорящего, а объективным фактом, который подтверждают десятки поколений предков, зафиксированных в родословных, и аккуратно убранные могилы на склонах холмов», — отмечает в своей книге Т.М.Симбирцева[1]. Поэтому внимание к своему происхождению в принципе не может вызывать удивления. Поразительны явно ненормальные формы проявления такого внимания.

Действительно, каждому, кому доводилось доверительно общаться с южными корейцами, не могло не бросаться в глаза то обстоятельство, что почти все его собеседники оказывались людьми “благородного” происхождения. Об этом довольно эмоционально писал долгое время живший в Корее А.Н.Ланьков: «В Корее буквально каждый уверен в том, что он происходит из того или иного дворянского рода. Я лично за всю жизнь встретил только двух корейцев, которые сказали, что их предки были крестьянами, а вот число тех, кто именует себя дворянскими отпрысками, среди моих знакомых измеряется десятками. Один из корейских историков как-то заметил, что, по его наблюдениям, из 10 студентов 9 считают, что являются потомками дворян… когда я сам работал в здешнем университете, я пару раз говорил со студентами на эту тему — и вывел примерно такую же пропорцию. … В последние десятилетия вся Корея стала «нацией дворян»[2].

Такая самооценка внесла, несомненно, немалый вклад в формирование тех социальных диспропорций, которые существуют в современной Южной Корее. Речь идет, в частности, о гипертрофированном росте системы высшего образования (по количественным показателям Республика Корея стоит здесь на одном из первых мест в мире, далеко превосходя сопоставимые с ней по общему уровню развития страны; через вузы проходит свыше трети молодежи соответствующего возраста) при весьма низком его качестве даже в самых престижных университетах, следствием чего является очевидное даже для самих корейских властей перепроизводство специалистов и рост безработицы среди них. Не менее характерным явлением в настоящее время является всеобщее представление об унизительности физического труда вообще, а тем более неквалифицированного, вследствие чего нация, абсолютное большинство которой сравнительно недавно только таким трудом и занималось, решительно отворачивается от профессий так называемых «трех Д» (dirty, difficult, dangerous), и при наличии достаточного числа свободных рук приходится завозить в страну десятки тысяч рабочих из других азиатских стран.

Но если такие тенденции могут порождаться отнюдь не только представлениями о «высоком» происхождении, а вызываться и другими причинами, в частности общим высоким уровнем жизни (хотя эти черты в Южной Корее проявляются гораздо ярче, чем в превосходящих ее по уровню жизни европейских странах), то степень распространенности среди корейцев представлений об их принадлежности к высшему сословию традиционного общества уникальна. Заметим, что в Северной Корее — коммунистической КНДР охотников искать себе янбанских предков по понятным причинам не находится. На севере, правда, доля янбан в населении действительно всегда была несколько ниже, но даже если предположить, что все потомки таковых бежали на юг, это, конечно, не меняет картины.

Иногда российские наблюдатели бывают склонны искать аналоги этого явления и в России (благо журналисты любят говорить об «изобилии дворян» и «процветании дворянских собраний» в постсоветской России), относя его отчасти за счет общей тенденции к ориентации на традиционные ценности после крушения тоталитарного режима, однако, не представляя себе истинного положения вещей, делают это совершенно безосновательно. На самом деле ситуация тут как раз диаметрально противоположна. В России до революции потомственные дворяне с семьями составляли примерно 1% населения. Даже учитывая, что не менее половины их было изгнано или истреблено, ныне в России доля лиц, имеющих среди своих дедушек и бабушек хотя бы одного представителя дворянского сословия (условие, необходимое для принятие в Союз потомков российского дворянства — Российское Дворянское Собрание), все-таки составит (за счет смешанных браков, которые с 1920-х гг. преобладали) несколько сот тысяч человек. Однако за 10 лет в условиях, когда о существовании РДС хорошо известно, туда вступило лишь менее 3 тысяч — на 22 мая 2001 г. — 2942 чел.[3] (другие «дворянские» организации, а все они известны, насчитывают лишь десятки человек). Т.е. в России лишь несколько процентов потомков дворян сочли возможным вспомнить и заявить о своем происхождении, что лишний раз подтверждает уникальность корейского феномена.

Естественно, что претензии на «высокое» происхождение едва ли не большинства населения Республики Корея находятся в противоречии не только со здравым смыслом, но и с биологическими законами. Ситуация, когда по переписи населения самыми многочисленными оказываются как раз наиболее знатные кланы, и прежде всего потомки правителей-ванов, действительно смехотворна. Например, в 1985 г. на 40,4 млн. населения Республики Корея к потомкам правящих родов раннесредневековых государств Силла и Кая (Кёнджуских и Кымхэских Кимов) причисляли себя соответственно 1,5 и 3,8 млн. человек[4]. Получается, что одни только потомки ванов насчитывают несколько миллионов человек и составляют до 15% населения страны — как если бы все население Кореи в первых веках нашей эры насчитывало бы менее сотни человек. Предположить же, что плодовитость представителей знатных кланов в сотни раз превышала таковую в средней корейской семье, трудно, тем более, что количество детей у правителей страны в разные эпохи хорошо известно, и оно обычно не превышало нормы.

Вообще же на европейских примерах хорошо известно, что даже аристократические роды, чья история достоверно прослеживается на протяжении порядка тысячи лет, насчитывали спустя это время максимум несколько сот одновременно живущих потомков.

Очевидная нелепость картины социального происхождения населения Южной Кореи не осталась, конечно, незамеченной исследователями. Тот же А.Н. Ланьков вполне резонно отмечал: «Но тут возникает недоуменный вопрос: а почему, собственно, в родословных книгах всех корейских семей их предками по прямой мужской линии вдруг оказываются исключительно министры, генералы, писатели и прочие знаменитости? Куда подевались правнуки вольных землепашцев, которые в начале прошлого века составляли более половины населения страны? Что случилось с прямыми потомками еще одной четверти населения — крепостными? Куда и почему без следа исчезли потомки ремесленников, писцов, рядовых солдат и матросов? … куда же делись потомки 80 (а то и 90) процентов тех, кто населял Корею два века назад? Ответ на него очевиден: никуда не делись, живут, здравствуют и, более того, скорее всего по-прежнему составляют примерно 80-90 процентов современного населения государства. Однако эти потомки отреклись от своих предков и приписали себе более престижное происхождение»[5].

