Российско-японские отношения и ликвидация корейской государственности (1905-1910)

В статье рассматривается место и значение корейского вопроса в российско-японских отношениях, а также динамика развития дискуссий между Россией и Японией относительно положения дел в Корее в период после окончания Русско-японской войны и до аннексии корейского государства. Дается сравнительный анализ российских и японских источников по проблеме заключения договора о протекторате 1905 г., освещаются позиции обеих сторон в дискуссиях по вопросу об экзекватуре для российского консула в Сеуле, отмене русско-корейских договоров, деятельности антияпонского движения в Приморье и т.д. Автором показана эволюция официальной позиции российского правительства по корейскому вопросу, а также различия во взглядах на данную проблему со стороны военных, дипломатов, местных властей и иных политических акторов Российской империи в указанных исторических рамках.

Японские, русские, французские, немецкие, американские и английские корреспонденты в Портсмуте 1905 г.

Японские, русские, французские, немецкие, американские и английские корреспонденты в Портсмуте 1905 г.

Я.А. Шулатов (Токийский университет, г. Токио)

Корейская проблема являлась важнейшей составляющей комплекса противоречий между Россией и Японией, приведших к Русско-японской войне, однако вопрос о Корее не потерял своей актуальности и после окончания войны. Хотя согласно Портсмутскому мирному договору Токио получил признание своих преимущественных политических, военных и экономических интересов на Корейском полуострове[1], в условиях неурегулированности и отсутствия ясности в перспективах развития отношений с Японией российское правительство активно стремилось использовать корейский вопрос для оказания давления на токийский кабинет. Японская правящая элита крайне болезненно относилась к любым попыткам России помешать вхождению Кореи в зону своих исключительных интересов. В этих условиях корейский вопрос превращался в ключевую политическую проблему российско-японского урегулирования, без решения которой нормализация отношений между двумя империями была невозможна. С другой стороны, без полного признания Россией японского господства на Корейском полуострове в Токио не могли быть уверены в успешной реализации своих эскпансионистских планов.

Японское правительство приступило к разработке конкретных мероприятий по окончательному решению корейского вопроса еще до окончания войны. 8 апреля 1905 г. на заседании кабинета министров был утвержден «План установления протектората над Кореей», согласно которому Япония должна была взять на себя «руководство» над отношениями Кореи с зарубежными странами, а в Сеуле предполагалось учредить пост Генерального резидента, чтобы осуществлять «надзор» над внутренней политикой страны[2]. Как известно, США и Великобритания полностью поддержали японские намерения в отношении Кореи, признав в соответствующих соглашениях американские интересы на Филиппинах и британские в Индии и ряде районов Китая[3]. Заручившись согласием этих держав накануне мирной конференции, японская дипломатия была полна решимости добиться в Портсмуте окончательного признания свободы рук в Корее.

Тем не менее, признав в мирном договоре «особые права» Японии на Корейском полуострове, российская сторона постаралась придать формулировкам максимально обтекаемый характер, рассчитывая на более детальное обсуждение корейской проблемы уже после заключения мира. Как заявлял впоследствии С.Ю. Витте, мирный договор не лишал Корею независимости, так как данный вопрос являлся международным, т.е. затрагивающим позиции других держав, поэтому на переговорах его касались в самых общих чертах[4]. Российские уполномоченные также настояли на необходимости получения согласия корейского правительства по вопросам, касавшимся суверенитета Кореи[5]. Таким образом, формально признавая первенство японских интересов в этой стране, Россия стремилась сохранить возможность влиять на японо-корейские отношения через пророссийски настроенных представителей корейского руководства, включая императора Коджона.

Сразу после подписания мирного договора Токио принялся энергично утверждать полученные права на полуострове. В сложившейся обстановке корейское правительство предприняло попытку обратиться за поддержкой к ведущим державам, при этом, как сообщали дипломатические источники, император Коджон возлагал «большие надежды» на возвращение в Сеул представителя России[6].

После Портсмута возможности российского правительства противодействовать давлению Токио на Сеул были крайне ограниченны, однако в условиях неспадавшей напряженности в отношениях с Японией Петербург был заинтересован в сохранении даже ограниченного суверенитета корейского государства. Россия пыталась воспрепятствовать процессу усиления международной изоляции Кореи, при этом особые надежды возлагались на предстоявшую Гаагскую мирную конференцию. В октябре 1905 г. правительство России, «признавая неприкосновенность суверенных прав Кореи… пригласило последнюю на новую Гаагскую конференцию», на которой планировало «проявить означенный взгляд… в области международных сношений»[7]. Очевидно, что российская сторона стремилась активно разыграть корейскую карту на предстоявшем крупнейшем международном форуме, на котором посол во Франции А.И. Нелидов должен был выполнять роль председателя.

В сложившейся обстановке Япония решила форсировать процесс вывода корейского государства из субъектов международного права. 27 октября 1905 г., на заседании токийского кабинета было принято решение реализовать постановление от 8 апреля 1905 г. «Об установлении протектората в Корее», и МИД Японии подготовил проект соответствующего договора[8].

Японский спецпредставитель, председатель Тайного совета Ито Хиробуми прибыл в Сеул вечером 9 ноября 1905 г., а на следующий день был принят Коджоном. Японская делегация очень торопилась приступить к процедуре подписания уже готового текста договора, однако корейскому монарху удалось отложить повторную встречу с Ито, сославшись на болезнь. 14 ноября 1905 г. начались непосредственные переговоры по проекту нового японо-корейского соглашения.

