Письмена на сердце

На Сахалине все знают трагедию деревни Мидзухо, случившуюся в августе 1945 года. В те дни, когда советские войска, высадившись в порту Маока, развивали наступление в глубь острова, группа жителей деревни Мидзухо, ослепленные войной, охваченные неистовым ложным патриотизмом,  зверски уничтожила всех корейцев, обитавших там, не пощадив младенцев, детей и женщин, всего двадцать семь человек. Об этом подробно рассказывает Константин Гапоненко в книге «Трагедия деревни Мидзухо».

Там же автор говорит и о другом, о простых японцах, корейцах и русских, живших одной судьбой в послевоенном Сахалине. О чем хочу поделиться с читателями.

BC3_1417131173

Константин Гапоненко

Набежала волна
и отхлынула в море, стирая
письмена на песке, –
кто сотрет письмена печали
в безутешном скорбящем сердце?

Ёсии Исаму (1886–1960)

2 сентября 1945 года правительство Японии подписало акт о безоговорочной капитуляции. Южный Сахалин и Курильские острова отошли к Советскому Союзу. Победа – это трудная ноша. Победители брали на себя ответственность за охрану освобожденных территорий, производственных объектов, за жизнь и здоровье мирных граждан Японии, а также пленных, которых требовалось обеспечивать в соответствии с нормами, установленными Советским правительством. В этом отношении командование 2-го Дальневосточного фронта и Гражданское управление Южного Сахалина проделали огромную работу, в частности, суровыми мерами пресекали попытки насильственных действий в отношении японцев. Японское население подлежало репатриации, и советских людей призвали заселить новые земли. Десятки тысяч переселенцев и вербованных поехали на южный Сахалин. Прежние еще не убыли – новые прибыли, и история поставила интереснейший эксперимент: тем и другим пришлось соседствовать и сотрудничать некоторое время.

Дипломатия на бытовом уровне

Было время, когда наши «корабли мира» часто навещали южных соседей. Мне однажды рассказали про одну из таких поездок. Встретили сахалинцев хорошо, были улыбки, цветы, рукопожатия, приветственные речи и застолья.

Приготовили хозяева и сюрприз, какого гости не ожидали. Пожилые японки пришли с необыкновенными реликвиями: они повязали головы красными косынками и развернули почетные грамоты. Грамоты отпечатаны были на простой бумаге, единственным украшением на них являлся портрет Сталина в обрамлении знамен. Японки рассказали, что наградили их за успехи в социалистическом соревновании по выполнению плановых заданий первой послевоенной пятилетки. И они, подданные Японии, внесли свой посильный вклад в выполнение советских планов, справляясь со своими личными обязательствами досрочно. Работать они пошли ради чашки рису и были ошеломлены, когда на собрании им вручили эти грамоты, косынки и денежные премии. Такое внимание руководства и обрадовало, и напугало их. Обрадовала высокая оценка их труда, а напугал возможный гнев русских товарок, которые таких успехов не добились, поскольку не обладали должными навыками. Но все обошлось, работницы не обиделись, а подружились, даже ходили друг к другу в гости, угощались, песни пели. С той поры косынки и грамоты они берегут как самую дорогую память о молодых годах, переполненных бурными событиями.

Сахалинцы с улыбкой смущения слушали откровения пожилых японок. О событиях того времени они имели весьма смутное представление. А ведь в истории нашего островного края однажды сложились уникальные обстоятельства, когда довольно продолжительное время – от полутора до двух с половиной лет – жили бок о бок с японцами граждане Советского Союза. Бок о бок – не образное выражение, его следует понимать буквально. Люди, приезжавшие по оргнабору и переселению, селились не только по соседству, а нередко под одной крышей, поскольку свободного жилья не имелось. Староста приводил прибывших в японскую семью, там потеснялись, освобождая часть комнат. У хозяина была большая семья, у нашего два–три сорванца, а дальше отношения складывались так, как подсказывал уровень человеческой культуры и понятие о правилах людского общежития.

Конечно, для японцев наш приезд был нашествием. Но они уже знали, что им предстоит покинуть обжитые места и вернуться в метрополию. Понимали они, что такие вопросы решались в самых верхах, и в отношении русских проявляли терпимость и такт.

Равно и большинство советских людей не ударили лицом в грязь. На уровне бытовом, производственном, повседневном и в силу этого самом сложном, где конфликт можно было раздуть из-за сущего пустяка, между нами и японцами сложились отношения взаимопонимания и добрососедства. Над формированием этих отношений трудились не дипломаты и политики, а рыбаки, крестьяне, учителя, железнодорожники, лесорубы, шахтеры, работники бумажной промышленности, домохозяйки, и они сумели без высокого штиля, заурядной бытовой прозой «написать» такие страницы, которые способны подняться до самых великих человеческих памятников. Здесь, на Южном Сахалине, где на время сошлись два потока, две идеологии, две культуры, две расы, два народа, находившиеся полстолетия в состоянии скрытой и явной вражды, трижды вовлеченные в тяжелые военные столкновения, здесь эти народы сумели достойно построить свою совместную жизнь.

Поведение японцев можно объяснить просто: они были запуганы массой советских войск, дислоцированных на Сахалине. Что ж, силой можно добиться покорности, послушания, подобострастной улыбки, низкого поклона, даже желания услужить. Но масса фактов свидетельствует о естественных мотивах человеколюбия. Шофер из поселка Яблочный, веселый здоровяк, рассказал, как его, безнадежно больного ребенка, выходила пожилая японка. По воспоминаниям его родителей, в течение двух недель она не отходила от его постели, лечила травами, снадобьями, рискуя, в случае если он умрет, вызвать не только гнев родителей, но и карающий меч властей. Об услуге ее никто не просил, она добровольно заняла место лекаря, ночной сиделки, родной матери, пришедшей в отчаяние от бессилия сельской фельдшерицы и отсутствия лекарств.

Японка вырвала простуженное ослабленное тельце из цепких лап смерти, а робкую попытку родителей оплатить лечение в какой-либо форме сочла для себя оскорбительной. Разве можно тут усомниться в человеческой доброте?

В Корсаковском районе на 1 марта 1946 года проживало: японцев – 14 250 человек; корейцев – 3 000 человек; русских старопоселенцев – 197 человек; вновь прибывших русских – 1 264 человека, украинцев – 87 человек, белорусов – 31 человек, евреев – 18, чувашей – 8, мордовцев – 8, татар – 20, поляков – 9, латышей – 2.

Из сообщения гражданского управления г. Отомари (Корсаков).

1 и 9 мая 1946 года были проведены митинги с участием японского населения. Выступили представители японских рабочих и интеллигенции, их выступления переводились. 2 мая во всех школах, русских и японских, состоялись утренники. В японских школах были проведены беседы, которые переводились на японский язык. Прошли концерты детской художественной самодеятельности. В мае прошел районный смотр художественной самодеятельности японцев. Первое место среди вокалистов занял работник Сахалинторга Набухаро Тосидами. В районе дано два японских концерта.

Из донесения замполита гражданского управления г. Маока (Холмск).

Деревня Футомата

В молодые годы я учительствовал в поселке Чапланово (бывшая деревня Футомата), бывал в семьях первых переселенцев, записывал их воспоминания. Поддерживал с ними связь в последующие десятилетия. Надеюсь, старые записи представят интерес для нынешнего читателя.

В деревню Футомата Ольга Васильевна Сулоева приехала с семьей летом сорок шестого. С тех пор много воды унесла река Лютога в Анивский залив. Ольга Васильевна овдовела, дети выросли, нарожали ей внуков. Память ее не сохранила всего пережитого за долгие годы, проведенные здесь безвыездно, но в ней осталась удивительная ясность ума, живость речи, здравость суждений, приветливость к людям. О взаимоотношениях с японцами рассказывала охотно:

– Ничего плохого о них не скажу, врать не стану. Жили мы с ними меньше года, но жили хорошо, как добрые соседи, никогда не ссорились. Они нам молоко приносили, картошку, даже сахаром угощали.

– По какой цене продавали?

– Не помню. Ни у нас денег не было, ни у них, по-моему, бесплатно давали. Видели, что ничего у нас нет, приехали мы в заплатанных портках, так они просто жалели нас. Скажу, что и они жили без роскоши, зато жизнь их была какой-то налаженной. Они многое сами для себя производили. Сахарную свеклу выращивали, да так много, что тут, на станции, у них целые бурты собирали. Свеклу увозили на сахарный завод в Тойохару, а взамен им по-ставляли жом и сахар. Разве кто на Сахалине знает теперь, что такое жом? Поди и слова такого не слыхивали. А японцы подмешивали его в корм скоту, поэтому у них коровы много молока давали. Вообще, они о животных заботились: сена полно накашивали, корнеплодов вдоволь выращивали, сеяли рожь, пшеницу, ячмень, много клиньев под овес отводили. Корму хватало и лошадям, и свиньям, и птице. У них тут и звероферма была, и сады обильные. Одно время я сторожила сад, когда он колхозным стал. В нем росли яблони, сливы, вишни, полно было малины и гумии. Одной клубники собирали столько, что не успевали в город корзинами вывозить.