Почему это стало возможно? Прежде всего, весьма благоприятствуют этому корейские ономастические реалии. На всех корейцев приходится всего лишь 300 фамилий, причем более половины населения имеют одну из 10 наиболее распространенных (в т.ч. 20% — Ким, около 14% — Ли и около 10% — Пак). Эта ситуация несколько сглаживается указанием на так называемый «пон» — место происхождения предков, однако незначительно, потому что и в этом случае кланов (а лица, имеющие одинаковую фамилию и «пон», считаются принадлежащими к одному клану, теоретически восходящему к единому предку, и браки между ними запрещаются) оказывается всего менее 3,4 тысяч. Понятно, что уже само по себе обстоятельство, когда на несколько десятков миллионов населения приходится всего 3 тысячи того, что в европейском смысле означает «род», исключает возможность реального кровного родства между членами большинства таких кланов, поскольку «предков» на полуострове жило гораздо больше даже во времена неолита.

Претензии нынешних корейцев на знатное происхождение основываются на так называемых чокпо — родословных росписях кланов, периодически составляющихся и обновляющихся членами клана. В последние годы, когда появились издательства, специализирующиеся исключительно на печатании генеалогий, некоторые кланы стали пополнять их каждые 10 лет, причем, по свидетельству Т.М. Симбирцевой, корейцы с гордостью говорят, что «ни одна в мире нация не имеет столь совершенных генеалогических книг, как мы, они вызывают изумление даже в Китае, где впервые возникли». Однако современные исследователи сходятся в том, что нынешние чокпо заслуживают очень мало доверия, поскольку торговля ими и подделки давно уже приняли массовый характер[6], при этом А.Н. Ланьков считает, что «окончательное превращение всех или почти всех корейцев в дворянских потомков» случилось именно тогда, когда составлением родословных всерьез стали заниматься все кланы, то есть в 50-е или 60-е годы[7].

Однако следует сказать, что корейские «родословные» недостоверны в принципе. Достаточно сказать, что в конце XVI в. среди кланов, считавшимися знатными в то время, лишь 22 вели происхождение с периода Корё, тогда как в настоящее время на такое и еще более древнее происхождение претендуют сотни кланов. Сама же традиция составления чокпо — весьма и весьма позднего происхождения. Дело в том, что, вопреки распространенным представлениям, внимание корейцев к своему происхождению — явление по историческим меркам сравнительно позднее, хотя, зная нынешнее положение вещей, это трудно себе представить, подобно тому, как трудно поверить, что красный перец, без которого непредставима корейская кухня, появился в стране только в XVIII веке.

Тем не менее — факт, что первые генеалогии кланов начали составляться не ранее 1565 г. (как исключения, есть сведения о родословных, составленных тремя кланами в 1423, 1476 и 1482 гг.), причем традиции составления генеалогий и историй родов не были свойственны Корее с древних времен до этого времени, некоторые даже не помнили 4-х поколений своих предков, так что к началу XVII в. едва дюжина кланов располагала составленными генеалогиями[8]. Это не должно вызывать удивления, учитывая, что в первые столетия правления новой династии, пришедшей к власти под лозунгами чжусианства корейское общество мыслилось его идеологами как в принципе бессословное, по образцу китайского, и с точки зрения меритократических установок государственная власть не придавала значения происхождению, соответственно, не было особой необходимости заботиться о доказательствах такового со стороны самих чиновников.

Это позже, по мере того, как не подавленные до конца аристократические тенденции, свойственные корейскому обществу с начала его существования, стали пробиваться сквозь корку чжусианских норм, и янбанство из сословия чиновников стало превращаться в сословие имеющих право служить, возникла необходимость в достоверном учете его членов. И тогда же, по- видимому, началась приписка простонародья к родовитым кланам (составление чокпо было, возможно, в том числе и реакцией на этот процесс). В результате оказывается, что две трети кланов к середине 1980-х годов все-таки вовсе не имели зарегистрированных чокпо, а из известных к этому времени чокпо около трети было впервые составлено только в ХХ веке, процентов по 20 приходится на XVIII и XVII вв., и только около 15% — на более раннее время (обращает на себя внимание, что на ХIХ в. приходится лишь примерно 6% всех чокпо)[9].

Понятно, что о достоверности составленной впервые даже в XVII-XVIII веках генеалогической росписи, уходящей вглубь веков на тысячу лет и перечисляющей тысячи лиц (а именно на это претендуют большинство чокпо), всерьез говорить не приходится, тем более, что, как указывалось выше, никаких генеалогических записей до того времени обычно не велось, не говоря уже о наличии официальных документов. Всякому, кто имел дело с генеалогическими исследованиями, известно, как трудно бывает составить родословную роспись хотя бы на 200-300 лет даже при наличии архивных источников и многочисленных справочных изданий по персональному составу государственного аппарата (например, для европейских стран XVII — XIX вв. — времени существования там развитой бюрократической традиции).

Наконец, следует сказать и о том, что, претензии на янбанское происхождение нынешего населения Южной Кореи неуместны хотя бы потому, что в традиционной Корее семья, чьи представители не служили в трех поколениях, утрачивала янбанский статус, а привести имен своих дедов и прадедов, бывших чиновниками до 1910 г. практически никто из современных корейцев не может (хотя и прадедов своих они знают, и чиновники ХIХ в. хорошо известны поименно). Тот факт, что почти все современные корейцы на самом деле не имеют генетической связи с истэблишментом традиционной Кореи (как уже говорилось, кореец, охотно говорящий о предке-министре, отстоящем от него на 10-12 поколений, не сможет назвать даже мелких чиновников среди своих прадедов), находит свое выражение, между прочим, и в том, как этот истэблишмент освещается в работах современных корейских историков — достаточно отстраненно, он предстает как нечто «не свое»; это, конечно, не «сатрапы царизма», известные нам по отечественному опыту, но о собственных прадедах так не пишут.