Следует отметить, что проблемы, связанные с подписанием данного договора и переходом Кореи под японский протекторат, довольно подробно исследованы как в корейской, так и японской историографии[9], не обошла ее вниманием и российская историческая наука[10]. Попытаемся восстановить картину подписания договора о протекторате на основе сравнительного анализа российских и японских историографических материалов.

В российских архивах хранится несколько важных документов, проливающих свет на обстоятельства заключения данного соглашения. Среди них особо следует выделить донесения российского представителя в Корее А.И. Павлова, имевшего прочные связи с корейской элитой, сообщения корейского посланника в Петербурге Ли Бомжина[11] и ряд других материалов[12]. Если подытожить данные из российских архивов, подписание японо-корейского договора о протекторате происходило следующим образом.

До 17 ноября 1905 г. японские представители вели так называемые «предварительные переговоры» с корейским руководством[13], во время которых император Коджон и члены кабинета министров продолжали отказываться подписывать договор, несмотря на нажим и угрозы со стороны японцев. Не добившись желаемого результата, последние прибегли к военной силе, ворвались во дворец и стали заставлять императора и министров согласиться на подписание договора. Премьер-министр Хан Гюсоль, министр юстиции Ли Хаён, министр финансов Мин Ёнги[14] и глава МИД Пак Чесун выступили против, однако последний пошел на уступки, согласившись принять договор с некоторыми оговорками. Японцы усилили нажим на других министров, Хан Гюсоль сделал попытку сорвать подписание договора, во время которой был схвачен солдатами и изолирован. Указание на то, что государственную печать Кореи к договору приложил непосредственно Ито Хиробуми, цитирует только Пак Чонхё, однако и в других архивных документах подчеркивается, что корейскую печать к договору приложил кто-то из членов японской делегации. Практически во всех российских источниках однозначно указывается, что государственная печать была силой захвачена японскими представителями, однако относительно места, откуда она была изъята, единства в источниках нет: называются и личные покои императора, и квартира Пак Чесуна, и здание корейского МИД. Таким образом, в докладных записках российской стороны содержался однозначный вывод, что церемония подписания договора о протекторате протекала с грубейшими нарушениями. Отдельно следует подчеркнуть, что, по российским данным, Коджон продолжал «отказывать [японцам] в своей подписи»[15], не соглашаясь, таким образом, ратифицировать документ. Данное обстоятельство является весьма важным для анализа происходивших событий, к чему мы вернемся чуть позже.

Попытаемся сопоставить эти сведения с японскими источниками. Необходимо отметить, что ход событий, представленный в российских первоисточниках, в целом находит отражение в японских дипломатических документах и историографии[16]. Попробуем рассмотреть в хронологическом порядке несколько ключевых моментов, связанных с подписанием договора.

Одним из важнейших является вопрос о позиции корейских министров относительно соглашения о протекторате, в том числе соотношение выступивших «за» и «против» договора. В российской историографии основное внимание уделяется противникам договора, в первую очередь премьер-министру Хан Гюсолю, в то время как среди тех, кто в итоге согласился принять японский проект, называется только Пак Чесун. В связи с этим для создания более полной картины подписания договора о протекторате обращение к японским источникам представляет значительный интерес.

Согласно официальному отчету Ито Хиробуми[17], на встрече японских представителей с членами корейского кабинета, включая премьер-министра, проходившей в 11 утра 17 ноября 1905 г. в здании японской миссии в Сеуле, «каждый министр в общем не имел возражений» относительно проекта договора о протекторате. Ввиду «важности» предстоявшего соглашения было решено отправиться в императорскую резиденцию для проведения «заключительного» заседания и обсуждения договора между монархом и министрами[18]. Фактически из источника можно сделать вывод, что подписание договора было решенным делом, согласие кабинета было уже получено и оставалось просто соблюсти формальности.

Данное утверждение входит в противоречие с одним из известнейших источников с корейской стороны, «Докладной запиской пяти министров»[19], в которой говорится, что на переговорах в японской миссии в первой половине дня 17 ноября «министры… полностью отрицали [договор], не поддаваясь [давлению японцев] до самого конца [встречи], но были вынуждены» отправиться в императорскую резиденцию в сопровождении японских представителей[20].

Сложно предположить, что при «общем согласии» всех членов кабинета принять договор на утреннем заседании, затем потребовалось бы организовывать вооруженное вторжение во дворец Коджона. Исходя из этого можно сделать вывод, что на переговорах с корейским правительством в японской миссии принципиальная договоренность о подписании договора не была достигнута, в связи с чем представители Токио резко усилили нажим на корейское руководство, прибегнув к демонстрации военной силы[21].

В этой обстановке, как пишут японские источники, премьер-министр Хан Гюсоль и глава МИД Пак Чесун стали «решительным образом выражать протест» против заключения договора. Очевидно, это вызвало беспокойство японских представителей, так как сопротивление ключевых чиновников корейского кабинета могло усложнить подписание соглашения или даже сорвать его, «несмотря на наличие согласных [с договором] мнений среди других министров»[22]. Безусловно, определенная часть корейской элиты поддерживала дальнейшую глубокую «интеграцию» с Токио, присутствовали ее сторонники и среди министров, ряд которых имел прочные связи с Японией[23]. Вместе с тем сложно предположить, что в условиях жесткого давления со стороны японцев один или два министра могли бы помешать подписанию, если бы все остальные корейские чиновники поддерживали соглашение о протекторате. Как представляется, при наличии согласных с договором министров большинство членов кабинета все же выступали против введения японского протектората, однако не решались занять такую активную позицию, как Хан Гюсоль, а в результате дальнейшего нажима со стороны японцев ряд министров, в частности глава дипломатического ведомства, заняли соглашательскую позицию.

