Отец. 2

Галина Хан (Островская)
Шин Н. С. Танец горных птиц. Х., м., 1988 г.

Шин Н. С. Танец горных птиц. Х., м., 1988 г.

Г. Хан (Островская)

Бабушка и дедушка не хотели отдавать свою дочь за моего отца. Настолько, что снялись с родного места — города Уральска (бывший Яицкий городок), что на Западе Казахстана, и отправились в город Фрунзе. – Мать считалась не такой красивой, как ее старшая сестра, но все-таки достойной лучшей доли, чем мой «безродный» кореец-отец.

Старшая — красавица Люба, с серыми спокойными глазами и отливающей рыжинкой длинной косой, вышла замуж за бывшего военного летчика, а ныне заместителя председателя облисполкома Терентия Ивановича. Они владели большой прохладной квартирой на высоком четвертом этаже, с видом на тихую зеленую улицу и сквер, где среди густых кустов роз весело бил фонтанчик. Во дворе дома имелся персональный сарай с мотоциклом с коляской и разнообразными рыбачьими снастями. Терентий Иванович был не только заядлый рыбак, но и охотник. На стене гостиной висела картина Перова «Охотники на привале», а на ковре спальни – двуствольное ружье. С родственниками он был неразговорчив, да и вообще любил в доме строгость и порядок. От испытующего взгляда Терентия Ивановича хотелось закрыться руками.

Мой отец не обладал ничем, кроме собственного кодекса чести, энергии, талантов и друзей. Начинающий корреспондент областной газеты, токарь номерного завода и футболист заводской команды. Худой, скуластый, маленького роста, с торчащими большими ушами и умным, немного ироничным взглядом. Увидев маму на городской танцплощадке в парке Пушкина, отец влюбился с первого взгляда. Сердце мамы открылось навстречу.

На самом деле мама была не меньшей красавицей, чем ее сестра. Стройная, с длинной шеей и покатыми плечами, темно-каштановыми вьющимися на висках волосами. Глубоко посаженные глаза мамы были ярко-синими. Робкой и болезненной, ей в семье обычно предпочитали более здоровую и уверенную Любу. – Мама рассказывала, что родилась слабой, и когда в голодные тридцатые годы тяжко заболела, был момент, в который все решили, что ее жизнь прекратилась, тело покрыли полотном, и она услышала над собой: «Ну и Слава Богу, что Господь взял – одним ртом меньше».

Когда мать и отец без родительского благословения все-таки поженились, и спустя год у них появилась дочь – моя старшая сестра, а еще через полтора, в день рождения отца – сын, они некоторое время жили в строении, которое, на мой взгляд, могло быть только сараем: со слов матери сквозь щелястые стены задувало снегом, и она, укутывая детей потеплее, укладывала их спать в детской ванночке.

Отец был очень заботлив и нежен с детьми. Забегая вперед, можно сказать – и с внуками. Возможно, памятуя свое беспризорное детство, а может по природной нежности сердца, отзывающегося на все чистое и малое. – В хлипком пальтишке он часами сидел зимой на лавочке со свертком на руках и только шикал на выглядывающую в тревоге маму.

Со временем отношение дедушки и бабушки к отцу поменялось на прямо противоположное. — Терентий Иванович — человек статный, понятный, власть имущий, и при этом — мягко говоря, сдержанный как на чувства, так и на добрые дела. Мой же худющий раскосый отец, хлебнувший в своем сиротском детстве и юности много горя и бед, оказался человеком веселым, незлопамятным и сострадательно-деятельным ко всем, кому он мог помочь.

Помнится, что бабушка всегда ждала приезда моего отца, как своего родного сына, называла Коленькой, плакала и при встрече с ним, и при расставании. Дед тоже относился к отцу уважительно, хотя вел себя, конечно, куда более степенно. Он надевал одну из своих шелковых рубах в тонкую полосочку, парадные брюки, причесывал перед квадратным зеркалом на стене щегольской кудрявый чуб, и, положив ногу на ногу, садился в ожидании гостей на черный дерматиновый диван с валиками.