Современные представления южнокорейского населения о своем происхождении можно было бы счесть просто забавным «вывихом» общественного сознания, если бы они не имели более глубоких корней, кроме самозванства второй половины ХХ в. Речь идет о вполне реальных диспропорциях социальной структуры страны еще в XVI-XVIII вв. Дело в том, что Корея и тогда резко выделялась ненормально высокой долей в населении высшего сословия. И это — гораздо интереснее.

Чтобы оценить всю необычность социальной структуры Кореи последних трех столетий существования там традиционного общества и государства, следует посмотреть, как выглядит обычная картина, какой бывает доля высшего сословия в населении страны.

В государствах, относящихся к ареалу распространения китайской политической культуры, единственным слоем, эквивалентным высшему сословию в Европе (за исключением одного различия, правда, фундаментального — официальной правовой наследственности привилегированного и равного для всего слоя статуса), и по функциям, и по положению в социальной структуре, и по доле в обществе является чиновничество (в широком понимании). Причем если относительно собственно Китая можно говорить только о сравнениях такого рода, то в сопредельных странах, развивавшихся изначально на аристократической основе и лишь заимствовавших принципы китайского социально-государственного устройства — и в Корее, и в Японии, и во Вьетнаме, раньше или позже, но проявилась тенденция к формированию на основе служилого слоя сословия, практически полностью тождественного европейскому дворянству. Эта тенденция пробивала себе дорогу разными путями. В одном случае (Япония) такое сословие оформилось официально, в другом (Вьетнам) охватывало только часть служилого слоя, а в Корее существовало как бы “незаконно” — вне кодифицирования, но на основе повседневной юридической практики.

Численность и доля в населении служилого чиновничьего слоя (в широком понимании) в странах Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии также вполне сопоставимы с европейским дворянством. Чиновничество как социальный слой (с семьями), скажем, в танском Китае из 50 млн. населения составляло 1 млн. или 2%[10], по другим оценкам — не более 1,5% населения[11]. Но если в Китае весь этот слой составлял не более 2% населения, то в меньших по размерам сопредельных странах — иногда до 10 процентов.

Если мы теперь посмотрим на долю дворянства в населении европейских стран, то увидим примерно такую же картину. Здесь по этому показателю можно выделить три группы обществ. В первой из них высшее сословие составляет не более 2% населения (Франция, Россия, Шотландия, Чехия, Молдавия и Валахия, Греция), во второй — от 2 до 5% (Англия, Испания XVIII в., Венгрия XVI и XVIII-X1X вв.), в третьей — еще больше, иногда составляя до 10% (Польша, Грузия, Испания XVI-XVII вв, Венгрия XVII в., Австрия XVIII в.)[12]. Как видим, практически везде доля высшего сословия не превышала 5%, а чаще колебалась в районе 2%. За исключением Польши и Грузии, где доля высшего сословия практически всегда была очень велика, в отдельных странах она поднималась выше «нормы» лишь в отдельные периоды, что было связано с ведшимися до этого времени непрерывными многолетними войнами (Реконкиста в Испании, противостояние турецкой экспансии Австрии и Венгрии).

Для Кореи же с XVI-XVII вв. был характерен гипертрофированный рост высшего сословия, уникальный по своим масштабам не только для региона, но и для всего мира. В начале XV в. янбаны составляли лишь несколько процентов населения, но уже в XVII столетии их доля резко выросла. В частности, к 1663 г. в районе к северу от Сеула они составляли 16,6%, в 1690 г. в уезде Тэгу — 7,47%[13]. С 1690 по 1850 гг. численность янбанов в некоторых областях возросла с 9,2 до 70,3%, при сокращении доли свободных крестьян-янъинов с 53,7 до 28,2, а неполноправных — чхонинов — с 37,1 до 1,5%[14]. В целом же к концу XIX в. не менее трети населения причисляло себя к высшему сословию.

В Европе подобное явление встречается лишь для отдельных местностей, и каждый раз имеет свои — в каждом случае разные и непохожие на корейские причины: в Шотландии, где при 2% лэрдов-помещиков на признание “благородства” претендовало чуть не более половины населения (впрочем, заметим, ни государством, ни общественным мнением страны эти претензии не признавались), это было связано с сохранением первобытного кланового сознания, в Испании — с известным явлением “поголовного дворянства” определенных областей (первыми начавшими Реконкисту) — при 1-5% дворянства в южных и центральных районах, в Бургосе оно составляло 21,4%, в Леоне 33,2, в Понферраде 43,5, в Астурии 75,9, в Монтанье 85,9, в Басконии 100%, в Венгрии — с наличием “коллективного дворянства” (в пределах обозначенной территории) жителей отдельных городов и местностей, что было связано с постоянным противостоянием турецкой экспансии[15].

Сходная ситуация наблюдалась и в Японии, где общая численность самураев в XVII в. достигла 400 тыс., с членами семей — около 2 млн. при населении Японии (без самураев) от 16-17 до 25-26 млн. чел. на протяжении XVII в.; при этом в разных княжествах доля самураев в населении составляла от 5 до 25%[16]. То есть в целом по стране достигала 10%. При этом причины, обусловившие столь высокую долю высшего сословия в стране были примерно теми же, что в Испании и Венгрии — с той разницей, что в данном случае речь шла не о многолетнем противостоянии внешней экспансии, а о столь же многолетних междоусобных войнах.

