Отец. 1

Галина Хан (Островская)
Худ. Александр Ли. Сливы. 1967. Картон, масло 800x742

Худ. Александр Ли. Сливы. 1967. Картон, масло 800×742

Г. Хан (Островская)

Когда я увидела отчий дом, в котором прожила четырнадцать не очень счастливых лет: тринадцать — с четырех до семнадцати, а потом еще один – с двадцати двух до двадцати трех, увидела его жалким, сжавшимся и облезлым — мое сердце обнаружило себя и задрожало, в горле что-то сжалось до боли.

А мать уже спешила навстречу – протянув к нам обнимающие руки. Сначала — родное лицо — бледное, исстрадавшееся, доброе и по-прежнему красивое, затем — ссутулившаяся, немного оплывшая фигура. Мне даже кажется, что на ней был привычный фартук. Хотя фартука быть не могло – была черная траурная повязка на седых, коротко стриженых волосах, была черная гипюровая блузка с длинным рукавом – все было черное, потому что сегодня хоронили моего отца.

Уже похоронили. Самолет, на котором мы с братом и невесткой летели из Москвы в Орск задержали, откладывая вылет то на час, то на два, то на ночь — ровно на сутки. Ждать нас было невозможно, мы опоздали.

Где-то в глубине души я испытывала робкую благодарность Богу за то, что мне удалось избежать похорон и я не увидела отца мертвым. Я не хотела, чтобы живая память о нем была перекрыта потрясением от встречи с тем, что было когда-то отцовским телом, и что лежало теперь, как бездушный отчужденный труп.

Я знаю, как сравнить Мир с Богом и мир без Бога, в котором нет дыхания, славящего Господа. Мир с Богом – это живой человек, когда он дышит, и все еще возможно. Мир без Бога – это труп, лежащий на прозекторском столе.

Мне снился об этом сон – об этом «бездыханном» месте, и я тотчас поняла, проснувшись, что Господь оказал мне великую милость и показал Ад.

Сбоку была серая осклизлая уходящая в бесконечность стена из какой-то сочившейся гнили, внизу – мохнатое и серое, поросшее колыхающимися мертвыми водорослями нечто, напоминающее трясину. Всюду беззвучно поднимались ядовитые испарения. В абсолютной мертвой тишине, не нарушаемой даже отдаленным пылиночным звуком дыхания человека, животного, растения или камня, по поверхности болота скользили дроги.

В дрогах находились три человека: я и две мои взрослые подруги, минувшим вечером насмерть рассорившиеся из-за какой-то оскорбительной мелочи. Нос повозки с торчащими пустыми оглоблями клонился вниз, и я понимала, что едва он коснется трясины, как та неминуемо затянет нас навечно в свои безжизненные недра.

Это было, казалось, неизбежно и настолько по-настоящему страшно, что я закричала: Помиритесь, пожалуйста, нас спасет только любовь! И тут же дроги колыхнуло, нос их задрался вверх и мы стали стремительно подниматься в воздух. – Я проснулась.

***

Любопытные соседи небольшой кучкой стояли у осыпающегося бетонного крыльца нашего подъезда – и старые, что видели меня в последний раз почти пятнадцать лет назад, когда приезжала забирать от родителей свою говорливую кудрявую дочку, и новые – особенно жадно всматривающиеся в питерскую дочь Николая Васильевича.

Сердце больно сжалось, когда я через ступеньку, как раньше, торопливо поднялась по истертой лестнице на второй этаж – там, у окна, наполовину забитого фанерой, висели почтовые ящики.

Как часто утром я бегом спускалась к ним с нашего третьего, чтобы достать и вприпрыжку принести домой папе толстую свертку вкусно пахнущих газет со спрятанным внутри, как сюрприз, журналом. А случалось, приходили открытки: желтые мимозы на пронзительно-голубом фоне на Восьмое марта, караван дедушки Мороза с зайчиками и подарками в санях, заснеженные ветви ели с мерцающими на них новогодними шарами и шишками, букеты цветов в хрустальных вазах и надписью «С днем рождения!». Потом ждали писем от брата и сестры, потом родители ждали писем и от меня.

Я помнила эти ящики ровными и новенькими, с четко выписанными номерами квартир. Как и люди, дом постарел, и на его железных ящиках почтовых «встреч и разлук» появились грубые царапины, многие дверцы висели полуоткрытыми, как печально и безвольно разинутые рты — безмолвные, пустые, забытые своими хозяевами.