Как отмечают большинство японских и корейских исследователей, в ходе последней стадии так называемых «переговоров» Ито Хиробуми последовательно спрашивал каждого из министров, выступает ли тот «за» или «против» договора, однако полученный ответ интерпретировал по своему усмотрению[24]. В конечном итоге, по свидетельству японских источников, из восьми министров, присутствовавших на последнем заседании кабинета в императорском дворце в окружении японских солдат, однозначно за подписание договора проголосовали только трое (министр образования Ли Ванъён, министр внутренних дел Ли Джиён, министр сельского хозяйства, торговли и промышленности Квон Джунхён), двое решительно высказались против (премьер-министр и глава финансового ведомства Мин Ёнги), а ответы, в том числе молчаливые, оставшихся троих участников так называемого «совещания» (военного министра Ли Гынтхэка, министра юстиции Ли Хаёна и главы МИД Пак Чесуна) проводивший заседание Ито Хиробуми в одностороннем порядке расценил как «не против», т.е. «за», заявив, что договор принят «большинством голосов»[25]. Данные о соотношении голосов «за» и «против» договора о протекторате при окончательном голосовании в корейском правительстве также подтверждает известный японский исследователь Унно Фукудзю[26].

Подводя итоги сравнительного анализа источников, раскрывающих отношение членов корейского кабинета к заключению указанного соглашения с Японией, необходимо отметить, что данные японской историографии существенно обогащают картину так называемого подписания договора о протекторате, представленную отечественной исторической наукой. Вместе с тем ряд вопросов по позиции корейских министров требует некоторого уточнения. Так, нельзя не заметить, что при финальном голосовании по договору японцы причислили к его «сторонникам» шесть человек, а в общественном сознании корейцев клеймо «предателей Ыльса» получили только пять министров — образования Ли Ванъён, внутренних дел Ли Джиён, сельского хозяйства, торговли и промышленности Квон Джунхён, военный министр Ли Гынтхэк и глава МИД Пак Чесун, т.е. в этом списке отсутствует министр юстиции Ли Хаён, которого Ито Хиробуми также посчитал как согласного с договором. Вместе с тем в российской историографии имя Ли Хаёна указывается среди противников договора, а об изменении его позиции данных не приводится. Как можно предположить, корейский министр юстиции не так активно протестовал против соглашения, как глава кабинета и министр финансов, чтобы быть записанным Ито Хиробуми в противники, однако в итоге отказался поставить свою подпись под договором.

Вопрос о государственной печати Кореи можно также назвать одним из ключевых в рассматриваемой проблеме.

Японские представители были прекрасно осведомлены о том, где и как хранилась печать, и заранее планировали завладеть ею, чтобы исключить срыв подписания договора[27]. Тем не менее в телеграмме премьер-министру Кацура от 28 ноября 1905 г. Хаяси настаивает, что в конечном итоге печать принесли по указанию главы корейского МИД, который несколько раз звонил для этого в министерство, однако из-за отсутствия начальника секретариата — хранителя печати она была доставлена во дворец только через два с лишним часа, но самим хранителем[28].

Позиции официальных японских лиц противоречит ряд источников. Среди исследователей данной проблемы широкую известность получила телеграмма из Сеула, опубликованная 23 ноября 1905 г. в «China Gazette». Согласно тексту сообщения, 17 ноября император Коджон и члены корейского кабинета «отчаянно сопротивлялись», отказываясь подписывать договор о протекторате. Затем посланник Хаяси вызвал маркиза Ито, который прибыл во дворец в сопровождении генерала Хасэгава и отряда солдат и полицейских. Убедившись в «отсутствии надежды на успех», токийские эмиссары направили в корейский МИД отряд жандармов, и «в час ночи следующего дня… помощник секретаря [японской миссии] Нумано изъял эту официальную печать и вернулся во дворец». В конечном итоге «японский полномочный представитель и другие… взяли ее (печать. — Я.Ш.) и приложили к [договору], заявив членам [корейского] кабинета, что подписание состоялось»[29].

Имя японского чиновника Нумано фигурирует и в других источниках. Кан Сонъун приводит следующий отрывок из «Истории Кореи [эпохи династии] Ли»[30]: «Переводчик [японской] миссии Дзэнма и советник [корейского] МИД Нумано под охраной японских войск отправились в [министерство] внешних дел, взяли печать от Стивенса и передали ее секретарю [японской] миссии Кокубун Сётаро, ждавшему у монаршего дворца»[31]. Японские исследователи также допускают возможность участия Стивенса и Нумано в операции по изъятию государственной печати Кореи для «организации» подписания договора о протекторате. Унно Фукудзю пишет в этой связи: «Нельзя отвергать вероятность того, что Стивенс и его секретарь и переводчик Нумано Ясутаро, дипломатический чиновник (японской миссии. — Я.Ш.), опасаясь, что печать министра иностранных дел будет спрятана и подписание [договора] станет невозможным, по указанию Хаяси вынесли служебную печать» из корейского МИД[32]. На основании сравнительного анализа российских, японских и части корейских источников, а также российской и японской историографии можно сделать вывод: вероятность того, что государственная печать Кореи была насильно изъята 17 ноября 1905 г. японскими представителями, весьма высока.