– Где же тот сад?

– Где сад? Вы еще спросите, где мельница, где клевера, где висячие мосты над речками. Извели все, уничтожили, раскурочили. Русскому Ивану ведь ничего не надо. Начальники вместо того чтобы с умом руководить колхозами, приезжали стращать нас. Скоро, мол, начнется выселение японцев, так вы не ходите по одному, проявляйте бдительность.

– Ну и что же, были случаи нападения на наших людей?

– Никаких случаев не было, слыхом ни о чем не слыхивали. Ходила я одна повсюду: и на речку, и на сенокос, и на дальние огороды. Никого не боялась, никто меня пальцем не тронул. Если японец или японка встретятся, так раскланяются. С некоторыми семьями даже подружились, встречались, разговаривали. Они немножко по-нашему говорили, мы маленько по-японски, ничего, понимали друг дружку, потому что говорили о понятном – о земле, урожаях, о скотине. Хорошие люди были, так же, как мы, горбатились с утра до ночи, детишек растили. Честные были, никогда никого не обманывали, чужого не возьмут, даже если само в руки плыло. Уже перед самым их отъездом понес мой муж, царство ему небесное, мешок овса на мельницу. Японец приходит через день и говорит: «Вася-сан, забери овес назад. Я его отшелушил, а раздробить не успею. Завтра мы уезжаем, так вдруг куда мешок пропадет». На другой день погрузились они с узелками в вагоны. Пошли мы провожать, попрощались по-хорошему. Они нам кланялись низко, руки пожимали. Мужчины махали нам, спрашивали: «Мадама, можно мы потом приедем, как разрешат?» Приезжайте, отвечаем, места всем хватит, веселее жить будем. Детей наших, как вырастут, переженим. Смеются они, а у некоторых слезы на глазах. Еще бы! Здесь они оставляли дома, дворы, животину, огороды, возделанные их руками. Только не мы же виноваты в тех слезах…

Подписка на заем 4-й пятилетки проходит на высоком уровне. По городу Маока из 1 650 русских на заем подписались 1 378 человек, из 3 750 японцев подписались 3 160.

Южно-Сахалинская область в первой декаде мая подписку выполнила на 172 процента. Управляющий заводом Тобудь Хонтоского района Киокай Ивая 5 мая 1946 года подписался на 10 тысяч рублей и тут же внес их наличными.

Из доклада начальника политотдела Гражданского управления П. Богачева.

За лучшую работу в сельском хозяйстве сельским старостам и крестьянским хозяйствам, обеспечившим полное и качественное выполнение планов сельхозработ, постановлением военного совета ДВО выделены премиальные фонды: карманных часов – 10 штук; резиновых сапог – 50 пар; гвоздей – 500 кг; табаку – 50 кг; керосина – 1 500 кг.

Из доклада начальника политотдела Гражданского управления П. Богачева.

В том же переселенческом эшелоне, в котором ехали Сулоевы, прибыл в деревню Футомата и тракторист Николай Андреевич Травин. Теперь в Чапланово многие носят его фамилию. Давно упокоилась мать-героиня Мария Васильевна Травина, ушел в мир иной и сам глава рода, живут тут их дети, внуки и правнуки. Дети стали механизаторами, водителями, работали в совхозе, чем теперь занимаются – не знаю.

Интересен был взгляд Николая Андреевича на жизнь японской общины.

– Больше всего мне нравился порядок, какой был у них. Жили они небольшими хуторами, на хуторе был малый староста, а в центре деревни находился большой староста. Случись что-нибудь – в один миг поднимут людей, чтобы спастись от наводнения, пожара или еще какой беды. Случилось с человеком несчастье – староста тут как тут. Как раз такой случай произошел в ноябре сорок шестого года, на второй день праздника. Двое наших односельчан подвыпили хорошенько, да и решили сдуру грабануть японца, что жил на отшибе. Завалились к нему, тряхнули: «Дай сакэ! Дай денег!» Сакэ у него не нашлось, денег он не дал, скорее всего их у него не имелось, так они его избили и прихватили кое-что из утвари, чтобы пропить. Избитый японец пожаловался малому старосте, тот – на лошадь да в центр деревни к большому старосте, большой староста – к военным. Наши – вооруженных па-трулей навстречу грабителям, за штаны их да в конверт, по четыре года припечатали… Зато и слушали старосту, скажет он слово – закон! Поэтому ни воровства, ни хулиганства у них не было. Случалось, поцапаются два соседа из-за чего-нибудь, так любой старик на них прикрикнет, они отвесят ему поклон и разбегутся. Вечером выпьют мировую – по чашечке сакэ и с утра спешат помочь друг другу.

Сорок шестой год мы кое-как пережили, а с весны сорок седьмого стали работать на их полях. Они уже знали, что уедут, поэтому землю не обрабатывали, но нам помогали. Не мог японский крестьянин сидеть без дела! Подружился я с одним японцем, звали его Таниока, был он примерно одних лет со мною. Он дал мне свою лошадь, инвентарь, помог вспахать и засеять два клина. Раньше мы сеяли из лукошка, потом бороновали. Таниока научил сеять через трубку. У них специально изготавливались такие трубки, через которые зерно высеивается равномерно. Трубку эту прикрепляют к поясу, в емкость наподобие воронки засыпают зерно и таким образом засевают поле. Всходы получаются ровные, кустистые. Таниока перед отъездом предложил мне: «Бери моя ума (лошадь), она хоть и молодая, но умная, хорошо работать будет». Лошади у японцев были крупные, сильные. На батях – это такие специальные сани для вывозки древесины – мы вывозили по двенадцать кубов. В те годы машина брала в два раза меньше, в бездорожье не годилась, а японский битюг прёт поклажу, только посапывает. Таниока думал, что хозяйствуем мы каждый сам по себе, и отдал мне свою лошадь. Только у нас к тому богатству отнеслись плохо. В какой-то год сено не заготовил колхоз, перегнали лошадей к мысу Крильон, там они бродили почти год, пока не пропали.

Жили мы с японцами хорошо, делились всем, что имели. Они носили нам молоко, картошку, капусту, а мы взамен давали то, что перепадало нам по линии государственного снабжения: консервы, полотно, табак. Конечно, находились среди нас такие, что приношения японцев принимали как дань. Им сразу дали от ворот поворот. Жена Таниоки говорила моей: «Маруся, тебе дам молока и все, что есть, потому что ты не жадная, хотя у тебя детей много. А вот той мадаме не дам, потому что она жадная». Не особенно чем могли мы отблагодарить, но они ценили не то, сколько ты дал, а то, что готов поделиться последним.

Не хотели японцы уезжать отсюда, просили, чтобы их тут оставили. С ними и нам было бы легче обживаться, добро бы по ветру не пустили. А то ведь порастащили все. Что-то забрали военные, стоявшие в соседнем поселке, электромоторы мы поснимали сами и забросили, сами же раскурочили вальцевальню. Не научились мы у них дисциплине, порядку, бережливости, уважительному отношению к старикам.

На Томаринском бумкомбинате, где основная масса – японцы, план работы выполнен на 110-115 процентов. Шахтеры шахты Тайо за систематическое перевыполнение плана добычи угля второй год держат переходящее Красное знамя. Много ударников среди японских рыбаков.

Из доклада начальника политотдела гражданского управления П. Богачева.

Кусочек детства

Теперь журналист Николай Иванович Савченко на заслуженном отдыхе, а в период его активной работы мы не раз вели разговоры о взаимоотношениях с японцами. Он вспоминал: – Мне было девять лет, когда мы приехали на Сахалин. Впечатления от встреч с японцами были такими запоминающимися, что не померкли до сих пор. Прежде всего удивила их доброжелательность. У хозяина, где мы поселились в Невельском районе, были мать, жена, маленький ребенок. Нас угостили жареной соей, какими-то мучными изделиями, самодельными конфетами. Может, не такое уж это было богатство, но для нас, постоянно голодающих, оно оказалось невиданным лакомством. И все это делалось искренне, без заискивания, без желания угодить нам. А ведь мы были чужаками, гостями незваными. Когда мы немного освоились, то поразились дворику хозяина. Какой это был дворик! Украшали его карликовые деревья, гармонично сложенные камни. Но настоящим чудом оказался пруд, в котором плавали рыбки. Живые рыбки в пруду! Их кормили, ими любовались, часами созерцали. На все это мы таращили глаза, приходя в полное недоумение: как это так – просто любоваться? Для нас все имело практический смысл: деревья растут, чтобы по ним лазить, ломать ветки, рубить их на дрова; рыба существует для того, чтобы ее ловить, употреблять в пищу, кормить кота. До нас никак не доходило, что деревья, камни, рыбки могут доставлять эстетическое наслаждение. В той же степени удивило обилие посуды, всяких безделушек. Они тоже предназначались для украшения стола, жилища. Мы привыкли, в лучшем случае, к отдельной тарелке, а то приходилось есть из общей миски. Для нас важна была пища как таковая (побольше бы!), а из какой посуды ее есть – не имело никакого значения. Тут ставили на низенький стол несчетное количество разнокалиберных чашек, блюдечек, различных по расцветке, каждое имело свое предназначенье, в каждой была своя снедь или приправа.