Наш ящичек тоже постарел, но дверца его была неловко и в то же время по-женски аккуратно подвязана обувным шнурком мамиными руками. Я знала, что мама, проходя мимо, обязательно касается ящика и, стыдливо оглядевшись вокруг, быстро развязывает шнурок и на всякий случай проверяет рукой пустой с виду ящик. — Я заплакала.

Через несколько дней у подъезда меня встретила пожилая женщина-татарка, многие годы убиравшая лестницы нашего дома.
Она ждала под молодым карагачом потому что знала, что вряд ли мы увидимся скоро, если вообще увидимся, и, робко взяв за руку, сказала: «Твоя мама – очень хорошая женщина. Ты не знаешь, никто не знает, а она все эти годы мне давала деньги каждый месяц, жалела меня» . — У женщины был больной сын, никто из нас его не видел.

Я остолбенела. Наша семья никогда не была богатой – и это еще мягко сказано. Я помню из детства разговоры взрослых на кухне – мучительные, когда отец и мать обсуждали, что опять придется занимать у соседей до зарплаты.

И мне всегда было как-то стыдно за них и обидно. Потому что мои родители зарабатывали ничуть не меньше других людей, а если разобраться – то больше.

Но разгадка, вероятно, была в том емком слове, которое с досадой сказала бабушка моей подруги и соседки Аллочки с первого этажа.
Ее бабушка, как-то раз внимательно осмотрев меня, сказала решительно и с расстановкой: «Не обижайся, Геля, но твои родители Николай Васильевич и Надежда Петровна – простофили».

***

В сопровождении мамы, которая непрерывно гладила нас и оправдывалась за то, что отца уже похоронили, мы добрались до квартиры. Какой маленькой и убогой показалась в очередной раз трехкомнатная хрущевка моего детства. Все та же скудная обстановка: прибитая к стене за дверью вешалка, а там, где обычно находится зеркало — самодельный стеллаж, уставленный книгами.

За раздвинутым в «зале» столом отцовские друзья и немногочисленные родственники с удовлетворением рассказывали, как прошли похороны:
что проспект был перекрыт, и люди несли гроб на руках весь отцовский каждодневный путь — от дома и до работы,
что в столовой на поминки было накрыто на двести человек, а усадить пришлось почти пятьсот – в две смены,
что в газетах – статьи, а по телевизору – бегущая строка.

Я слушала это молча и не удивлялась. Мне хотелось притронуться к чему-то, что хранило тепло отца, что было близко ему в последнее время.

…Тишина отцовской комнаты говорила о сиротстве. Там, на секретере, на своем обычном месте, как и во все годы лежали в уголке стопка сероватой писчей бумаги, шариковая ручка, несколько выглаженных носовых платков, удостоверение журналиста областной газеты с папиной фотографией и недорогие мужские часы на поношенном кожаном ремешке.

Удостоверение, часы, все эти предметы, с которыми он раньше никогда не расставался, просто кричали о том, что его больше нет.

И наперекор всему этому мне вдруг показалось, что он еще где-то здесь, здесь!

Вот сейчас, напевая, с полотенцем через плечо он выйдет из ванной.
Или придет из дальней комнаты с книгой в руке и позовет пить чай и разговаривать.
Или, может быть, он на балконе – насвистывая по своей привычке и глядя задумчиво вдаль, трогает листья могучих карагачей, которые благодаря его многолетней заботе выросли всем на удивление, выше крыши четырехэтажного дома.

…Но его нет — нигде. Отца больше нет.

Вошла мама. Я попросила разрешения взять отцовские часы и удостоверение – на память. — Конечно, конечно, Геленька, дай я тебе в коробочку положу, — говорила она и пыталась гладить меня по лицу, вытирая льющиеся потоком слезы.

Выйдя на лестницу, чтобы побыть в одиночестве, я услышала плач брата. Он сидел на старой лавочке у подъезда, раскачивался и говорил в пустоту, что он не сможет жить дальше без отца, потому что отец был для него Всем. Его стыдили за слезы, а он плакал все трое суток, все то время, пока мы были там.

****

Мой отец был корейцем, из тех репрессированных переселенцев 1937 года, которых привезли в товарных вагонах с Дальнего Востока и выбросили холодной ночью в молчаливой казахстанской степи.

Источник: http://www.proza.ru/avtor/ostrovkhan

Ссылка по теме: Отец. 2

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

1 комментарий

  • Лиза:

    Очень трогательный рассказ, спасибо. У меня тоже дедушка кореец из переселенных. И в Казахстане бывала. Привет корейскому сообществу из Будапешта.