В заключение хотелось бы рассмотреть позицию корейского императора относительно договора. Полемика по данному вопросу между корейскими и японскими историками продолжает оставаться довольно острой. В японской исторической науке высказывается утверждение, что Коджон был против уступки Японии права руководить дипломатическими сношениями Кореи, однако, «избегая» жесткого «отказа» от японского проекта, потребовал «достичь компромисса» путем внесения изменений в текст договора[33], а в конечном итоге сам «повернул министров корейского правительства в сторону подписания договора о протекторате», сыграв, таким образом, «лидирующую роль» в заключении соглашения[34]. Представители корейской исторической науки, основываясь на анализе ряда фундаментальных источников, делают вывод, что договор «был подписан без санкции императора»[35].

Как отмечалось выше, в российских архивных документах неизменно подчеркивалось, что корейский монарх до последнего отказывался ставить свою подпись под договором о протекторате. Иными словами, Коджон отказывал японцам в ратификации соглашения, которая осуществлялась путем приложения к договору личной печати императора. Японский историк Унно Фукудзю в беседе с автором статьи высказал точку зрения, что ратификация не была обязательной при подписании данного договора, так как в то время допускалось принятие некоторых международных соглашений без ратификации. Тем не менее Ито Хиробуми, Хаяси и другие японские представители неоднократно требовали от Коджона подписать документ, но корейский монарх так и не пошел на это[36]. Это свидетельствует о том, что японские официальные лица отдавали себе отчет в уязвимости договора при отсутствии императорской подписи — наиболее важные соглашения того времени, включая русско-японский мирный договор 1905 г., все же ратифицировались обеими сторонами.

Таким образом, корейский монарх приказал Пак Чесуну попытаться достичь компромисса с японцами на переговорах, но оставил право принятия окончательного решения по соглашению за собой, а не за правительством. Однако во время заключительной фазы так называемых «переговоров» в императорском дворце Коджон либо был изначально изолирован японцами от принятия решения, либо самоустранился от участия в переговорах, предвидя результат или стремясь избежать личной ответственности.

Сравнительный анализ источников показывает, что российские власти были в курсе обстоятельств, при которых был подписан новый японо-корейский договор, однако вынуждены были воздержаться от активного вмешательства, осознавая невозможность добиться отмены или пересмотра договора. Как резюмировал посол России в Париже А.И. Нелидов, «остается весьма щекотливый вопрос о насилии и протест [корейского] императора», однако, «если слишком на нем настаивать», это «может привести к еще большему насилию над личностью этого монарха и совершенному его исчезновению, к чему японцы не стесняются прибегнуть…»[37].

Тем временем Япония старалась оперативно закрепить успех, добиваясь скорейшего перевода всех международных контактов Кореи в Токио. Получив известия о подписанном договоре, иностранные державы одна за другой стали понижать ранг своего представительства в Сеуле до консульского уровня, при этом быстрота принятия подобных решений поражала даже самих дипломатов[38]. В сложившейся обстановке российское правительство решило отправить в Сеул поверенного в делах и генерального консула[39], однако, когда Россия сообщила Японии о своем намерении, реакция Токио была довольно нервной. В секретной телеграмме в Петербург от 13 декабря 1905 г. Покотилов приводит слова, сказанные ему Комурой: «Мы, конечно, не будем требовать отозвания уже пребывающих ныне в Сеуле дипломатических представителей, но японское правительство крайне затруднилось бы согласиться (выделено мной. — Я.Ш.) на допущение в Сеул нового представителя дипломатического характера». Российский дипломат отмечал, что «заявление это было сделано… в самых решительных и категоричных выражениях»[40].

В дальнейшем риторика японских официальных лиц была несколько смягчена, но Токио занял в этом вопросе предельно жесткую позицию. Так, в беседе с Покотиловым Комура заявил, что консультации по вопросу о назначении российского консула в Сеул должны были вестись через японское правительство, так как согласно новому японо-корейскому договору Япония «взяла на себя руководство всеми… сношениями» Кореи, а корейский император своим указом от 5 мая 1904 г. денонсировал все договоры с Россией[41].

В российском МИД последний довод Японии вызвал бурную реакцию. В секретной телеграмме внешнеполитического ведомства подчеркивалось, что «факт упразднения договорных прав распоряжением одной из сторон, не вступившей… в войну с другой, является беспримерным и не может быть оправдан никакими юридическими, ни даже логическими соображениями». «Мы не хотели бы, — отмечалось далее в телеграмме, — даже допускать мысли, что японское правительство выступит официально с подобными притязаниями»[42].

Петербург также продолжал попытки настоять на действительности русско-корейских договоров, однако в Токио наотрез отказались их признавать. В итоге после бесед с японским премьер-министром Сайондзи Киммоти временный поверенный в Токио Г.А. Козаков сделал вывод: «Я убежден, что… решение японского правительства однозначное и оспаривать его бесполезно»[43].

Острая борьба между сторонами развернулась по вопросу об экзекватуре[44]. С трудом признав право России назначить генконсула в Сеуле, Япония потребовала, чтобы экзекватура российскому представителю в Корее выдавалась японским правительством. Это вызвало протест Петербурга, считавшего, что документ должен выдаваться правительством Кореи, так как последняя продолжала с формальной точки зрения оставаться независимым государством. Как отмечал В.А. Маринов, «вопрос об экзекватуре… являлся принципиальным, поскольку то или иное его разрешение означало признание или непризнание… японского протектората в Корее»[45].