Но больше всего лично меня поразило то, что у японцев делалось для детей. Каждый японский ребенок имел все свое: обувь у него была по ноге, одежда – по росту. А мы, дети военных лет, донашивали то, что оставалось от старших братьев, а то носили штаны в заплатах, вместо пальтишка что-то невообразимое с торчащими клочьями ваты. Японский мальчик ходил на лыжах с ботинками, катался на коньках с ботинками. У нас мало кто имел лыжи, да и те разные – одна короче, другая длиннее, одна шире, другая уже. Коньки – один «дутыш», другой «снеговик» – прикреплялись к валенкам при помощи веревки и палки. У японского мальчика имелся свой велосипед, а у нас был один на всю улицу, учились мы на нем кататься по очереди, продев ногу под рамой. У нас взаимоотношения между взрослыми и детьми строились на окрике, шлепке, подзатыльнике. Нашим родителям всегда было не до нас: то они на работе, то отдыхают после работы, то какие-то разговоры ведут с соседями и отгоняют нас, чтоб не слушали, то выпивают – опять-таки не подходи к ним. Японцы, смотришь, всегда всей семьей, детей не наказывают. Отец мастерит что-то с сыновьями, учит своему ремеслу, ходит с ними наблюдать природу. Иногда японский мальчик что-нибудь отчубучит – у нас бы его отодрали как сидорову козу, а его мать и отец ограничатся замечанием и улыбкой.

Непродолжительное время мы росли вместе, играли, чему-то научились друг у друга. Когда они уезжали, то подарили кому велосипед, кому лыжи, кому пенал с карандашами. Расставание наше было по-своему трогательным, и доброе чувство детской дружбы по сей день находит во мне отзыв.

Моральное состояние японского населения – рабочих и крестьян – хорошее. Бригада Мацисита Ево план вылова рыбы выполнила на 216 процентов, бригада Сато Судзабуро – на 265 процентов, бригада Сузуки Сёзо – на 180 процентов. Но бывший хозяин завода сакэ Тэмо Тоёдзи на одном из собраний в Кусюнае сказал: «Если я вернусь в Японию, то заявлю своему правительству, что у меня русские взяли завод, а денег за него и за оборудование не заплатили». Бывший мэр Кусюная сказал: «Пуркаев в листовках призывал население находиться на своих местах, всем японцам продолжать работать, а теперь хозяев лишили возможности иметь свои предприятия».

Из сообщения начальника отдела спецпропаганды политуправления 2-го Дальневосточного фронта подполковника Лисковца.

После пожара

Галина Александровна Черняева не раз рассказывала о том, как давным-давно приехала вместе с родителями в поселок Нитуй Поронайского района, как поначалу боялась японцев. Они совсем недавно воевали с нами, все поголовно были самураями и запросто могли зарезать детей.

Однажды, не в самый лучший для семьи день, от трубы загорелся дом. Дома японской постройки горели не более пятнадцати минут. Огонь мигом охватил потолки и стены, оклеенные бумагой, и в небо разом ударил огромный костер. Горящий дом японцы не спасали, а стремились спасти людей и отстоять соседние строения. Не оплошали они и в тот день – успели вынести детей и кое-что из утвари.

Пожар хуже любого вора: вор хоть стены оставит, а тут уничтожено было решительно все!

К счастью, в поселке оказалось пустующее жилье, и крышу над головой нашли быстро. Но не стало множества привычных вещей, которыми мы пользуемся ежечасно, не задумываясь об их значимости: ложек, тарелок, кастрюль, ведер. Кружки, чтобы воды напиться, – и той не оказалось! Ребятишки после пожара грязные, чумазые, а нет мыла, мочалки, бельишка для смены, никакой абсолютно одежонки, кроме той, в которой их застал пожарный переполох. А на чем спать? А чем укрываться?

Первыми на помощь погорельцам пришли японцы – потянулись с узлами к месту их нового обитания. Несли посуду, продукты, толстые матрацы и одеяла, одежду, обувь, различную домашнюю утварь. Кланялись, выражали сочувствие. Пришли прежние соседи, бездетные муж и жена, выложили стопу отглаженного постельного белья, поставили горячего рису с рыбной приправой. Долго сидели, просили отдать им в дочки младшую сестру Галины Соню, к которой они успели проникнуться душевностью.

Новым соседом у них стал Тимура-сан. У него была дочка, ровесница Галины, дети быстро подружились, подружились и взрослые. Дети вместе бегали на речку, в лес за ягодой, зимой катались на санках да на лыжах. С помощью новых соседей семья занялась огородничеством: сажали картошку, капусту, сеяли табак. Жить с огородом стало намного легче.

Для наших переселенцев японцы оказались незаменимыми учителями. Наши не видели моря, не знали, с какой стороны подойти к кунгасу, как разобраться в путанице сетей. Японцы научили наших ставить ловушки, невода, управлять кунгасами, лодками, обрабатывать рыбу. У них вдоль всего побережья, через каждые 12-15 километров располагались рыбозаводы, туковарни, повсюду стояли чаны для засолки. Сами они изготавливали бочкотару, ящики для упаковки готовой продукции. Тут же находился ледник. В феврале-марте в него завозили горы льда, и холода хватало до следующей зимы. Чему наши японцев научили? Наверное, и для них общение с нами было небесполезным. Только на поверхности всегда остается что-нибудь негативное. Бросалось в глаза, что японцы освоили русский мат. Случалось наблюдать ссоры японских мужчин: начинают препирательства вроде спокойно, потом распаляются все больше, крик становится громче. Наконец наступает кульминационный момент: запускают русским матом, как булыжником, после чего конфликт считается исчерпанным. Наши поражали японцев употреблением спиртного. Японец ча-шечку сакэ смакует целый вечер – наш залпом опрокидывает стакан неразведенного спирту. Японцев учили, как перед этим выдох сделать, как запить водой, закусить. Потом вместе пели русские песни. При отъезде на прощание вместе выпили добре, песни спели, сплясали под гармошку. А бездетные соседи все никак не могли расстаться с мыслью об удочерении Сони. Со слезами прощались, все просили, чтобы отдали ее.

Прошу оставить на рыбозаводе, так как я не имею родных и знакомых на Хоккайдо, живу на Сахалине с 1927 года, то есть со дня моего рождения. Жил у приемных отца и матери, воспитывался у чужих людей. Считаю родиной Советский Союз.

Накамуро, житель поселка Асанай.

Всего по Невельскому району заключено 67 договоров с японскими рабочими на 2-3 года. В районе выписывают 1 421 экземпляр газеты «Новая жизнь», которая выходит на японском языке.

Из отчета политотдела областного Управления по гражданским делам за период с октября 1945 года по 20 июля 1946 года.

Прерванная дружба

От поселка Муравьево, что был в Корсаковском районе, ничего не осталось. А место здесь историческое: 20 июля 1867 года рота 4-го Восточно-Сибирского линейного батальона на восточном берегу пролива, соединяющего залив, названный именем майора Буссе, основала пост Муравьевский. У берегов здесь играли стада лососей, косяки сельди пёрли прямо на берег, ее можно было собирать корзинами. В озере Буссе нашли редчайшее растение – анфельцию, из которой производят агар-агар. На склонах пологих гор полно брусники, лимонника, красники. После 1905 года рядом с русскими, оставшимися здесь, японцы построили поселок Тобути.

С приездом вербованных жизнь тут пошла веселая. Бригада прибрежного лова добывала сельдь, горбушу, корюшку, зимой – навагу, засольный и икорный цеха работали по двенадцать часов. Осенью наступало некоторое затишье, общественная жизнь перемещалась к клубу, куда кинопередвижка раз в неделю привозила кино, и к магазину, где торговали спиртным. После ноябрьских праздников выпадал снег. Зрелые мужчины и молодые парни уезжали на лесоучасток за двадцать километров – там начинался сезон лесозаготовок и вывозки древесины на нижний склад. «Длинный» рубль, за которым сюда приехали, на дороге не валялся, его приходилось зарабатывать. Семье, о которой пойдет речь, повезло хотя бы в том, что она поселилась недалеко от японца-врача. Новая власть ему запретила заниматься частной практикой, и он стал разнорабочим. У него установились дружеские отношения с соседями. Главу семьи назначили бригадиром хозяйственного подразделения, обслуживавшего внутренние нужды рыболовецкого предприятия. Бригада вела текущий ремонт жилья и производственных объектов, перевозила мелкие грузы на лошадях, содер-жала самих лошадей, а в разгар путины и добычи анфельции перебрасывалась в производственное пекло. Особенные дружеские отношения у японца сложились с младшей дочкой бригадира, которой минуло десять лет. Она его не забыла и до сих пор.