Отец никогда не приезжал с пустыми руками, считая своей почетной обязанностью обеспечить «маму» и «папу» хотя бы небольшими деньгами и запасом еды: картошкой на зиму, мукой, маслом, когда удавалось — солониной.

Обычно приезжал не один. Вслед за ним, невольно пригибая головы в дверях небольшой бабушкиной квартирки, входили настоящие исполины – уральцы, папины друзья, все как на подбор ростом под сто девяносто. Бабушку Евгению Васильевну — обнимали, с дедом здоровались за руку, именовали Петром Галактионовичем, чтобы выйдя, тут же забыть трудное отчество до очередной встречи. Раскрасневшаяся счастливая бабушка, прижимая к себе левую, уже начинавшую сохнуть, руку, взволнованно суетилась вокруг них и угощала рослых отцовских «ребят» и своим знаменитым блинчатым пирогом, и пирогом с рыбой и капустой…

Они, правда, никогда не засиживались, уже была команда «По машинам!» — бросали все и уезжали на несколько дней на рыбалку. Среди своих ходила шутка: «Берегитесь, жены — Хан в Уральск едет!».

***

Всему, что пригодилось в жизни, учил нас отец. Он, наверное, был за обоих родителей.

— Ну что, — говорил отец субботним ясным утром, — начинаем? Мы с Шуркой отодвигаем мебель, Геля моет, Наташа – вытирает. И воду менять 3 раза на одну комнату!

Мы стояли вокруг отца как его команда матросов (я – юнга) перед капитаном. Отец, маленького роста, но крепко сбитый, как всегда руководил еженедельной генеральной уборкой. – Вот, сейчас распределит наши обязанности. А сам – на кухню, готовить праздничный «выходной» обед.

Отец определял нас в спортзалы, интересовался учебой и одноклассниками, руководил чтением, следил за нашим здоровьем: назначал лечение и приносил лекарства. Он ходил со всеми ребятами двора в походы, на пляж, устраивал площадку для волейбола и организовывал игру.

Мне особенно нравилась яма с песком для прыжков в длину.

Занимаясь легкой атлетикой, я всегда избегала соревнований, прыжков в высоту — зато наслаждалась длинным пролетом над землей — даже успевала ногами перебирать, будто бегу по воздуху. Получалось неплохо, тренер приводил мальчиков «посмотреть технику».

Вообще, с воздухом и прыгучестью у меня хорошие отношения. В баскетболе из-за прыжка держали, и сны часто снятся — будто бегу-бегу, отталкиваюсь — и взлетаю…

Отец — единственный из шестидесятичетырехквартирного дома, кто — когда с помощниками, когда — сам, много-много лет подряд, едва начиналась жара, вечерами бежал с ведрами к аварийному крану холодной воды возле соседнего подъезда и не один час поливал все восемнадцать карагачей на другой стороне дома, вливая под каждое дерево по пять-шесть ведер.

****

Отец был журналистом. В городе его знали все, и когда кому-то нужна была помощь – шли к нему.

На работу, домой.

Его пера и его до странности неустрашимого характера побаивались всякого рода начальники, не исключая и «отцов города».

Он пользовался таким авторитетом в городе, что когда я была уже взрослой, ко мне на встречу через коллегу — преподавателя вуза напросился местный «туз» – директор мясокомбината Г.

— Появившийся в длинном кожаном черном пальто. Г. хотел увидеть дочь Николая Васильевича и задать несколько вопросов о нем.

– Вернее, Г. поделился тем, что знает о жизни нашей семьи, и эти знания были неожиданны и точны:

Г. указал, в каком доме мы живем: если стоять у магазина, то сквозь освещенное окно подъезда прямо с улицы видно нашу дверь на третьем этаже.