8 марта 1906 г. глава российского МИД направил Козакову секретную телеграмму, в которой указывал, что требование Токио о выдаче экзекватуры японским правительством «противоречит обязательным для России и Японии международным трактатам и совершенно не отвечает установленной в международных отношениях практике»[46]. Кроме того, подчеркивалось в документе, признавая в Портсмутском мирном договоре «первенство политических, военных и экономических интересов» Японии в Корее, Россия не соглашалась на упразднение независимости последней.

Одновременно с этим Ламсдорф не хотел вступать в затяжную полемику с Токио — в инструкции Г.А. Плансону, назначенному генеральным консулом в Корее, указывалось: вступая в официальные отношения с корейским правительством и Коджоном, необходимо «выработать такую форму этих сношений, которая не вызывала бы неудовольствие и подозрительность японского правительства»[47].

Понимая фундаментальное значение вопроса об экзекватуре, в российском МИД сделали попытку оказать определенное давление на Токио. В секретной телеграмме Козакову предлагалось объясниться с японским МИД «в самом примирительном духе», указав при этом, что вопрос об экзекватуре имеет «широкое принципиальное значение», поэтому в случае упорства японской стороны Россия может «остановиться на мысли о разрешении спорного вопроса третейским судом в Гааге»[48]. В Петербурге не оставляли попыток вынести корейский вопрос на международный уровень.

Однако на запросы МИД в европейские столицы приходили неутешительные для Петербурга ответы[49], а по донесениям российских дипломатов из Токио становилось ясно, что Япония не намерена идти на уступки. После ряда встреч с японскими государственными деятелями Плансон пришел «к убеждению, что по вопросам об экзекватуре и о русско-корейских договорах японское правительство ни под каким видом (выделено мной. — Я.Ш.) не отступится от сказанного им взгляда». Посланник в Токио Бахметьев сообщал, что Ито Хиробуми, назначенный Генеральным резидентом в Корее, «не видит ни малейшей возможности для Японии изменить взгляд на эти вопросы», причем «особенное значение Ито придает вопросу об экзекватуре»[50].

Видя практическую бесполезность дальнейших споров, в Петербурге вынуждены были отступить. 12 мая 1906 г. министр иностранных дел России указал своему посланнику в Токио: российское правительство по-прежнему не считает верной с правовой точки зрения выдачу экзекватуры японцами, но «искренне стремясь к скорейшему установлению доверчивых отношений с Японией, мы были бы готовы ныне удовольствоваться получением экзекватуры для Плансона от японского правительства»[51].

На этой секретной телеграмме нет подписи, но сроки ее отправки и общий тон позволяют нам сделать вывод о том, что писал ее только что назначенный глава министерства иностранных дел А.П. Извольский — «сторонник немедленного соглашения с Англией и Японией»[52]. Таким образом, новое руководство российского МИД сразу решило сделать принципиальную уступку Токио: согласившись признать право выдачи экзекватур за японским правительством, в Петербурге делали «широкий жест» в сторону Японии.

Согласившись направить запрос на экзекватуру правительству Японии, в российском МИД тем не менее решили поместить в него обращение к корейскому императору. Это вызвало раздражение в Токио, где потребовали изменить вступительную часть, вписав в нее имя императора Мэйдзи. Российское правительство переписало консульский патент, но без обращения к японскому императору. Подобная демонстрация «принципиальной» позиции России являла собой попытку сохранить лицо, однако затягивание вопроса не отвечало интересам ни Петербурга, ни Токио. В связи с этим, чтобы «не усились нареканий… по этому затянувшемуся вопросу и… выйти из затруднительного положения», виконт Хаяси предложил выразить признание японских прав заведовать внешними сношениями Кореи в препроводительной ноте русского посланника в Токио Бахметьева[53], на что Петербург дал свое согласие.

Таким образом, в последнем межгосударственном споре о Корее Россия была вынуждена уступить Японии во всех принципиальных вопросах. Корейская проблема занимала одно из приоритетных мест в японской внешней политике, и в Токио не хотели отступать ни на шаг. В беседе с Бахметьевым глава японского МИД Хаяси Тадасу, отмечая, что «корейский вопрос — больное место Японии», подчеркивал, что «общественное мнение не позволило бы кабинету сделать… уступку» в плане какого-либо ограничения контроля над Кореей[54]. Данные обстоятельства позволили российскому посланнику в Токио сделать однозначный вывод: «Пока мы открыто и честно не докажем, что вполне признаем права полного протектората над Кореей, то все наши попытки войти в более доверчивые сношения… не приведут ни к малейшему результату»[55].

Министр иностранных дел России разделял взгляды своего представителя в Токио. В телеграмме от 4 августа 1906 г. Извольский просил передать Плансону следующее: «Необходимо… чтобы по приезде в Корею все ваши действия, заявления и сношения с теми или другими лицами ясно и определенно указывали на то, что Россия не питает никаких скрытых замыслов на Корею, что она чистосердечно и открыто признает господствующее положение Японии в этой стране», а все отношения с местным правительством «должны исключительно вестись через посредство японского резидента»[56].