– Звали нашего соседа Такая. Не могу объяснить, что влекло его к нам. Отец его очень уважал, но отец выпивал, а японец был трезвенником. Тем не менее они почти каждый вечер сходились для разговора. Отец живо схватывал японский язык, наш друг сносно объяснялся по-русски, научился, видимо, у старожилов. Когда отца не было дома, Такая принимался помогать маме по хозяйству: воды наносит, дров наколет. А то затевал с нами игры. Ему было лет тридцать, у них с женой подрастало двое маленьких детей. Жену его мы видели редко, она казалась нам замкнутой, стеснительной. Она сидела дома, ее могла угнетать обида, что нам он уделяет больше внимания, чем собственным детям.

Мама у нас часто прибаливала, и Такая стал ее лечить. Он приносил свои лекарства, снадобья, ухаживал за нашей мамой, как за родной, и, надо сказать, вылечил. Всех он нас лечил от разных хворей, и лучшего врача нам не нужно было. Если случалось мне выполнять какое-нибудь мамино задание, мой друг спешил на помощь. Часто мама меня посылала за молоком, а идти надо было далеко, на самый край поселка. Такая сажал меня на велосипед, и мы оборачивались в два счета. Случалось, отец долго не приходил с работы, и мама меня посылала за ним. Я бежала к своему японцу, и мы вместе шли на поиски. Обычно мы знали места, где компания собиралась пображничать и сыграть в карты. Чаще всего мы появлялись в самый азартный момент, но отец никогда не перечил нам. Будучи человеком не очень сдержанным, он тем не менее ни разу не позволил какой-либо бестактности или грубости в адрес нашего соседа.

Такая стал для нашей семьи близким другом, и самым горьким для меня в ту пору стал день, когда я узнала, что он уехал. Ему так не хотелось уезжать, последнее время он приходил к нам грустный, как-то смущенно улыбался, будто виноват был в чем. Мы все разделяли его печаль, а я, слушая постоянные разговоры о репатриации, со страхом ждала часа разлуки. У меня была старшая сестра, два брата, они любили меня, я питала к ним искренние чувства родства, но привязанность к соседу была иной, какой-то новой. Детским сердцем я осознавала какую-то роковую несправедливость в том, что нашего соседа должны увезти. Обычно японцам сообщали день отъезда, а нашего соседа увезли ночью, так скоро, что он с нами даже не попрощался. Узнав об этом, я разрыдалась. Ревела я целый день, и меня дома никто не мог утешить и успокоить. Конечно, то были детские слезы, но я не стыжусь их и не отрекаюсь от них.

Всех односельчан поразила другая разлука, случившаяся в те дни. Недалеко от нас проживала семья, где было семеро детей. Отец у них был русский, из старопоселенцев, а мать – японка. Мы знали, что отец со старшими сыновьями останется в поселке, а мать с младшими детьми уедет в Японию. Я помню, с какой жалостью говорили про них, как недоумевали, почему такую большую семью надо разрывать, разлучать братьев и сестер, мужа с женой, отца и мать с детьми. Старшие сыновья уже были большими, мать хотела забрать с собою лишь пятнадцатилетнего, очень похожего на отца. Но уехать ему не разрешили. Кто был виноват в той драме, не знаю, но понимаю, каким тяжелым камнем она легла на душу и тем, кто остался, и тем, кто уехал. Увозили мать с младшими, как и других, ночью. Однако нашлись в поселке люди, движимые сочувствием или любопытством, которые пошли посмотреть сцену прощания. Они потом рассказывали, как жена и дети упали перед отцом на колени и замерли. Он поднял их, поцеловал трижды всех по русскому обычаю, и пошли они с узелками на катер. Не вообразить никому из нас, что было у них на душе, только расстались они молча, покорно, никто не взвыл, не забился в истерике. Долго потом отец с сыновьями стоял на ночном берегу. Давно стих катер, пропали огни в тумане, а они все стояли у пролива, как статуи.

Около 80 процентов всех репатриантов поселяются на постоянное место жительства в различных районах Хоккайдо. В 1947 году по всей Японии для репатриантов, прибывающих в Японию, должны были подготовить 20 тысяч домов, но за июль 1947 года подготовили лишь 400. 80 процентов репатриированных японцев являются безработными, не имеют ни хлеба, ни одежды, ни жилья. В г. Сасэбо 15 тысяч человек размещены в плохо оборудованном бараке. Газета «Хоккайдо симбун» от 18 июня 1947 года писала: «В г. Хакодатэ по улице Кайсио-мати имеется барак, где размещается 11 семей репатриантов. Цены за проживание очень высокие: 1,5 квадратных метра стоят 5 иен 20 сэн в месяц». Газета «Майнити симбун» от 9 июля 1947 года сообщает: «Все прибывшие репатрианты живут в старых конюшнях, земля до сих пор не распределена между ними, нет сельхозинвентаря, на семью имеется лишь одна мотыга и одна лопата».

Из сводки разведывательного отдела штаба ДВО от 18.9.1947 года.

Мы находились на Сахалине под руководством советской власти около двух лет. За то, что мы жили тут спокойно, мы благодарим власть, но меня тянет на родину, где я родился. Я знаю, что там сейчас тяжело живется, но все-таки это моя родина.

Из выступления старосты деревни Варенец на совещании японского актива в г. Долинске летом 1947 года.

Огромные перемены совершились с той далекой поры. Ушли в мир вечного покоя люди, начинавшие строить тут новую жизнь. История девочки, дружившей с японцем Такая, стала семейным преданием. Я не раз ее слушал, потому что девочка, вступив в пору молодости, стала моей женой. Трое наших детей уже сами стали родителями, старшая дочь имеет внуков, а мы – правнуков. И все эти были я адресую прежде всего им. Но питаю надежду, что откликнется еще кто-то, кому не безразличны судьбы родного края. Глядя на те старые годы, мы не перестаем удивляться, как два народа, сойдясь на узкой полосе земли, сработались, подружились и расстались с добрыми чувствами. Оказалось, что все мы люди и одинаково чувствуем и горести, и радости, и у русского, и у японца одинаково трепещет сердце от любви и болит от разлуки. Как все это понятно и просто, хотя ценность таких истин не стира-ется от их очевидности. Вслед уехавшим мы шлем стих, который написал Одзава Роан более двухсот лет тому назад:

В далеком краю,

Где в чистые воды глядятся

Высокие горы,

Исчезнет, я знаю, бесследно

Вся скверна, осевшая в сердце.

Братья и побратимы. Мужья и жены

Братья и побратимы, мужья и жены

Чужих меж нами нет!

Мы все друг другу братья

Под вишнями в цвету.

Исса

Миша Петрухин прибыл на Сахалин в июне 1946 года в составе семьи колхозных переселенцев. Десятилетнему мальчику запечаталось в памяти все: и долгое путешествие из Калужский области, разоренной войной, до Владивостока, и дощатые бараки на Второй Речке, и пароход «Гоголь», доставивший их в пыльный город Маока, и задымленные зевы сахалинских туннелей. Но самой поразительной оказалась встреча в городе Сикука. Везут новоселов в открытых кузовах «студебеккеров», а вдоль длинной улицы сплошной стеной стоят в темно-серой одежде японцы – дети, женщины, мужчины, старики, – и все поясно кланяются. Наши в полном недоумении: за что им, деревенским лапотникам, такая честь? Позже выяснилось, что так побежденные приветствуют победителей. Приезжие с ходу отвергли такую позицию.

– Бросьте вы кланяться! Мы предпочитаем рукопожатие. Против трудового народа Японии мы не воевали!

Переселенцы создали колхоз, присвоив ему обнадеживающее название – «Новый путь», и принялись хозяйствовать. По причинам, не очень понятным быстро взрослевшему подростку, прибыток от артельного труда был мизерным, а то и вовсе отсутствовал; кормили семьи огород и домашнее хозяйство. Однажды чушка принесла такой приплод, что взрослые воспрянули духом: выручка от проданных поросят составила тридцать тысяч рублей, что позволило всей семье приодеться и приобуться.

Соседствовали с японцами бесконфликтно, дети вместе росли, взрослые сотрудничали – ничего особенного Мише не запомнилось. Особенное началось позже, когда рабочий Петрухин, выпускник Долинского ремесленного училища, прибыл на Поронайский целлюлозно-бумажный комбинат, самый крупный на Сахалине.

Не так-то просто было освоиться юному специалисту на большом и сложном предприятии, где работало около трех тысяч человек. Работу комбината обеспечивала собственная ТЭЦ, лесной, транспортный, ремонтный, электрический, спиртодрожжевой цеха, цех пароводокоммуникаций, два завода – сульфитный и сульфатный, центральная лаборатория, отделы снабжения и сбыта. У каждого цеха имелись свои планы и свои достижения, но сердцевиной производства являлась бумажная фабрика. Она выдавала в сутки до ста тонн бумаги, 55 миллионов штук бумажных мешков; на сульфитном заводе – более 110 тонн целлюлозы в сутки. Продукцию отправляли в разные страны, в том числе в Японию, Корею, Индию, Грецию, Польшу.