Но ничего подобного не было в Корее. Во всех странах, где доля высшего сословия была заметно выше, оно формировалось почти исключительно на военной основе — за счет исключительно большого числа самостоятельных воинов привилегированного статуса. В Корее же военное чиновничество не только никогда не играло ведущей роли в формировании высшего сословия, но практически всегда (за исключением периода раннего средневековья — до Х в.) было (как и в Китае) как раз дискриминируемой частью чиновничества. Основой привилегированного социального слоя обладателей государственных рангов, а позже — янбанского сословия здесь всегда было гражданское чиновничество. Поэтому механизм формирования высшего сословия в Корее следует сравнивать прежде всего с китайским. И тут контраст будет особенно заметен. Конечно, значительную роль в процессе гепертрофированного роста высшего сословия в Корее играла полигамия — наличие помимо жены нескольких наложниц (в т.ч. и несвободных), однако в Китае этот фактор также существовал, но не приводил к подобному результату, стало быть, не может считаться определяющим.

Обратимся к основному источнику формирования янбанского сословия — чиновничеству. Заметим, что численность собственно чиновников была весьма невелика даже в Китае, где составляла, как правило, 30-40 тыс. чел., за исключением отдельных случаев не опускаясь ниже 20 и не превышая 50 тыс. чел., с субчиновниками-канцеляристами она могла достигать 500 тыс. чел. В Хань общее число чиновников составляло 120,3 тыс., в конце I в. до н.э. — более 130 тыс., в Поздней Хань — около 145,5 тыс. (однако в это число входили и составляющие большую их часть субчиновники- канцеляристы). В VIII в. общее количество чиновников (с субчиновниками) составляло около 370 тыс.[17]. В Поздней Тан в 934 г. в столице числилось 9593 чиновника[18]. Численность сунских ранговых чиновников за разные годы по различным источникам составляла от 10 до 24 тыс. чел., в т.ч. 0,2-1 тыс. дворцовых и 4-6 тыс. военных[19], или около 25 тыс. штатных военных и гражданских чиновников[20]. Максимальная численность чиновников Сун оценивается в 34 тыс. чел.[21], в Южной Сун только гражданских насчитывалось 10-12 тыс.[22]. В Цзинь на 1188 г. насчитывалось 19700 чиновников, в 1193 г. — 11499, в 1207 г. — 47 тыс.[23]. В Юань в общей сложности было не менее 33-34 тыс. чиновников[24]. В Мин имелось свыше 16 тыс. гражданских, более 100 тыс. военных и около 10 тыс. дворцовых чиновников[25]. По другим сведениям, насчитывалось 23,3 тыс. гражданских (столичных и провинциальных) чиновников (занимавших 31,1 тыс. должностей)[26]. В Цин в середине XIX в. насчитывалось 80 тыс. ранговых чиновников[27], в дальнейшем их число сильно сократилось (в 1880-х годах около 23 тыс)[28].

В Корее периода Объединенного Силла (до начала Х в.) насчитывалось в общей сложности свыше 5,7 тыс. чиновников (в т.ч. 1,3 — 1,4 тыс. столичных, 3,8 тыс. военных и 0,6 тыс. провинциальных)[29], в период Корё (918-1392) в конце Х в. 4 тыс., в середине XI в. 5,7 тыс., в конце XIII в. 8 тыс., в середине XIV в. 8,9 тыс. и в конце XIV в. до 9,5 тыс. (в т.ч. 2,5 тыс. столичных, 4 тыс. военных и 2 тыс. провинциальных)[30]. В 1400 г. по докладам Государственного Совета насчитывалось всего 520 ранговых чиновников центрального аппарата, в 1618 г. — 658 чиновников (кроме 1-2 и высшей степени старшего класса 3-го ранга), позже в XVII в. общее число столичных военных и провинциальных регулярных чиновников составляло по некоторым оценкам около 900. В XVIII в. по некоторым оценкам всего насчитывалось примерно 800 ранговых чиновников, в т.ч. 400 столичных. Однако по штатному расписанию в кодексе «Кёнгук тэджон насчитывалось всего 5853 столичных, военных и провинциальных чиновников[31], по другим же подсчетам — около 660 должностей в центральном и 780 в провинциальном аппарате[32].

Исходя из того, что было выше сказано о численности ранговых чиновников, их доля в населении была совершенно ничтожна и исчислялась обычно сотыми, в лучшем случае десятыми долями процента. В Сун, например, 0,04, в Юань — 0,06, в Цзинь на 1188 г. 0,04, в 1193 г. — 0,02, в 1207 г. — 0,1, в Мин — 0,08, в Цин — 0,01 — 0,02% Даже вместе с нерангированными канцеляристами (т.е. почти десятикратно большая) она очень мала. В VIII в. общее количество чиновников (с субчиновниками) составляло 1 на 20 дворов, т.е. примерно на 100 чел., значит — около 1%[33]. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что в Корее доля чиновничества обычно была существенно выше (в частности в XV — XVI вв. только рангового — 0,15 — 0,6%), что объясняется тем, что, если территориальная администрация была здесь в силу много меньшей территории гораздо меньше, то численность центрального и придворного аппарата, копировавшего китайский, была вполне сопоставимой с последним, как правило, лишь незначительно уступая ему.

Но в том-то и дело, что высшее сословие, о гипетрофированной доле которого в корейском обществе идет речь, состояло далеко не только из регулярных чиновников. Xотя стержнем служилого слоя на традиционном Дальнем Востоке, эквивалентного европейскому дворянству, было регулярное ранговое чиновничество — т.е. находившиеся на действительной службе и занимающие определенные должности полноправные чиновники, имеющие один из общегосударственных рангов. Однако вокруг него существавал целый ряд социальных групп весьма различного рода, примыкавших к чиновничеству, но лишь частично с ним соотносившихся и пересекавшихся. Эти группы населения могут быть разбиты на 3 категории: 1) аристократия (лица, имеющих общегосударственные ранги по праву происхождения и связанных с ним титулов, члены знатных родов), 2) «резервное чиновничество» (отставные чиновники, фиктивные или «почетные» чиновники, неслужащие обладатели ученых степеней), 3) члены семей и родственники чиновников.