Таким образом, к концу июля 1906 г. российское правительство сформировало свое принципиальное отношение к корейскому вопросу. Поняв, по выражению Бахметьева, что «поддержание идеи суверенитета Кореи… не может привести ни к какому практическому результату» — ни к восстановлению Кореи «на прежнее место» в международных отношениях, ни тем более к возникновению доверительных отношений с японцами[57], в Петербурге предпочли согласиться с ликвидацией корейской государственности в угоду нормализации отношений с Токио. Изменение позиции по вопросу о Корее на практике стало первым шагом качественного изменения дальневосточной политики России в сторону налаживания сотрудничества с Японией.

В связи с этим попытки корейского императора и его помощников предотвратить превращение Кореи в японский протекторат были обречены на провал. Самым ярким свидетельством этому стал так называемый «гаагский инцидент» с отправкой посланцев Коджона на международную конференцию в Гааге[58].

Как было сказано выше, именно российский МИД направил корейской стороне приглашение на конференцию, однако за довольно большой период, прошедший с того момента, позиция Петербурга в корейском вопросе претерпела кардинальные изменения и, как известно, российские представители в Гааге отказались принимать посланцев Коджона[59]. Таким образом, правительство России, пригласившее Корею для участия в Гаагской конференции, фактически бросило корейскую делегацию на произвол судьбы, предпочтя не портить отношения с Японией.

Это не могло не вызвать вздох облегчения в Токио. Японская пресса с удовлетворением отмечала, что председатель конференции Нелидов отказал корейским делегатам в приеме[60]. Как было показано выше, Россия последней из великих держав пыталась сопротивляться японскому влиянию в Корее. Нетрудно предположить опасения японской правящей элиты, что российское правительство могло воспользоваться обострением ситуации вокруг Корейского полуострова для принятия каких-либо антияпонских действий.

Однако российский МИД уже сформулировал свой взгляд в отношении Кореи. В Токио поняли посланный из Петербурга сигнал: корейская проблема не должна мешать русско-японскому общеполитическому соглашению, подписание которого ожидалось в ближайшие дни. В качестве извинений за «гаагский инцидент» Япония предложила корейскому монарху наконец-то ратифицировать договор о протекторате, отречься от престола, а также поехать в Токио, чтобы принести официальные извинения японскому императору[61]. Как известно, в итоге Коджон был вынужден отказаться от престола в пользу сына, а уже 24 июля 1907 г. японское правительство навязало Корее новое соглашение, по которому Генеральный резидент получал контроль над всеми действиями корейского правительства. Через несколько дней, 30 июля 1907 г., Россия и Япония подписали первое общеполитическое соглашение, в секретной части которого Петербург признавал свободу действий Японии в Корее, а взамен этого Токио отказывался от всяких вмешательств во Внешней Монголии[62]. Таким образом, правительства обеих империй определили основное место корейской проблемы в двусторонних отношениях.

Вместе с тем, несмотря на то что летом 1906 г. Петербург на официальном уровне однозначно признал господство Токио на Корейском полуострове, позиция России по отношению к Корее после подписания общеполитического соглашения 1907 г. носила несколько противоречивый характер. С одной стороны, центральное правительство избегало любых активных шагов на корейском направлении, могущих повлечь резкую реакцию токийского кабинета. С другой стороны, в условиях пока еще нестабильных отношений с Японией военные круги, некоторые высокопоставленные дипломаты, а также ряд других представителей государственной власти продолжали поддерживать контакты с корейскими чиновниками и деятелями антияпонского движения. В связи с этим особенно характерной стала позиция, занятая российскими официальными лицами в отношении корейского представителя в России Ли Бомджина.

Даже после формального закрытия корейской миссии в Петербурге в начале 1906 г. Николай II согласился оплачивать пребывание в России Ли Бомджина, приказав выплачивать ему ежемесячно 100 руб.[63], что продолжалось вплоть до самой смерти корейского представителя[64]. Посланник также продолжал передавать царю послания Коджона, при этом примечательно, что письмо корейского монарха передавалось в Петербург через российское консульство — об этом Ли Бомджин указывал в письме царю в 1908 г.[65].

Известно также, что Ли Бомджин поддерживал связь с корейским сопротивлением, принимал участие в финансировании движения за независимость, а его сын Ли Виджон в 1908 г. стал руководителем «Союза согласия» — одного из крупнейших отрядов известной организации «Ыйбён» («Армии Справедливости»)[66]. Сложно предположить, что российские власти совершенно не догадывались о связи Ли Бомджина с антияпонским движением, тем не менее, на это фактически закрывались глаза.

После Русско-японской войны территория Южного Приморья стала одной из главных баз для корейского сопротивления[67]. Среди его руководителей был Ли Бомъюн, родственник Коджона, а также известный на Дальнем Востоке деятель Чхве Джэхён (Цой Петр Семенович)[68]. Пограничный комиссар Южно-Уссурийского края Е. Смирнов, поддерживавший тесные контакты с ними и другими лидерами антияпонского движения, в донесении военному губернатору Приморской области В.В. Флугу от 8 апреля 1908 г. спрашивал инструкций относительно модели поведения в отношении корейского подполья, попутно замечая: «Со своей стороны, я полагал бы, не принимая никакого официального фактического участия в деятельности новокиевских эмигрантов (речь идет о корейских эмигрантах, сбежавших в Россию; многие из них жили в Новокиевском, недалеко от Владивостока. — Я.Ш.), смотреть на нее сквозь пальцы. Японцы нам далеко не друзья; они точат меч против нас, покровительствуют нашим эмигрантам-революционерам в Японии, пользуясь их услугами в качестве шпионов… Кроме того, конвенции о выдаче политических деятелей и преступников между Россией и Японией нет. В случае возникновения какой-либо дипломатической переписки, мы всегда имеем возможность отговариваться…» Военный губернатор Флуг считал оптимальным, «не оказывая никакой официальной поддержки, не препятствовать их деятельности, пока таковою не нарушаются наши законы»[69].