Целлюлозно-бумажный комбинат являлся производством непрерывным, то есть работал круглые сутки без выходных и праздников. Лишь раз в году предприятие останавливалось полностью на месяц для проведения ремонтных и профилактических работ. Если для вспомогательных работ человека можно было подготовить за 2-3 месяца, за полгода, то на бумажной фабрике профессионала растили годами. У каждого – размольщик он или клеевар, прессовщик или сушильщик, или сеточник бумагоделательных машин – существовала масса тонкостей, которые постигаются всем интеллектом человека в процессе производства. Достаточно сказать: специальность сеточника входила в перечень освобожденных от призыва в армию. Такой перечень утверждался на правительственном уровне. Армия могла обойтись без Петрухина или иного сеточника, а вот Поронайский ЦБК обойтись без них не мог.

Мастерство Михаилу давалось не сразу, и своими успехами он обязан был человеку, память о ком бережет по сей день. Изготовление бумаги – дело очень тонкое, требующее сплава знаний и опыта, особого чутья. Сколько раз случалось: вдруг бумагоделательная машина начинает барахлить безо всяких видимых причин – и попробуй понять ее каприз. Собирайте партком, профком, объявляйте аврал, поднимайте массу заводчан – проку не будет, массовый энтузиазм приберегите для субботника. Укротить норовистую машину может только Федя – так зовут по-русски Сим Уль Юна. На групповом снимке 1965 года, где запечатлена в заводском клубе группа награжденных работников ЦБК, он стоит крайний справа (см. фото). У абсолютного большинства присутствующих по одной медали, у Феди – две. Это награда за его неоценимые заслуги перед коллективом завода, перед Советской Родиной, полноправным гражданином которой он стал. Улыбчивое лицо свидетельствует, что судьба его вполне благополучна. Однако, пожалуй, один Михаил Петрухин, сидящий вторым справа, знает, что в душе его наставника и друга таится глубокая рана. Федя, по рождению кореец Сим Уль Юн, был завезен на Карафуто под именем Коненаки Фидэо (почему и получился Федя). Обладая цепким пытливым умом, он основательно освоил одну из сложнейших профессий и стал относительно обеспеченным человеком, что позволило жениться на японке по любви. У них родился сын.

Возможно, военно-политических проблем Коненаки сторонился, но они сами вторглись в его судьбу. Советский Союз вступил в войну с Японией, и вскоре боевые действия развернулись южнее 50-й параллели, то есть совсем недалеко от Сикуки. Поднялась паника, началась срочная эвакуация жителей в метрополию. Ввиду острой нехватки транспорта отправить на Хоккайдо смогли лишь женщин с детьми. Со своими Коненака Фидэо простился наскоро, надеясь догнать их, но сделать это не успел. В какое-то утро на улицах Сикуки уже стояли русские танки.

Новая власть обратилась к мирному населению с призывом к сотрудничеству. Трудолюбивые японцы, проявив законопослушание и вникнув в ситуацию, принялись выполнять производственные задания, хотя влиятельные чиновники призывали работать на Красную Армию так, чтобы только дым шел из трубы. Началась репатриация, и положение резко осложнилось. Прибывающее советское население не имело должной подготовки, чтобы заменить японцев. Спад произошел даже в ручной заготовке древесины, что уж говорить о бумажной промышленности!

Советские руководители обратились к японским специалистам остаться на производстве по договору. За ними оставалось их жилье, должность, им назначалась высокая зарплата. Заключение таких договоров называли добровольно-принудительным. Конечно, не обходилось без нажима, но тех, кто категорически отказывался от сотрудничества, насилию не подвергали, лагерями не пугали.

Михаилу запомнился Фурихата, тонкий знаток контрольно-измерительных приборов, и Коненаки, он же Сим Уль Юн. Они стали наставниками советских специалистов и рабочих. Оплата им шла по высшему, восьмому разряду, к нему плюсовали различные доплаты – за дежурство, за подмену специалистов, за переработку в нештатных ситуациях.

Как-то Михаилу и Феде пришлось выехать в Хабаровск по одному делу, где они пробыли около двух месяцев. Не имея склонности к кабацким приключениям, они вечерами предавались беседам, которые крепко сдружили их. Федя рассказывал о прожитом, о своей прежней семье, о страстной любви к жене, о радостях отцовства – сына он обожал. Говорил он спокойно, стараясь подобрать подходящие русские слова, и от этого печаль его обретала особый оттенок, откровение глубоко трогало Михаила. Да, говорил Федя, он тут женился на хорошей женщине-кореянке, у них славные дети – сын и дочь, но как быть – ту первую любовь, своего первенца забыть невозможно, наверное, такова природа человека. Как они там?

Едва появилась возможность посетить Японию, он поехал туда.

– Домой вернулся Федя грустный, – вспоминает Михаил Лаврентьевич. – Жену он не нашел, зато встретился в Саппоро со своим родным братом, обнял родного сына. Сын уезжал ребенком, а стал зрелым семейным мужчиной. Он оказал должные почести отцу, но разве возможно было преодолеть полосу отчуждения, воздвигнутую временем?

В Японии живут близкие родственники корейца Сим Уль Юна – японцы. На Сахалине живут дети и внуки корейца Сим Уль Юна – корейцы по национальности, граждане России. Самого Сим Уль Юна уже нет, он умер в 1995 году и похоронен в Поронайске. Его сын и дочь живут и здравствуют, и ни те, кто на Хоккайдо, и ни те, кто на Сахалине, не отрекаются от своего родства. Вот в какой тугой узел завязала их судьбина!

Жизнь развивала дружбу и добрососедство вширь и вглубь. Семьи Сим Уль Юна и Михаила Петрухина еще теснее сблизило то обстоятельство, что их сыновья Сим Сергей и Николай Петрухин стали учениками новой школы № 2 города Поронайска и первыми выпускниками. 27 юношей и девушек, среди которых было семь человек корейской национальности, получили аттестаты зрелости. Документы вручали им в июне 1972 года директор школы Ким Александр Николаевич, напутственное золотое слово, со слезами смешанное, произнесла классный руководитель Валентина Николаевна Захарченко.

Спустя сорок лет Николай Михайлович Петрухин рассказывает:

– С особой теплотой вспоминаю наш дружный, активный класс. Мы вместе ходили в походы, устраивали тематические вечера, диспуты, помогали друг другу в учебе, участвовали в субботниках, в спортивных соревнованиях. А над всем витал дух ро-мантической влюбленности в наших очаровательных девушек. Сим Сергей, с которым мы крепко дружили и дружим до сих пор, со многими одноклассниками поддерживает связь. Знаю, что Ким Наталья живет в Петербурге, Кан Эльвира стала журналисткой, Курума Анатолий – хозяйственником. Для меня странно, что теперь вдруг возникает вопрос о межнациональных отношениях. А ведь тогда такой проблемы не существовало. Мы знали, что Сим Сергей – кореец, Курума Анатолий – по отцу японец, по матери – русский, но для нас они были славными друзьями. Все мы были советскими школьниками, ценили друг в друге открытость, доброту, дружбу, то есть те человеческие качества, которые ценятся у всех народов во все времена. От злобы и вражды мы были защищены всем укладом жизни. Ну не могли в те годы у кого-то похитить ребенка или учинить разбой среди бела дня с применением огнестрельного оружия.

Оглядываясь на те годы, скажу: наша юность прошла в счастливое время. Большинство моих одноклассников закончили вузы, другие получили среднее образование, все работают, никто не спился, не опустился. Конечно, кто-то подумает: каждому юность вспоминается в розовом тумане. Отвечаю: нам не зачем рядить свои школьные годы в цветные одежды, то замечательное время остается фактом истории.

Теперь вернемся к человеку по имени Фурихата Тосикацу, чья судьба на Сахалине сложилась не только благополучно, но и, пожалуй, счастливо. Поронайская районная газета «Звезда» в номере за 5 декабря 1968 года поместила небольшой рассказ с фотографией о его производственных и семейных делах.

Приехал он на Карафуто в 1942 году с женой Еу и двумя маленькими детишками и принял под свое начало маяк города Рудака (Анива). После прихода советских войск его назначили бригадиром на рыбокомбинат, а со временем перевели в Поронайск, на ЦБК, где он стал работать специалистом по контрольно-измерительным приборам.

В дни, когда корреспондент беседовал с Фурихатой, последний был уже признанным авторитетом, бригадиром электриков, умелым наставником, чьи ученики успешно работали в разных цехах. К числу его личных достижений руководство комбината отнесло рационализаторские предложения, которые значительно сокращали расходы предприятия. Общий экономический эффект составил пять тысяч рублей – деньги по тем временам значительные. А его наставничество вообще невозможно оценить в денежном выражении.