Эти категории не представляли собой четко отграниченные друг от друга общности, а переплетались между собой. Так, часть аристократии, находясь на действительной службе, представляла собой полноправное ранговое чиновничество (взаимосоотнесенность чиновничества и аристократии будет рассмотрена ниже в особом разделе), а часть ее представителей представляла собой неслужилых обладателей степеней. Положение членов семей чиновников трудно отграничить от членов семей лиц, имеющих ранги по праву происхождения, т.е. аристократии, поскольку их правовая оформленность базировалась на одном и том же основании — наличии общегосударственного ранга у главы семьи. В свою очередь члены прослойки “резервного” (неслужилого) чиновничества могли быть обязаны своим положением принадлежности к семьям как регулярного чиновничества, так и аристократиии, и в значительной степени из них же и происходили, поскольку именно положение родителей давало им либо ранги по праву происхождения, либо давало возможность таковые купить. Хотя в полной мере привилегии связанные с нахождением на государственной службе распространялись только на чиновников действительной службы, а «почетные чиновники», дети чиновников и «почетных чиновников», а равно уволенные со службы относились к сословию простолюдинов, статус их отличался от массы последних.

Социальная группа неслужилых шэньши (в западных работах именуемых по аналогии с европейским дворянством «джентри”) — обладателей низших купленных рангов, почетных званий, а позже — ученых степеней появляется в Китае на рубеже нашей эры и в дальнейшем становится постоянным компонентом социальной структуры дальневосточных обществ. Рассматривая цинский период, в понятие «джентри» включают как всех чиновников (в том числе отставных и тех, кто купил свои ранги), так и обладателей ученых степеней и академических званий, никогда не состоявших на службе и занимавшихся частной практикой. Весь этот круг лиц в культурнопсихологическом отношении образует некоторое единство, и у европейца возникает ассоциация со знакомым ему дворянским сословием, часть которого служит, а часть просто живет в своих имениях или находит себе применение в сфере «свободных профессий». И в том аспекте, в котором этот слой здесь рассматривается, такая ассоциация вполне оправдана (любопытно, что в Англии в конце XVI — начале XVII вв. в состав дворянства -“nobilitas” включались, например, титулованные лица, епископы, рыцари, эсквайры, джентльмены, священники и т.н. “literates” — “все образованные, имеющие какую-либо ученую степень”[34]).

В Корее слой неслужилых обладателей степеней стал формироваться с XV в., когда была введена система раздельных экзаменов на ученую степень и на должность. Лауреатов первых каждые 3 года было 200, а потом и 260, тогда как вторых — 33. Обладатели ученых степеней сэнвон и чинса могли затем сдавать экзамены на должность, поступать в Государственный Университет или поступать на службу по рекомендации или праву «тени», однако более половины их, и чем дальше, тем большая часть, возвращались на родину и становились членами местной элиты. На местах они образовывали социальную группу с наивысшим престижем (поскольку те, кто стояли выше них по положению — лауреаты гражданских экзаменов на должность и вообще чиновники — оказывались исторгнуты из местного общества, поскольку им запрещалось служить на родине) и объединялись в неформальные организации самасо и тоннёнхо (объединяли лиц, получивших степени на экзаменах определенного года).

Но если в самом Китае принцип недопущения превращения служилого слоя в наследственное сословие (независимо от того, что большинство чиновников и там происходило из служилых семей) все-таки соблюдался (за исключением периода IV — VIII вв.), то в Корее служилый слой со временем трансформируется в таковое. Возникшее противоречие между ограниченным числом мест в государственном аппарате и ростом численности выходцев из служилого сословия в условиях превращения этого сословия практически в наследственное приняло тяжелый характер и не могло быть разрешено в рамках прежней социальной структуры. Государственная власть должна была либо увеличивать число должностей в аппарате государственного управления (что было невозможно из-за ограниченности государственных средств на его содержание), либо распространить соответствующий статус на всех выходцев из служилого сословия вне зависимости от состояния их на государственной службе. Вынужденный выбор в пользу последнего привел к тому, что термин «янбан», обозначающий совокупность военных и гражданских чиновников, стал обозначать не традиционное для Дальнего Востока чиновное сословие, а что-то подобное европейскому дворянству.

Действительно, корейское янбанство периода Чосон вполне может быть соотнесено с европейским дворянством уже почти без всяких оговорок, за исключением того, что его статус, хотя и обеспечивался юридической практикой, но так и не был узаконен официально на уровне общегосударственных кодексов. Оставаясь теоретически сословием служащих чиновников, оно с конца XVII в. все больше превращалось в сословие лиц, имеющих право служить, поскольку количество должностей в государственном аппарате оставаясь с XV в. постоянным, стало приходить во все более резкое противоречие с быстрым ростом янбанской прослойки. Только если более трех поколений одной семьи не служили, она теряла янбанский статус и переходила в сословие сори.

Ряд привилегий янбан не был связан с государственной службой: неподсудность обычному суду (их дела рассматривались специальным органом Ыйгымбу), смягчение условий тюремного заключения, неподверженность женщин пыткам, заковыванию в колодки и некоторым видам телесным наказаний, предоставление возможности осужденному покончить самоубийством, особые одежда и головной убор, запрещение сидеть и курить в их присутствии, право давать в суде показания стоя (а не на коленях), обязанность простолюдинов спешиваться и кланяться при встрече с ними. Ограничивались в правах поступления на государственную службу дети от наложниц, потомки политических преступников, дети и внуки вышедших замуж вдов. Янбанское сословие пополнялось также из числа янминов путем усыновления за плату богатых крестьян (этой возможности были лишены торговцы и ремесленники, поскольку для янбан эти занятия считались недопустимыми).