Г. знал, что каждый год отец отказывается от новой квартиры («есть семьи с детьми, которые до сих пор живут в подвалах»), хотя мы одни уже двадцать лет живем в одной из первых целинных «хрущевок» без горячей воды — все редакционные уже давным-давно переехали.

Что каждый год отец отдает свою очередь на машину кому-то другому – потому что у него нет ни денег, ни желания ее иметь.

Что мой отец не покупается никакими деньгами и не боится никаких угроз и ночных звонков.

Об этом же говорили люди на поминках после похорон. Несколько сотен пришли помянуть через год.

Никак не могли успокоиться, удивлялись, что отказывался от квартир, от машин, от денег.

Так много раз повторяли разные люди эти рассказы, что брат стал раздражаться, рассердился: чему, дескать, удивляться и зачем превозносить — да, такой он и был, зачем повторять, будто доказывая, что бывают такие люди.

В нашем подъезде на первом этаже жила семья из трех неприятных женщин-сплетниц, с утра до вечера занимавших своими габаритными телами всю лавочку.

Отец их недолюбливал, они его побаивались.

Но когда понадобилась помощь: рыжий свирепый дальнобойщик, временный муж одной из сестер накинулся на нее с кулаками, прибежали не к ближайшим соседям, не в милицию — прибежали к нам.

Мой папа был уже в возрасте, и ростом, он, надо сказать, не вышел. Мы не хотели его отпускать: детина был груб и пьян, отец выглядел седым подростком. Но отец, конечно, пошел, и отец, конечно, усмирил.

****

Корейцы стали в 1937 году первым «переселенным» народом.

После многодневного* «путешествия» в товарных вагонах с трехэтажными нарами, самодельными печками и без каких-либо «удобств», растерянных, измученных, полуживых людей выбросили из вагонов в казахстанскую степь. Было очень холодно: разводили костры, жались друг к другу, пытаясь согреться. Тогда моя бабушка, которая была очень ослаблена и одета в легкое платьице, и простудилась «к смерти».

На рассвете, — рассказывал отец, — мы увидели странные тени на горизонте. С разных сторон в сереющем сумраке потянулись к ним повозки с казахами. Тихо, заботливо разбирали степняки «нежданных гостей» по своим юртам, чтобы дать хотя бы недолгий приют…

Отец на всю жизнь сохранил чувство благодарности к казахам, их мудрости и доброте.

***

….В перестроечные годы ехала из Питера и в поезд забрался на полустанке худой сгорбленный аксакал. Он ходил по вагону, пригнувшийся от стыда, опустив глаза и выставив ладонь, в которой что-то лежало, бормотал невнятно и робко. Только когда поезд вновь тронулся, и огни полустанка остались позади, я поняла!.. «Жувашка Орбит…» — Уже было поздно.

***

…А тогда, в тридцать седьмом, папе было двенадцать лет. Бабушка и дедушка построили землянку, но у них не хватило сил пережить жизненную катастрофу, первой ушла хрупкая и нежная бабушка, сильно затосковал и вскоре отправился за ней и дед.

Со склеенной посередине «портретной» фотографии — единственного, что осталось у отца от прежней жизни, на меня смотрели, склонив друг к другу головы, маленькая смуглая женщина с чуть выдающейся вперед нижней губой и по-детски добрыми раскосыми глазами и большой высоколобый мужчина с правильными чертами лица и нависшими над глазами веками.

После смерти моего отца двоюродная сестра в Уральске показала фотографии своей матери – моей тети, учительницы начальных классов Анны Васильевны.

На коричневатом снимке, изготовленном в ателье, запечатлена группа: крупная девушка с нэпманской укладкой волос «волной», одетая в простое элегантное платье и высокий молодой человек лет тридцати в светлом костюме и с тростью сидят в креслах с двух сторон у круглого изящного столика.

Перед девушкой стоит мальчик лет четырех-пяти в костюме-матроске и высоких ботинках на шнуровке впереди. У мальчика торчащие большие уши. – Только по ним я узнала своего отца.