Почему он не уехал в Японию в период массовой репатриации? Скорее всего из-за детей. Всего в семье Фурихаты родилось восемь душ – как можно было срываться в неизвестность с такой артелью?

В 1955 году Фурихата и Еу приняли подданство СССР. Несомненно, Фурихата обладал незаурядными способностями, если сумел овладеть русским языком в такой мере, что штудировал техническую литературу, должностные инструкции и вел занятия по специальности с молодыми.

Еще больше преуспели его дети. Дочь Кейко закончила исторический факультет МГУ – лучшее учебное заведение страны. Жаль, мы не знаем, каких успехов она добилась в Симферопольском научно-исследовательском институте истории, куда была направлена на работу. Сын Хибекацу, получив диплом Ленинградского технологического института, вернулся в Поронайск – его назначили в древесный цех ведущим механиком. Одна из доче-рей после десятилетки поступила в лабораторию ТЭЦ, остальные дети пока учились в школе.

Фурихата получал по тогдашним меркам хорошую зарплату, но все равно семье пришлось бы туго без помощи государства. Еу, как многодетной матери, удостоенной ордена «Материнская слава» II степени, выплачивал пособие райсобес, школа из фонда всеобуча выделяла денежные средства на приобретение одежды и обу-ви, не оставался безучастным к нуждам семьи и профсоюз предприятия. Не случилось в семье ни одного черного дня, когда бы хозяин в отчаянии хватался за голову из-за безденежья, бесхлебья, дикого холода в доме и полной беспросветности впереди. Такого в тех условиях просто не могло быть! В семье знали: определенного числа – день в день – отец получит аванс, через полмесяца – зарплату, такого-то числа – премию квартальную, а в декабре – годовую; согласно графику уйдет в отпуск, предварительно получив отпускные. Не роскошествовали (и славу богу – хоть японскому, хоть православному), но и нужды не знали. Младшие летом уезжали в пионерские лагеря, старшие – в лагеря труда и отдыха, там питались, занимались спортом и трудились в меру своих сил, приобщаясь к общегосударственным делам и познавая цену трудовой копейке. Пусть малую толику, но вносили в семейный бюджет. А что плохого было в том, что младшие донашивали одежду старших? Учились бережливости, заботились друг о друге.

Сколько интересного, полезного, поучительного таилось в японской семье, встроенной в советское общество! Какой фигурой была хозяйка Еу – конечно же, ее задача не сводилась лишь к тому, чтобы накормить и обстирать детей. Каково было духовное влияние родителей на детей? Что в них оставалось «японского», национального, что впитывали они из советского образа жизни, из школы, книг, кинофильмов, ребячьей дружбы?

Жаль, что тот уникальный опыт не заинтересовал ни педагогов, ни социологов. Впрочем, тогда ответ на все был прост и ясен: коль семья приняла гражданство СССР, то стала нормальной советской семьей.

Где вы теперь, дети, внуки и правнуки Фурихаты Тосикацу, родившегося в Японии, умершего в Советском Союзе?

Михаил Лаврентьевич часами может рассказывать о тонкостях своей профессии, о товарищах и наставниках, об успехах заводчан в социалистическом соревновании, о ярких смотрах художественной самодеятельности. Вместе с тем его память хранит событие особого значения, оно запечатлено в альбоме, подаренном руководителями города Китами в 1978 году. Тогда Поронайск и Китами установили побратимские связи.

Говорят, побратимство зародилось у славян. Оно означало, что в особых случаях дружба приравнивается к братским отношениям. Такой обычай был особенно распространен у запорожцев, чья жизнь постоянно подвергалась опасностям. Казак считал долгом спасти побратима в бою, сложить за него голову. Сейчас таких жертв не требуется, а вот установление отношений, которые возвышались бы над просто вежливыми, являлись бы доброжелательными, необходимо. Живем-то рядом.

Ранней осенью в Японию вылетели первый секретарь Поронайского горкома КПСС Михаил Петрухин, старший варщик целлюлозы Поронайского ЦБК Евгений Русанов, Герой Социалистического Труда, и один из работников горисполкома.

– Та поездка отодвинулась на расстояние 34-х лет, а я не могу освободиться от обилия впечатлений, – оживленно комментирует снимки в альбоме Михаил Лаврентьевич. – Меня удивило, даже поразило – иного слова не подберу, что нас встречали так, будто мы представляли не маленький городок, а всю державу. Куда бы мы ни приходили – в заводской цех, крестьянское хозяйство или на свадебную церемонию, где мы оказались почетными гостями, – повсюду виднелись приветственные надписи на японском и русском языках, а на специальной подставке крепилось два флажка – Японии и СССР. И я с радостью подумал: а ведь нам такая честь оказывается именно как представителям великой державы. Однако задирать нос и надувать щеки по этому поводу не годилось. Мы увидели: соседи превосходят нас во многом – в достижениях производства, в медицине, в спорте, в ведении коммунального хозяйства. У них в переработке леса нет отходов, нет стружки, даже опилок нет! У них нет дымящихся зловонных свалок с тучами воронья, потому что они научились перерабатывать все бытовые отходы и превращать продукты переработки в удобрения. А какое бережное, я бы даже сказал, трепетное отношение к земле! Каждый клочок находится под бдительным оком властей. Высокообразованные специалисты сельского хозяйства учитывают каждый грамм продукции, произведенной фермером, выдают ему необходимые расчеты, способствующие повышению урожая, выделяют субсидии. Оказалось, что в мэрии самый значимый департамент – департамент экономики и планирования. Капиталисты тщательнее нашего Госплана учитывают, кто, что, в каком количестве производит, в какой мере удовлетворяет внутренний спрос и по каким показателям, сколько от него поступит в городскую казну налогов. Департамент имеет массу рычагов, чтобы побудить предпринима-теля работать в интересах города и, следовательно, всего государства. Таким образом, японцы начисто отрицают глупость, сотворенную нашими реформаторами, будто рынок отрегулирует все. Нет, в Японии не рынок управляет государством, а государство в лице умных, высокопрофессиональных специалистов управляет и производственными процессами, и товарными потоками, оно же формирует человеческие отношения в интересах всего общества.

Я в общих чертах имел представление о том, в каком тяжелейшем положении оказалась Япония, потерпевшая поражение в войне, какие бедствия обрушились на японский народ. И вот эта страна через четверть века явила миру «японское чудо» – невиданный расцвет. Она вышла на первые в мире позиции в электронике, автомобилестроении, производстве точных приборов и машин. Этот успех был достигнут усилиями всего народа.

Удалось мне посетить Японию еще дважды, увидеть немало хорошего. Некоторые наблюдения вызвали у меня вопросы, однако же в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Немало я дум передумал по итогам этих поездок. Самый мучительный вопрос, который застрял во мне навсегда, вот в чем: почему страна, располагающая небольшой территорией, не имеющая никаких природных ресурсов, постоянно терзаемая землетрясениями и ураганами, процветает, а наша, обладающая несметными богатствами, прозябает?

Чем жестче становятся морщины на лицах моего поколения, тем чаще и трогательнее мы вспоминаем далекие годы сотрудничества и добрососедства, и тогда непрошено выкатывается слеза. Что ж, лучше всплакнуть от счастья, чем плакать от горя. Мы невольные соседи, но в нашей воле обратить это обстоятельство во благо.

Пусть читатель не думает, будто интересные факты, о которых поведал Михаил Петрухин, единственные в своем роде. Любознательных приглашаю в Государственный исторический архив Сахалинской области, где давайте откроем несколько дел из фонда 557. В материалах этого фонда мы встретим названия очень знакомых мне населенных пунктов: Чехова, Костромского, Яблочного, Правды, Чапланово. Дела хранят заявления подданных Японии, пожелавших остаться в Советском Союзе. Почти все они написаны предельно сжато на половине тетрадного листа или клочке конторской книги. Например: «Я, Ямода Мисао, по национальности японка, уроженка о. Хоккайдо, желаю остаться в Советском Союзе, так как вышла замуж за корейца Ким Сун Дона и от него родила двух детей: в 1934 году – сына, в 1939 году – дочь. Кроме того, в Японии у меня нет родных, поэтому я не желаю выезжать в Японию и прошу дать разрешение проживать в Советском Союзе, быть подданной СССР». Как видим, главная причина указывается предельно ясно: муж – кореец, во-первых, его не выпустят в Японию, во-вторых, если бы даже ему разрешили выезд, то еще неизвестно, как бы сложилась его дальнейшая судьба. Скорее всего его бы выдворили в Корею.

А вот японка Умамура Хацу, мать семи дочерей, младшей из которых в 1948 году исполнилось всего три годика, просит о гражданстве за всю семью. Дочери родились в деревне Футомата, жили бедно, муж – кореец, своего хозяйства не имел, заработок приносил скудный. Новая власть помогает прокормить семью, и женщине этого довольно, она боится сдвинуться с места.