Факт возникновения янбанства как высшего наследственного сословия, лишь частично пересекающегося с собственно чиновничеством, будет особенно показательным на фоне того, что в Корее, помимо янбанства, существовали и другие служилые сословия («сословность» их, впрочем, была оформлена в юридическом плане не более, чем янбанства — т.е. на уровне не государственных законов, а повседневной практики), члены которых тоже могли входить в состав регулярного чиновничества.

Примыкавшее к янбанам сословие чунъинов возникло в XV — XVI вв. как прослойка детей янбан от наложниц, которые считались простолюдинами, однако на практике, обладая образованием, воспитанием и средствами, с ними не сливались, однако в дальнейшем все больше становилось самовоспроизводящимся, поскольку дети чунъинов наследовали статус родителей. Кроме того, в это сословие могли переходить получившие специальное образование сори и янъины; с другой стороны, наиболее неудачливая часть чунъинов переходила в янъины. Это сословие примыкало к янбанам, поскольку также пополняло ряды чиновничества, однако для его представителей существовали ограничения по служебному продвижению (с различиями в зависимости от статуса матери — происходила ли она из янъинов или чхонинов) и даже в случае занятия регулярных должностей они не получали служебных наделов. На практике чунъины занимали должности, требующие не конфуцианской, а специальной подготовки (в Корее традиционно насчитывалось 10 таких дисциплин: 4 языка — китайский, маньчжурский, монгольский и японский, медицина, гадание, живопись, математика, право, даосизм). Этот маргинальный слой дал огромное количество участников разного рода антиправительственных выступлений и идеологов движения «сирхак» (за реальные знания) и постоянно поднимал вопрос о равноправии с янбанами (что поддерживалось частью последних). В 1696 г. внукам свободных наложниц и правнукам несвободных было разрешено сдавать гражданские экзамены, а в конце XVIII — начале XIX вв. были сделаны дальнейшие уступки. Третье служилое сословие, сформировавшееся в XV в. — сори (потомственных местных субчиновников-канцеляристов) также не было отстранено от возможности поступления в состав чиновничества, однако потолок их служебной карьеры также был ограничен в провинции 5-м, а в столице — 7-м рангами.

Таким образом, Корея является единственной страной, где высшее сословие не только охватывало больший процент населения, чем где бы то ни было, но при этом еще и было создано не на военной, а чисто-гражданской основе. Наиболее близок Корее был опыт формирования высшего сословия в Китае, однако там оно не получило ни того характера, что корейское янбанство, ни такого количественного роста.

Основной причиной этого следует считать то, что в Китае благодаря принципиальному непризнанию наследственного статуса служилого элемента существовала четкая грань между чиновниками и неслужащими обладателями степеней и званий, или, по крайней мере, между с одной стороны — чиновниками и обладателями высших степеней, дававшими право стать чиновником, и, с другой, — обладателями низших степеней (и другими категориями лиц, примыкающих в социально-культурном и психологическом плане к чиновничеству), которые в принципе не могли ими стать. Эти группы, хотя по отношению к массе рядового населения и составляли вместе высшую прослойку, но имели все-таки разный статус.

В Корее же в силу глубоко укорененной аристократической традиции[35] привилегированный статус чиновников был со временем распространен и на весь неслужилый слой, так что преимущества, связанные с положением человека как янбана, распространялись в равной мере на служащих и неслужащих представителей этого сословия. Ситуация же, когда стало возможным пользоваться статусом члена высшего сословия, не занимая государственной должности и не фиксируя свое имя в каких-либо государственных реестрах и документах, создавала, с одной стороны — огромный соблазн, а с другой — и возможность самозванно и самовольно включать себя в состав янбан.

Это явление и получило чрезвычайно широкие масштабы в условиях, когда в результате ослабления государственного контроля над экономикой появилось значительное число с одной стороны, богатых крестьян и торговцев, а с другой — обнищавших янбан. Существует мнение, что первый «прорыв» простолюдинов в высшее сословие произошел в XIX веке — путем внесения за деньги своих близких предков в чокпо янбанских родов[36]. Однако выше было показано, что гипертрофированный рост янбанского сословия имел место уже в XVII в. и не был связан с ростом численности госаппарата, остававшегося практически неизменным. Не может он быть объяснен и внезапным повышением плодовитости янбан за счет полигамии, поскольку таковая существовала в Корее всегда.

Совершенно очевидно, что массовое «самоаноблирование» полным ходом шло уже с XVII в., причем едва ли запись в чокпо сама по себе играла при этом существенную роль. Во-первых, подавляющее большинство кланов тогда не чокпо не имели, во-вторых, чокпо были частным делом клана и государственно-правового значения не имели, в-третьих, сам факт записи в чокпо не сообщал даже янбанского статуса, поскольку для последнего требовалось еще как минимум доказать факт службы одного из предков в трех поколениях. По-видимому, самовольный переход в янбанское сословие происходил главным образом за счет ведения соответствующего образа жизни, на что разбогатевший простолюдин оказывался способен — подобно тому, как это происходило в ряде стран средневековой Европы (в частности, во Франции, где вплоть до XVII в. границы сословия оставались открытыми, и семьи легко могли со временем аноблироваться, если на протяжении двух-трех поколений вели дворянский образ жизни и вообще «дворянином был прежде всего тот, кого общество признавало таковым”[37]).

В Корее это было тем более просто, что никаких реестров членов янбанского сословия государственные органы никогда не вели (напомню, что законодательство официально все-таки не признавало за янбанами наследственного статуса) и принадлежность человека к янбанству на практике определялась властями каждый раз «индивидуально» и для конкретного случая. Более того, даже потомки выдающихся лиц в случае провала на экзаменах брались рядовыми солдатами в армию (такая участь постигла, в частности, правнука Ким Джонджика — главной фигуры корейского конфуцианства XV в.) и теряли янбанский статус. Общественное же мнение, тем более в той местности, где человек пользовался влиянием, было вполне лояльным, что и позволяло причислять себя к янбанству весьма широкому кругу лиц. Тем более, что наличие, с другой стороны, огромного числа влачивших нищенское существование людей, чье янбанское происхождение ни у кого не вызывало сомнений, еще более сглаживало разницу между ними и «самоаноблировавшимися».

