Письма к корейскому брату. Письмо второе

Здравствуйте, дорогой Братец!

Читаю Ваши книги. Не удивляйтесь: уже прочла «Книгу Белого Дня». Я с детства природный скорочтец, меня даже брали в исследование. Читаю очень быстро и с пониманием, но запоминаю только свои – вернее, уже переработанные в «свои», образы, а не фактическую информацию. Как же я училась? Как «знание-дождик». Есть знание – «озеро», когда человек наполняет некий резервуар структурированным знанием, а есть знание, которое протекает сквозь тебя, как дождь. И остаешься только ты,  преображенный или нет новым знанием.

У меня были только русские бабушка и дедушка, жившие в другом городе. О них я уже писала в рассказах об отце. Когда-то, однажды, у нас побывал и добрый худощавый и седой корейский дедушка. Он сидел на полу, возле новогодней ёлки, весь в белом, и улыбался. Вокруг него разливались мир, покой и терпение. – Мой отец знал по-корейски всего несколько слов, и добрый «не наш» дедушка смиренно сидел в своем уголке, лучисто улыбаясь и поглаживая по голове ребятишек: мою старшую сестру и брата. –  Сама я его никогда не видела, и это очень грустное пустое пятно  в моей жизни – в первом классе я всю зиму пролежала в больнице.

Брат и сестра не могли или не хотели рассказать мне толком о корейском дедушке, занятые своими подростковыми делами и друзьями: видимо, это не было очень большим событием в их суматошной жизни. Они, несмотря на разницу между собой в полтора года, учились в одном классе, и жизнь их была бурной и, в то же время, устойчивой.

Мне же, сидевшей дома с четырех лет в абсолютном безлюдном одиночестве,  окруженной лишь  книгами  и своими детскими страхами, увидеть такого дедушку было необходимо хотя бы на несколько часов.

К нам иногда приезжала тётя Аня – папина старшая сестра, и возле неё  всегда было тепло и спокойно. Она подбрасывала меня на руках, шутила, когда я уворачивалась от поцелуев, вкусно напоминала о моей любви к пампушкам с мёдом и к лапше-кукси.

А больше ничего корейского в нашем доме, пожалуй, не было. Отец и мама были очень заняты на работе, а вечера они проводили со своими друзьями: они еще были очень молоды, папа – энергичен, мама – красива.

Только папа как-то горделиво заметил на мой рассказ о ребятах-корейцах в школе, что Хан – такая фамилия: все Ханы считаются родственниками.

И эта моя скрытая нежная любовь и доверие к корейскому, как к чему-то гораздо более тонкому, уязвимому, незащищенному в моей плоти и в моем сердце,  сыграла как-то со мной грубую шутку.

На третьем курсе я не смогла улететь летом домой из Ленинграда – меня обокрали. Утомленная и неприкаянная, я зашла к одной гостеприимной подруге из университета, у неё были еще гости, я заснула за загородкой, повесив свою сумку на вешалку, а когда  встала и собралась уходить, обнаружила, что пропали и кошелек, и паспорт, и билет на самолет. – Как всегда, мне было не очень важно, кто это сделал и будет ли возмездие. Я всегда смиренно, слишком смиренно, со склоненной головой  принимала обиды и поражения. Вопрос был в том, как же мне теперь выбраться из опустевшего без друзей летнего города и добраться домой. – Каким-то образом этот вопрос устроился. Мне прислали денег  на чужое имя,  и я смогла купить билет на поезд через Москву.