Абсолютное большинство заявлений подано от японок, чьими мужьями были корейцы, однако несколько заявлений поступило от японских мужчин. Оиси Мацуо не хотел уезжать из Корсакова, где он родился, а Окузаки Ёсио не желал возвращаться на родину потому, что там «американцы притесняют рабочий класс».

Имеются групповые заявления, заверенные председателем сельского Совета, есть прошения пространные, с приложением жизнеописания заявителей. Один из таких документов прочитаем повнимательнее. Написан он рукой русского человека, но подписан собственноручно по-русски – «Немото Миёко». В автобиографии сказано: «В Советском Союзе жизнь моя сильно отличается от прошлой жизни – жизни забитой и униженной женщины».

Ее родители приехали на Карафуто еще в 1928 году, но счастья тут не нашли не столько из-за различных обстоятельств, сколько из-за отцовских пороков. «Он по-настоящему никогда не работал, и ничего хорошего мы с матерью от него не видели, часто он бил и мать, и меня».

Все же Миёко удалось окончить 8 классов и устроиться в угольную контору писарем. Но проработала она там всего полгода, мать умоляла ее поскорее приехать домой: отец дерется, все деньги пропивает, проигрывает в карты. Дочь вернулась в поселок Камиэсуторо и поступила на почту телефонисткой. Тут грянула августовская война, пришли советские войска. Миёко нанялась уборщицей в санчасть, потом нянчила детей у майора Куринякина, работала техничкой в родильном доме. В 1946 году семья переехала в село, которое с осени следующего года стало называться Костромское. А 15 марта 1947 года у Миёко родилась дочь, которую назвали Зоей по предложению отца девочки – Бибикова Владимира. Кроме имени о нем ничего не известно. Отец Миёко, ставший дедом, страшно разгневался, что внучка оказалась русоволосой. «Он не дает нам с мамой жить». Свое письмо молодая мама закончила так: «Я хочу просить советских людей оставить меня жить в вашей стране. Я до конца своей жизни буду честно работать и так же любить Советскую Родину, как любят ее русские люди. Я хочу работать и жить в стране, где нет хозяев и рабочих, где все трудятся, а кто не работает, тот не кушает. Я очень рада, что в Советской стране жить становится все лучше, за это большое спасибо дорогому товарищу Сталину, это он привел людей к счастью. Из этой страны я уехать не могу. 3 мая 1948 года. Немото Миёко».

Давайте отнесемся к этим строкам как к историческому документу без иронии и скосороченных ухмылок. Даже если письмо продиктовано нахлынувшим порывом, настроением, желанием польстить новой власти, то наверняка и порыв, и настроение были порождены определенными благоприятными обстоятельствами, и юная мать в то время действительно почувствовала себя счастливым человеком. Состоялся ли брачный союз русского парня и молодой японки после того, как она получила советское подданство (браки с иностранцами в СССР были запрещены), мы не знаем. Но их девочка вполне могла получить метрику на имя Зои Владимировны Бибиковой и с записью в графе «национальность» – русская. Тоже факт истории!

Приятным открытием в груде архивных материалов стало заявление Мацудатэ Савво с просьбой о советском гражданстве. С Мацудатэ, нашей чаплановской соседкой, я уже знакомил читателя в главе «Деревня Мидзухо и некоторые ее обитатели». Дальнейшая история ее семьи просится в наше повествование. По рассказу дочери Люды, мать не уехала в Японию потому, что отец ее сосватал за корейца, которому оставлял свой дом, и не включил в список репатриантов. По существу, родители (главную роль играл отец) бросили ее, за что дочь носила в себе обиду всю жизнь. Когда родители уезжали, она страшно плакала. Мужем стал кореец Ко Че Черо, старше Савво двенадцатью годами, работавший до этого на шахтах. Он не был, как говаривал классик, врагом бутылки, русскую водку полюбил больше, чем слабое сакэ, поскольку в состояние одури она приводила быстрее. И тогда он поднимал руку на жену. Считалось, что Савво имела шестилетнее образование, но в нем было много пробелов из-за частых пропусков уроков. Ей же пришлось усваивать разговорный корейский язык, позже даже русскую грамоту – уж очень хотелось помогать своим детям в учебе.

Родила Савво сына и трех дочерей. Все они выросли, выучились. Сын Ко Валерий связал свою жизнь с милицией, службу нес на материке, вышел на пенсию в звании майора, сейчас живет с русской женой в Рязани, стал дедом. Одна дочь имеет общее среднее образование, другая – среднее специальное, третья – высшее. Они уже достигли пенсионного возраста, обеспечены в той мере, в какой обеспечено большинство наших пенсионеров. На жизнь хватает.

Когда появилась возможность посетить Японию, Савво через Красный Крест разыскала на Хоккайдо двух братьев и трех сестер, трижды навещала их. Во время тех встреч много было пролито слез, высказано сожалений о прожитых в разлуке годах. Братья и сестры приглашали ее переехать к ним. Правительство Японии теперь создает все условия для своих бывших граждан. Савво отозвалась сердечной благодарностью, но покинуть Сахалин не решилась. Здесь родилась она сама, здесь родина ее детей и внуков. А в Республике Корея друзья семьи разыскали двух братьев упокоившегося Ко Че Черо, но дочери погостить у дядьев не смогли из-за полного незнания корейского языка.

Так и живут на Сахалине японка Мацудатэ Савво, дети японки и корейца, граждане России. Их главные заботы теперь простираются на следующие поколения.

Этими словами я и намерен был закончить книгу, но обстоятельства заставили вернуться к истории одной любви, трогательной и драматичной.

О письме японки Немото Миёко я рассказал известной сахалинской журналистке Людмиле Степанец, с которой более трех десятилетий поддерживаю дружеские отношения. Ее советы всегда полезны. На этот раз она меня и вовсе удивила:

– Осенью 1976 года я ездила в Долинск, в лесной опытной станции имела продолжительную беседу с интересным работником по фамилии Бибиков. В конце разговора он сказал, что женат на японке, из-за чего имел крупные неприятности по партийной линии, но это не помешало им вырастить двух сыновей. А жена его так добра, что сумела приручить сойку. Он даже подарил снимок, где запечатлены и сойка, и японка. Вдруг это тот самый Бибиков и та женщина, которые упоминаются в архивном документе?

Я принялся обзванивать своих знакомых, кто поддерживает связь со старыми специалистами лесного хозяйства, и через непродолжительное время получил долинский телефон Вадима Евгеньевича Голубева. Выслушав мой вопрос, он коротко ответил:

– Это они. Да, Бибикова из-за японки исключили из партии. К сожалению, они уже ничего вам не расскажут.

Пришлось обратиться к документам. В Государственном историческом архиве Сахалинской области мне предоставили персональное дело Бибикова Владимира Зиновьевича, рождения 1923 года, русского, из служащих, имеющего среднее образование, кандидата в члены КПСС с апреля 1946 года. Дело рассматривал Долинский горком КПСС 10 марта 1953 года. Было отмечено: «При прохождении кандидатского стажа т. Бибиков проявил политическую близорукость и потерю бдительности, вступив в незаконный брак с иностранной подданной. После наложенного на него партийного взыскания своей ошибки не понял и расценивает факт вступления в незаконный брак с иностранной подданной как свою личную ошибку в семейном вопросе.

Постановлением общего собрания парторганизации лесхоза от 4 февраля 1953 года (протокол № 8) т. Бибиков за допущенные ошибки из кандидатов в члены КПСС исключен». Бюро горкома постановило: «Бибикова В.З. из кандидатов в члены КПСС исключить как недостойного по своим личным качествам…»

Так кто такой Бибиков, каковы его личные качества и что за история с японкой? О себе он рассказывает следующее. После окончания восьми классов поступил в Калужский техникум путей сообщения, во время учебы посещал занятия в аэроклубе, с началом вой-ны получил направление в военное училище. В ноябре 1943 года начал службу механиком в 777-м истребительном полку 10-й воздушной армии, с 1946 года по май 1948 был освобожденным секретарем комсомольского бюро полка. Должность в ту пору значительная, недостойному человеку ее доверить никак не могли. За службу в армии Бибиков имел ряд поощрений, две благодарности от командующего армией за хорошую комсомольскую работу.

История с японкой сложилась так. В населенном пункте, близ которого базировался истребительный полк (аэродром, построенный японцами, находился на мысе Слепиковского), жилья для офицеров не имелось, их подселяли в японские семьи. Семья Немото состояла из трех человек: родители и дочь Миёко, немного моложе незваного квартиранта. Молодой офицер, комсомолец, убежденный в превосходстве социалистического строя над капи-талистическим, воочию увидел тяжелую долю японской женщины. Не исключено, что однажды он не вытерпел и вмешался в чужие семейные отношения, пресекая самодурство отца. Видя унылую бедность, он из сердоболия не мог не поделиться своим про-довольственным пайком. Так делали все. Возникло общение, ему пришлось знакомиться с японским языком, им, особенно дочери, – с русским. Девушка обнаружила незаурядные способности и уже через год смогла работать переводчицей сначала при войсковой части, потом в штате поселкового Совета. Своей должностью она гордилась, трудясь с исключительным старанием, постоянно совершенствуя знания. Председатель исполкома дал ей весьма похвальную характеристику.