В итоге традиционный социальный порядок был сильно деформирован и границы высшего сословия оказались размыты, поскольку большинство его членов по образу жизни перестает отличаться от массы населения. И если для стран, где высшее сословие составляло около 10%, нам хорошо знакомы образы бедного испанского идальго, нищего польского «застянкового» шляхтича или никому не известного грузинского князя (вспомним П. Мериме: «Она была родом из Мингрелии и сообщила, что она дочь князя. В ее стране всякий негодяй, у которого под началом находится десяток других негодяев, называется князем»), то нетрудно представить, скольжалкое зрелище должен был представлять собой средний янбан в Корее ХIХ века — представитель слоя, к которому причисляли себя порядка 30% населения.

С учетом изложенных обстоятельств корейской истории современные представления южнокорейского населения о своем социальном происхождении, с которых мы начали статью, не должны бы казаться столь странными, поскольку очевидно, что за ними стоит не внезапное «помешательство на самозванстве», а весьма давняя, хотя и довольно специфическая, традиция.

[1] Симбирцева Т.М. Корея на перекрестке эпох. М., 2000, с. 71.

[2] Ланьков А.Н. Корейские сюжеты // Восточная коллекция. Лето 2001, № 3 (6), с. 36-38.

[3] «Дворянский вестник», 2001, № 5-6 (84-85), с. 4.

[4] Сонсеый кохян (Происхождение фамилий. Энциклопедия корейских фамилий). Сеул, 1989.

[5] Ланьков А.Н. Корейские сюжеты, с. 36-37.

[6] Т.М. Симбирцева замечала по этому поводу, что «в годы войн и кризисов торговля чокпо была особенно интенсивной. Подделки происходят и сегодня. Поскольку один экземпляр каждой из вновь составленных генеалогий обязательно поступает в Национальную библиотеку, где доступ к ним имеют тысячи людей, опасность этого возросла многократно» (Симбирцева Т.М. Указ соч., с. 70).

[7] Комментируя этот факт он пишет: «К тому времени ни реального, ни формального значения дворянское звание уже не имело, однако престиж, с которым оно было связано на протяжении столетий, сохранялся. Вдобавок, во время Корейской войны и сразу после нее, когда миллионы корейцев покинули родные места, поймать за руку самозванцев стало окончательно невозможно. В деревне в 1955 г. еще можно было найти старика, который помнил, чей дед чьего деда этак 60 лет назад бил палками за плохо омолоченный рис, а вот в городе, где все были пришельцами, это стало абсолютно невозможно. Впрочем, ловить фальсификаторов никто и не пытался, наоборот — составление «отредактированных» родословных стало выгодным делом. Порою предприниматели даже давали немалые взятки, чтобы им присочинили предка познатнее, желательно из числа тех, чьи имена можно найти в учебниках истории. Впрочем, не следует думать, что те корейцы, которые говорят о своем дворянском происхождении, всегда врут сознательно. С тех времен, когда родословные «редактировались» особенно истово, прошло уже три-четыре десятилетия, так что подавляющее большинство корейцев среднего возраста, не говоря уже о молодежи, искренне верят в свое дворянское происхождение» (Ланьков А.Н. Корейские сюжеты, с. 37-38).

[8] Ch ’oe Yong-ho. The Civil Examinations and the Social Structure in Early Yi Dynasty: 1392-1660. Seoul, 1987, p. 145¬146.

[9] Сонсеый кохян (Происхождение фамилий. Энциклопедия корейских фамилий). Сеул, 1989.

[10] Maspero H., Balazs E. Histoire et institutions de la Chine ancienne des origines au XII siecle apres J.C. Paris, 1967, p. 193-194.

[11] Крюков М.В., Малявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос в средние века. М., 1984, с. 29.

[12] Во Франции в первой половине XIV в. имелось 40-50 тыс. дворянских семейств — 1-2% от всего населения, в конце XVI в. — 20-30 тыс. семей или 100-150 тыс. чел. — менее 1% (к середине XVII в. — до 1,5%), в XVIII в. всех дворян во Франции насчитывалось 300-400 тыс. — 1-1,5%. В России в конце XVII — начале XVIII в. насчитывалось около 30 тыс. дворян (без членов семей), в XVIII в. они составляли 2,2% населения, в 1897 г. — 1,5% (1853184 чел., включая семьи личных дворян и чиновников). В Англии в XVI — начале XVII вв. дворяне составляли (вместе с духовенством) 3,7% населения, в начале XVIII в. (вместе с чиновниками) — 4,4%, в Шотландии к 1707 г. 10 тыс. лэрдов составляли более 2% населения. В Испании на 1591 г. насчитывалось 134223 дворянские семьи — 10,2% населения, в XVIII в. дворян было свыше 4%, в Австрии в XVIII в. — 6,7%. В Венгрии дворянство составляло в середине XVI в. 80-90 тыс. чел. — 2,5-3%, в середине XVII в. 200 тыс. — около 10%, в XVIII в. — свыше 4%, в середине XIX — до 3,8%. В Польше в конце XVI в. дворян было 8-10%, в XVIII в. — также до 10%. В некоторых странах дворян или равных им лиц было очень мало. Например, в Чехии середины XVIII в. на 2,2 млн. населения приходилась 301 дворянская семья, в Молдавии и Валахии в XVIII — XIX вв. — 0,3-0,5%, в Греции на 1838 г. — 1,3%, в Боснии в 1885 г. было 8 тыс. помещичьих семей на 315 тыс. крестьянских. См.: Хачатурян Н.А. Сословная монархия во Франции XIII — XV вв. М., 1989, с. 38; Европейское дворянство XVI — XVII вв.: границы сословия. М., 1997, с. 49, 70-71, 101, 184¬185, 191, 194; Социальная структура общества в XIX в. М., 1982, с. 212, 223, 227, 293, 297, 313-314, 319; Пименова Л.А. Дворянство накануне Великой французской революции. М., 1986, с. 30-31; Водарский Я..Е. Служилое дворянство в России в конце XVII — начале XVIII в. // Вопросы военной истории России. М., 1969, с. 237; Корелин А.П. Дворянство в пореформенной России. М., 1979, с. 44.