Эти сообщения являлись отражением ряда серьезных явлений в российско-японских отношениях. Во-первых, среди политической элиты Российской империи не было единства во взглядах относительно перспектив развития отношений с Японией — военные и дипломаты смотрели на них по-разному; кроме того, существовала разница между позицией центральных и местных властей. Если МИД после соглашений 1907 г. выступал за углубление сотрудничества с Токио, то военные круги и руководство дальневосточной окраины во главе с П.Ф. Унтербергером крайне настороженно относились к любым мероприятиям Японии[70]. Во-вторых, заслуживает внимания упоминание Смирновым о конвенции о выдаче преступников. Действительно, к концу Русско-японской войны не без участия японских властей в г. Нагасаки создалась колония русских социалистов, и официальные представители Петербурга вели безуспешные переговоры с Токио относительно заключения так называемой «карательной конвенции», надеясь ликвидировать очаг революционной пропаганды[71]. Однако со временем ситуация изменилась.

Российское внешнеполитическое ведомство последовательно вело курс на установление партнерских отношений с Японией, а в этой ситуации деятельность корейского сопротивления на Дальнем Востоке могла стать серьезной помехой новой внешнеполитической программе правительства. В связи с этим весной 1908 г. центральные власти поставили перед Приамурским генерал-губернаторством задачу «принять меры к недопущению дальнейшего развития в приграничных местностях антияпонского движения», после чего за некоторыми руководителями корейского подполья было установлено наблюдение[72]. Вместе с тем руководство Приамурья избегало принятия каких-либо серьезных мер.

26 октября 1909 г. на вокзале г. Харбин Ито Хиробуми был убит активистом корейского сопротивления Ан Чжунгыном. На Дальнем Востоке России эта новость произвела, по выражению представителя МИД в Хабаровске Н. Богоявленского, «громадное впечатление», причем общественные круги и руководство дальневосточной окраины, не разобравшись в ситуации, поначалу не исключали, что этот инцидент мог быть использован Японией в качестве повода для объявления войны[73]. Покушение было совершено на территории, контролировавшейся российской администрацией, и, как стало известно впоследствии, подготовка к акции большей частью проходила на юге Приморья[74]. Наблюдение за корейскими активистами было усилено.

В ноябре 1909 г. приамурским властям поступили сведения о подготовке нового покушения на японского чиновника (предположительно графа Окума Сигэнобу), что вызвало переполох среди местных властей. Начальник штаба Приамурского военного округа генерал-лейтенант Дебеш и генерал-губернатор Унтербергер слали в Петербург депеши, были усилены меры безопасности[75]. Становилось понятным, что деятельность корейского сопротивления может иметь крайне неприятные для России последствия во внешнеполитической сфере. Решение о разрушении инфраструктуры антияпонского подполья на Дальнем Востоке становилось вопросом времени.

Вместе с тем в российско-японских отношениях происходили кардинальные перемены, связанные с углублением двустороннего сотрудничества, направленного на сохранение исключительного положения обеих империй на северо-востоке Китая. Россия и Япония подходили к подписанию нового соглашения, а Токио готовился к полной аннексии корейского государства.

В ходе переговоров о второй общеполитической конвенции с Японией российский МИД попытался вновь поднять вопрос о Корее. Как было отмечено выше, на официальном уровне корейская проблема была решена еще в 1906 г., однако данная тема довольно долго обсуждалась на страницах отечественной печати, которая осуждала политику японского кабинета на полуострове, считая также, что Токио готовит его как плацдарм для нападения на Приамурье. Под огонь критики подпадала и внешнеполитическая линия Извольского, которому вменялись в вину излишние уступки Японии, в том числе и в корейском вопросе[76].

Учитывая это, российские дипломаты попытались намекнуть представителям японской элиты о желательности повременить с окончательной аннексией корейского государства. Так, в начале мая 1910 г. посол в Токио Малевский-Малевич заявил премьеру Кацура, что правительственные сферы Петербурга «подготовлены к… сближению России и Японии», однако было «трудно предвидеть», какую позицию займет Госдума и общественное мнение страны, особенно чувствительно относившиеся к проблеме Кореи, поэтому «аннексия… произведет неблагоприятное впечатление в России и окрылит шовинистов», что могло осложнить процесс подписания соглашения[77]. Извольский в разговоре с японским послом Мотоно Итиро также выразил озабоченность, что слухи о присоединении Кореи к Японии тревожили российскую общественность и аннексия могла бы явиться для нее доказательством агрессивных замыслов Токио против России[78].

Однако, как и раньше, японская сторона не желала допустить возникновение какой-либо дискуссии по наиболее чувствительному пункту своей внешней политики. Кацура заявил Малевичу, что он «считает корейский вопрос уже решенным»[79]. Мотоно также ясно дал понять Извольскому, что присоединение Кореи к Японии в ближайшем будущем «совершенно неизбежно». Тем не менее японский посол заверил главу российского МИД в том, что аннексия не изменит баланс сил на Дальнем Востоке «ни в малейшей степени», назвав вопрос о Корее «ничтожным» по сравнению с вопросом о Китае[80]. К началу 1910 г. японская администрация на полуострове действительно обладала почти всей полнотой власти, и было очевидно, что формальная ликвидация корейской государственности — вопрос нескольких месяцев. Петербург не стал мешать, и договор об аннексии Кореи был подписан 22 августа 1910 г., вскоре после второго российско-японского соглашения.