Молодые люди распахнули сердца навстречу друг другу. Сам Владимир Бибиков описал это так: «Происходит она из неимущих крестьян, рабочего скота у них не имелось, своей земли не было. Семья арендовала маленький участок земли, за пользованием которым хозяину отдавали половину урожая… Сближение с нашим бытом и законами нашего государства, равноправие в национальном вопросе, равноправие мужчин и женщин побудили у Немото Миёко стремление навсегда остаться в Советском Союзе. И если ее будут принудительно репатриировать в Японию, то она заявила, что покончит с собой. Это честное стремление молодой девушки я поддержал и пообещал ей во всем помочь. Я понимаю так: если честный человек любой страны по происхождению из рабочих и крестьян искренне хочет остаться в СССР, то это надо только приветствовать… Часто общаясь, мы незаметно для себя привыкли друг к другу и в 1946 году решили навсегда быть вместе».

Бибиков употребляет осторожное слово «привыкли», он полагает, что слово «полюбили» неупотребимо в объяснительной записке. Какая может быть любовь к чужестранке? Связь с японкой означает потерю бдительности. Заурядный флирт был бы воспринят иначе: похихикали бы в кулак, подмигнули друг другу, вкатили бы ему строгача, через полгода сняли, назвали это «боевым крещением», а в заключение распили бы пару бутылок спирту. Но тут все складывалось сложнее – Бибиков полюбил японку глубоко и принялся строить семейные отношения всерьез, заведомо зная, что браки с иностранцами в СССР запрещены законом. Поскольку Бибиков был кандидатом в члены ВКП(б), то спрос учинила партийная организация 777-го истребительного авиационного полка. Собрание постановило исключить Бибикова из числа кандидатов, однако политотдел 29-й истребительной авиационной дивизии такое решение не утвердил. Бибиков демобилизовался, и дело передали в Чеховский райком ВКП(б) – был одно время в Сахалинской области такой район. Райком рассмотрел вопрос лишь в 1950 году, через год и девять месяцев, когда у Миёко уже родился второй ре-бенок – сын Валентин. Чеховский райком вынес Бибикову строгий выговор. Почти три года его никто не трогал и только в феврале 1953 года вернулись к вопросу о его партийности, когда семья уже проживала в Долинске и Миёко нянчила трехмесячного Петю. Чем объяснить такой затяжной перерыв, неизвестно, характеристики, поступившие в Долинский горком КПСС, не дают никаких зацепок. Вот что написал директор лесной школы Турчков: «За время пребывания в лесной школе с сентября 1950 года по август 1952 года тов. Бибиков В.З. проявил себя как инициативный, энергичный слушатель, отлично учился, в общественной работе принимал активное участие, дисциплинирован, политически грамотен. Заслуженно пользовался авторитетом среди товарищей и преподавателей». Секретарь парторганизации Долинского лесхоза подтвердил активную позицию Бибикова в период учебы, однако упрекнул, что с переходом на работу в лесную опытную станцию он партийных поручений не имел.

А вот мнение заведующего сектором лесного хозяйства Сахалинского филиала Академии наук СССР А. Толмачева: «Тов. Бибиков В.З. в секторе лесного хозяйства работает лаборантом с августа 1952 года по окончании лесной школы. За это время т. Бибикову поручались различные работы, связанные с изучением естественного возобновления елово-пихтовых лесов. Тов. Бибиков показал себя при этом как исполнительный и инициативный работник. К работе по лесоводственной тематике проявляет большой интерес. Дисциплинирован».

Оказывается, Бибиков выполнял поручения, проявляя исполнительность и инициативу, и парторг лесхоза мог бы это отразить в характеристике, однако он заострил внимание на том, что Бибиков «находится в сожительстве с иностранной подданной (японкой)».

В общем, мы видим перед собой человека положительного во всех отношениях, чья единственная вина – указанное выше обстоятельство. На собрании коммунистов лесхоза Окорокова подытожила: «По всем показателям вы замечательный человек, но сожительство с японкой не позволяет вам быть в партии». Ситуация сложилась неразрешимая: человек, сожительствующий с иностранкой, не может быть членом партии – не позволяет устав; но бросить женщину с тремя детьми – его детьми! – не позволяет совесть, вся его натура. За сожительство с японкой от него открестился горком; но если он бросит жену с детьми, то заслужит всеобщее презрение. К его чести, мысль о разрыве не приходила ему в голову. А ведь на партсобрании перед ним ставили вопрос: «Тебе кто дороже – партия или японка?» И далее принципиальный товарищ намекал, что не верит в искренность иностранки.

Бибиков поступает как любящий супруг и отец, он не отрекается ни от жены, ни от детей, более того, он находит в себе мужество заявить: «За шесть лет вполне можно было проверить меня и ее, она не заслуживает подозрений». В течение этих шести лет он стучался в различные властные кабинеты не по одному разу: к председателю исполкома Костромского сельского Совета, председателю Чеховского райисполкома Дюльдину, секретарю Чеховского райкома ВКП(б) Хандрилову, начальнику отдела МГБ по Чеховскому району майору Колпакову, в областное управление МГБ, к заместителю председателя Сахалинского облисполкома. Но все его усилия успеха не имели. 9 марта 1953 года он пишет письмо в Долинский горком КПСС: «Прошу не исключать меня из партийных рядов. На протяжении моей жизни соразмерно моим способностям я выполнял все задания партии, обязуюсь и впредь честно трудиться, в чистоте держать свое партийное звание. Своих детей, свою семью я воспитываю в духе преданности партии и советскому народу. Особенно тяжело для меня терять партийное звание в этот тяжелый момент, когда наша партия, наша Родина пережива-ют тяжелую утрату – смерть нашего дорогого товарища Сталина».

Нет никакого сомнения в искренности этих слов.

Кто сумеет сказать, что такое любовь мужчины к женщине? Поэты, писатели, мудрецы, великие люди, чьи имена навеки вписаны в анналы истории, принарядили это необъяснимое чувство в пышные словесные одежды, композиторы воспели его в щемящих душу творениях. А как переживает любовь обыкновенный человек, не читавший гениальных строк, не внимавший божественным мелодиям?

Обратимся к шедевру мировой литературы – «Тихому Дону» Михаила Шолохова. Казак Прокофий Мелехов привозит с Туретчины жену, с точки зрения ядреных казачек, бабу никудышную – у нее «ни заду, ни пуза, одна страма». Весь хутор захлебывается злорадством. А Прокофий поздними вечерами носит жену на руках до татарского кургана. «Сажал ее там на макушке кургана, спиной к источенному столетиями ноздреватому камню, садился с ней рядом, и так подолгу глядели они в степь».

Хуторяне не приняли чужую. Но Прокофий – Прокофий за какие достоинства полюбил ее? Как с ней любиться и жить, если она по-русски ни слова, и он столько же по-турецки? Знал казак, как его встретят станичники? Знал, на что обрекал жену-чужестранку? Знал. Однако любовь, которую он вряд ли мог выразить известными ему словами, пересилила! И когда разъяренная толпа, заподозрив турчанку в ведьмачестве, стала вершить над ней суд, Проко-фий, раскидав шестерых, сорвал со стены шашку и раскроил бывшего однополчанина пополам.

В нашем случае ни обвинений в ведьмачестве, ни самосуда не случилось. Потрепали душу Владимиру Зиновьевичу, вполне возможно, что партийные постановления как-то сказались на его дальнейшей судьбе, но работы он не лишился, сохранил уважение товарищей и соседей. Что касается его брака, то никого он, кроме горкома, не задел. Тогдашний Сахалин отличался разнообразием браков: сходились пожилые с молодками, русские с нерусскими – не перечесть всякого смешения, и никому никакого дела не было, жена у тебя эстонка или японка, немка или литовка, молдаванка или армянка, никто не спрашивал, расписаны вы или не расписаны, – была бы семья хорошая, люди честные да трудолюбивые.

Прожили в любви и согласии Бибиковы – Владимир и Миёко, оставив нам в наследство пример преданности друг другу. Остались среди нас их дети, внуки, правнуки – творение представителей двух народов. Пусть будут они достойны своих родителей, пусть вырастают, брачуются – никто никаких препятствий чинить им не станет.

На этом и закончим наше повествование. Пусть новые поколения, проживающие в России, Корее, Японии, связанные кровным родством, дружбой, добрососедством, строят жизнь без злобы и войн. Человечество, пережившее две мировые войны, пришло к выводу: среди несметных богатств, созданных природой и человеком, существует единственная ценность – это сама жизнь, ее и надо беречь. Мир оказался уязвим и беззащитен, как лес в по-жароопасный период. Берегите лес, сиречь жизнь, – наше главное богатство. Без него наша планета превратится в пустыню, выжженную солнцем, и тогда просто некому будет читать печальную историю рода человеческого.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.