[13] Ланьков А.Н. Политическая борьба в Корее XVI — XVIII вв. СПб., 1995, с. 40.

[14] Корея. Справочник. Сеул., 1993, с. 86-87.

[15] Европейское дворянство в XVI — XVII вв. М., 1997, с. 49, 101, 190.

[16] Спеваковский А.Б. Самураи — военное сословие Японии. М., 1981, с. 21.

[17] См.: Бокщанин А.А. Очерк истории государственных институтов в китайской империи // Феномен восточного деспотизма: структура управления и власти. М., 1993, с. 283, 291, 304; Илюшечкин В.П. Сословная и классовая структура общества общества в древнем и средневековом Китае // Социальные организации в Китае. М., 1981, с. 146; Крюков М.В., Малявин В.В., Софронов М.В. Китайский этнос в средние века, с. 13.

[18] Eberhard W. Conqueres and Rulers. Social forces in medieval China. Leiden, 1965, p. 104.

[19] Kracke E.A. Civil Service in Early Sung China, 960-1067. Cambridge, Mass., 1953, p. 55.

[20] McKnight B.E. Fiscal Privileges and the Social Order in Sung China // Crisis and Prosperity in Sung China. Tuscon, 1975, p. 80.

[21] Hucker C.O. Governmental Organisation of the Ming Dynasty // “Harvard Journal of Asiatic Studies”, vol.31, 1958, p.

[22] Kracke E.A. Family Vs. Merits in Chinese Civil Service Examinations under the Empire // “Harvard Journal of Asiatic Studies”, vol.10, 1947, p. 190.

[23] ВоробьевМ.В. Чжурчжэни и государство Цзинь. М., 1975, с. 173.

[24] Боровкова Л.А. Восстание “красных войск” в Китае. М., 1982, с. 8.

[25] Hucker C.O. Governmental Organisation of the Ming Dynasty, p. 69-70.

[26] Parsons J.B. The Ming Dynasty Bureaucracy: Aspects of Background Forces // Chinese Government in Ming Times. N.Y.-L.,1969, p. 176.

[27] Hsieh Pao Chao. The Government of China (1644-1911). NY., 1966, p. 312.

[28] Chang Chung-li. The Incom of Chinese Gentry. Seattle, 1962, p. 35-42.

[29] Волков С.В. Чиновничество и аристократия в ранней истории Кореи. М., 1987, с. 64.

[30] Там же, с. 105.

[31] Ванин Ю.В. Аграрный строй феодальной Кореи XV-XVI вв. М., 1981, с. 105.

[32] Ch ’oe Yong-ho. The Civil Examinations and the Social Structure in Early Yi Dynasty Korea: 1392-1660. Seoul, 1987, p. 57-58.

[33] Бокщанин А.А. Указ. соч., с. 304.

[34] Европейское дворянство, с. 12-13.

[35] Раннесредневековое корейское общество с самого начала имело ярко выраженный аристократический характер. В Силла аристократия (сословие чинголь, состоящее из родственников правящего дома) была законодательно была отделена от остального населения, существовали и другие наследственные привилегированные группы. В период Корё аристократия, не была, как в Силла, юридически обособленной группой, да и государство строилось в дальнейшем по образцу Сунского Китая, так что аристократического сословия как такового создано не было, но аристократическая прослойка, хотя и неформально, существовала (к ней, помимо членов правящего рода и членов родов фаворитов — фактических правителей, создавших «паралельные» династии, подобно сёгунским в Японии, можно отнести наиболее знатные роды, насчитывающие 8-9 поколений служилых предков или происходивших от ванов Силла), хотя доля ее среди высшего чиновничества была невелика (в среднем 14,8% всех чиновников янбанского происхождения и 7,7% от всех высших чиновников). Период Корё был в истории традиционной Кореи временем наибольшей социальной мобильности (в целом за весь период до половины высших чиновников происходили из неслужилых семей). Об этом подробно см.: Волков С.В. Чиновничество и аристократия в ранней истории Кореи. М., 1987.

[36] А.Н.Ланьков пишет, что уже около 1850 г. в иных местностях дворяне (в подавляющем большинстве — свежеиспеченные) составляли без малого половину населения, а когда в 1894 г. был отменен статус ноби, «бывшие крепостные тут же стали брать себе фамилии своих господ и более или менее самовольно включать себя в их кланы» (Ланьков А.Н. Корейские сюжеты, с. 37).

[37] Европейское дворянство, с. 54, 66.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

1 комментарий

  • Владимир Ким:

    Переселения и войны, революции и перестройки мало способствуют сохранению родовой памяти. Тем более, если в корейской семье нет «чокпо» (документ о генеалогии рода). Этот документ, как и все имущество, наследует старший сын, которому нет резона тащиться в дальние края. Так что, львиную долю переселенцев в Россию составляли без «чокпошные» младшие братья или незаконнорожденные дети. И нам всегда было стыдно перед представителями других национальностей за то, что мы – Фомы, родства не помнящие. В конкурсе на лучшее сочинение школьников о семье и родине многие дети смогли дойти только до имен дедушек и бабушек. Но никому из них в голову не пришло написать, что их род дворянский, как это сделали в Республике Корея 90 с лишним процентов жителей, когда им, в войну потерявшим свое «чокпо», разрешили его составить заново. Потому что мы, коре сарам, воспитывались на таких книгах, как «Отцы и дети» Тургенева, где главный герой дворянин Базаров с гордостью восклицает: «Мой дед землю пахал!». (Из статьи «Нам есть чем гордиться»).