До Москвы добралась благополучно, а вот у кассы, где надо было компостировать билет на алма-атинский поезд,  подошел парень в стройотрядовской куртке. – Он уговорил меня сдать билет, отдать ему деньги, а уж он-то отвезет меня домой в лучшем виде – ведь в поезде, с его слов, полно пустых мест.  Решающим обстоятельством было то, что он тоже студент, и, главное, что его фамилия – Хан. Он сказал мне заклинательные слова отца: «Мы же родственники. Выручи, сестра». – Деньги были отданы, и начались мои мытарства. Моим местом на весь путь от Москвы до Актюбинска оказался откидывающийся стульчик в коридоре, где я сидела, сжавшись от стыда, подпихиваемая со всех сторон проходящими пассажирами. На время же прихода грозных ревизоров меня, на глазах у брезгливо-сострадательной публики, заставляли прятаться либо в багажный ящик под сиденьем, либо с жуткими усилиями запихиваться на третью же багажную полку под самым потолком.

Когда я оказалась дома, то заболела – с подъемом температуры и носовыми кровотечениями, больше никаких признаков заболевания не было, и  лежала в июльской, плавящей воздух жаре на диване, а неумолимая центрифуга то сбивала мое тело в комок, то растягивала его в длину как резиновое.

Потом, как всегда, я постаралась просто забыть об этом и жить дальше.

Единственное, в чем я оказала сопротивление – был отказ отдать кольцо с руки, которое расслабившийся и обнаглевший родственник хотел получить впридачу к деньгам за свое «беспокойство». – Предвидя возможный ход мысли читателя, скажу с облегчением, что на моё тело и мою честь он, будучи человеком хотя и бессовестным, но разумным,  не покушался.

Вот такой, Саша, получился рассказ. Видимо,  он навеян не только Вашими книгами (я уже начала читать первую часть «Треугольной Земли», и она мне очень нравится – хотя  «нравится», Вы понимаете, не то слово.  Идеи становятся переживаниями – причем переживаниями, неотличимыми от своих – будто мои плоть, кровь, сердце и мозг участвовали в порождении этого текста.  Только не судите строго, если что-то воспроизведу  без точной конкретики: объяснение в том, что я – женщина, и в том, что моё знание – «дождь»), но и недавней дискуссией о национальной самоидентичности и национальной гордости.

Простите меня, Мой Братец, если моё письмо огорчило Вас. Я уже преодолела свою избыточную покорность. Среди разных народов встречаются разные люди. А корейцы – это моя родная кровь, я корейцев люблю.

Прощаюсь с Вами до новой встречи,

Желаю Вам только блага,

Ваша сестра.

Г. Хан (Островская)

Ссылка по теме: Письма к корейскому брату. Письмо первое

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

комментария 3

  • Александр Кан:

    Спасибо, дорогая Сестра, за ваши рассказ — в связи… Означают ли они, ваши пронзительные воспоминания, которые я видел отчетливо кадр за кадром, — означают ли, что в моей книге (Белого Дня) так много печали? Всегда хотел посмотреть на себя, на свои тексты, со стороны — проницательного чуткого читателя! Ведь это очень редко бывает! Обыкновенно люди читают как-то по своему, порой очень неожиданно и «криво» для автора. Так вот, какие чувства вызвала у вас эта книга?? Мрачна ли она, в общем, или сквозь нее все-таки пробивается и проливается небесный свет? Вообще большое спасибо вам за откровенность, которая сама как Свет!

  • Г.Хан (Островская):

    Дорогой Брат, я написала Вам ответ, но он получился довольно-таки объемистым. пересылаю для публикации отдельным письмом Владиславу.
    Самое же главное, что я хочу Вам сказать прямо сейчас: Ваша книга, Саша, очень светлая, очень основательная и при этом — поразительная. А это значит, что Луч пронзает сумрак печали, Луч — выводит нас к безграничному и высокому Небу. Спасибо Вам! Шлю письмо Владиславу. До встречи, Ваша сестра.

  • Г.Хан (Островская):

    Я так спешила ответить Вам, что допустила (простительную) опечатку: «Ваша книга, Саша, очень светлая, очень основательная и при этом — ПРОНЗИТЕЛЬНАЯ (написано:»поразительная», с чем также согласна.