Самая старшая сестра отца – по-русски ее можно было бы звать Марией, погибла в тюрьме как «японская шпионка» из-за того, что училась в японском колледже.

Кстати, отец рассказывал, что его дядя – брат матери жил на острове Хоккайдо и работал там дантистом. В памяти отца сохранилась встреча с «японским» дядей в раннем детстве: дядя встречал их с матерью в порту, слуга шел сзади с корзинами цветов и фруктов.

Но чаще отец нарочито весело рассказывал нам, как о приключении, а не о драме, о том, как они с братом Василием убегали из детдомов и ночевали в асфальтовых котлах на улице, как ездили в страшных «собачьих ящиках» прямо под мчащимися вагонами, как, голодные, собирали на вокзалах окурки, накалывая их на палочку с гвоздиком.

Корейского языка отец, к сожалению, не знал, не успел сохранить — не от кого было учиться.

После странствий по Казахстану, учебы в КазГУ на факультете биологии, которую пришлось на третьем курсе оставить из-за невозможности одновременно учиться и зарабатывать на кров и пищу, отец прибился к своей Сестре, которая завела семью и осела на самом западе Казахстана – в старинном русском (затем – казахстанском) городе Уральске.

Когда-то это был Яицкий городок – форпост России на границе с Туркестаном. – Уральск, завязавшаяся здесь на всю жизнь дружба с уральскими казаками — определили всю дальнейшую жизнь моего отца.

****

Всю свою нерастраченную любовь, преданность, трудолюбие, желание быть нужным и полезным — все лучшее в себе отец отдал своей новой Родине.

Его душа была благодарной и отзывчивой: он не помнил зла и учил нас, что лучше русского народа нет и не может быть на свете. Он помнил только добро, и только тех людей, кто помог ему в жизни: не оттолкнул, поддержал, приласкал.

Отец очень любил Урал и уральцев, Россию, запевал красивым чистым тенором на застольях, которые так часто устраивались у нас, как казачьи песни, так и народные русские. Особенно знал и любил песни на слова Есенина. Любимый писатель, бесспорно, К.Г. Паустовский. Хотя еще особенно уважал М. Шолохова, как «казачьего» писателя. Даже фотография есть с ним.

Была у него мечта — когда состарится и отойдет от дел, ходить неприметным странником от хутора к хутору, от деревни к деревне — проситься на ночлег, куда пустят, знакомиться с новыми людьми добрыми. Всю свою жизнь, он, несмотря на перенесенные в детстве и юности тяготы, унижение и бесприютность, был романтиком и жизнелюбом.

Вместе со своим уральским другом Николаем Ивановичем , ездил на тысячелетие Крещения Руси в Киев.

В 68 лет после основательной подготовки принял православное Крещение в церкви Уральска. Его крестными были верные друзья – уральские казаки.

*-«В дороге мы промаялись 15016 часов!» — Тен К. М. В студеную пору // Дорогой горьких испытаний : К 60-летию депортации корейцев России / сост. В. В. Тян. — М. : Экслибрис-Пресс, 1997. — С. 62-69 : портр.

Ссылка по теме: Отец. 1

Источник: http://www.proza.ru/avtor/ostrovkhan

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

1 комментарий

  • Г.Хан (Островская):

    Уважаемые читатели! Так как 3я часть мною еще не опубликована, хочу немного предварить. В редакции газеты папа дружил с дядей Юрой (Юрием Петровичем) Цзю. Примечательно, что ближе к старости отец стал больше общаться именно с корейцами. По крайней мере три семьи: Цой, Пак и Ким были особенно близки с папой и мамой в последние годы. Это были очень разные по характеру, темпераменту, может быть, даже — культуре, но неизменно хорошие и честные люди. Трудно припомнить детали — мы жили так далеко друг от друга. Мама умерла в 2008 году и не может помочь моей памяти.
    С уважением Г.Хан