Во всеподданнейшей записке главного управляющего МИД России от 10 сентября 1910 г. перемены на Корейском полуострове комментировались следующим образом: «Факт присоединения Кореи к Японской империи не может быть признан нарушающим стратегическое статус-кво на Дальнем Востоке», так как «японцы уже были полными хозяевами в этой стране» и «объявление ее японской колонией не увеличило их прав по использованию корейской территории в военных целях»[81]. В это же время в Приамурье начались многочисленные обыски и задержания активистов корейского сопротивления с последующей их высылкой за пределы генерал-губернаторства[82]. Используя сближение с Петербургом, Токио удалось нанести серьезный удар по корейскому национальному движению на Дальнем Востоке России: на основании запросов Японии местные власти распустили ряд ведущих корейских патриотических организаций, арестовав 88 человек[83]. Хотя российские военные продолжали тайно интересоваться прочностью японских позиций на Корейском полуострове[84], после аннексии и разгрома инфраструктуры антияпонского подполья в Приамуре корейская проблема надолго перестала быть предметом дискуссий между дипломатами двух стран. Россия, последняя из крупных держав, окончательно признала доминирующее положение Японии в Корее. Вопрос о корейской государственности был закрыт на несколько десятилетий.

* * *

Таким образом, значение корейского вопроса в послевоенном урегулировании российско-японских отношений сложно переоценить. Признав по Портсмутскому договору преимущественные права Японии на полуострове, Россия тем не менее продолжала до определенного времени подпитывать надежды корейского руководства на свою поддержку в деле защиты независимости Кореи, руководствуясь скорее соображениями стратегического характера, чем стремлением защитить суверенные права корейского народа. Еще в разгар Русско-японской войны, 15 мая 1905 г., военное ведомство подало Николаю II записку, в которой говорилось, что «препятствовать естественному движению Японии… в Корее», в том числе «экономическому и политическому», «нет достаточных оснований», потому что «Корея не может существовать самобытно и охранять ее самостоятельность бесполезно»[85]. За попытками российского правительства сохранить хотя бы ограниченный суверенитет корейского государства стояли прежде всего интересы безопасности дальневосточной окраины России, а в условиях сохранявшейся напряженности в отношениях с Японией Петербург стремился использовать корейскую проблему в качестве рычага давления на Токио, рассчитывая найти поддержку у ведущих мировых держав.

Однако в корейском вопросе, традиционно имевшем приоритетное значение во внешней политике страны, Япония решительно отвергла возможность компромисса.

На внешнеполитическом фланге японская дипломатия обеспечила надежный тыл для разрешения корейского вопроса в свою пользу, заключив накануне Портсмутского мира секретные соглашения, гарантирующие «свободу рук» в Корее, с Великобританией и США. Позиции Франции и Германии в Корее были незначительны: интересы Парижа лежали в районе Индокитая, а в Берлине были заняты обустройством Циндао и Шаньдунского полуострова. Это обусловило их фактическое неучастие в корейской проблеме. К неизбежно предстоявшей полемике с Россией по данному вопросу Япония была прекрасно подготовлена.

Ощущая поддержку своей позиции в корейском вопросе со стороны ведущих держав и внутри страны, правительство Японии «организовало» подписание японо-корейского договора, нивелировавшего роль Кореи как самостоятельного субъекта на международной арене. Эта же поддержка, а также осознание факта невозможности выступления России с позиции силы обусловили жесткость японской позиции по вопросам об отмене российско-корейских договоров и экзекватуре. Оказавшись в изоляции, в Петербурге были вынуждены практически полностью принять японские условия.

Подобный поворот во внешней политике России объясняется также сменой руководства министерства иностранных дел, когда В.Н. Ламсдорфа сменил убежденный сторонник проантантовской ориентации России А.П. Извольский. Новый глава МИД немедленно приступил к реализации своего плана дальневосточной политики — нормализации отношений с Токио путем уступок в одном из самых острых для внешней политики Японии вопросов — корейском.

В сложившихся обстоятельствах попытки корейского руководства привлечь внимание мировой общественности и предотвратить ликвидацию Кореи как независимого государства были обречены на неудачу. В условиях, когда Россия, последняя из великих держав, сопротивлявшаяся окончательному превращению Кореи в японский протекторат, практически полностью уступила Токио, судьба корейского государства была предрешена. Уже к лету 1906 г. официальный Петербург определил свою позицию относительно Кореи, и данное положение было зафиксировано в русско-японской конвенции 1907 г.

В дальнейшем политическая борьба между различными акторами Российской империи относительно построения отношений с Японией продолжала в некоторой степени оказывать влияние на положение дел в Корее. Вместе с тем, несмотря на то что разногласия между военными и дипломатами, а также центральными и местными властями носили острый характер, российская политическая элита в целом понимала принципиальность корейской проблемы для Японии, и даже настроенные резко антияпонски власти Приамурского генерал-губернаторства во главе с Унтербергером старались воздерживаться от активной поддержки движения за независимость Кореи. Военные Приамурья отслеживали состояние дел в корейском сопротивлении, однако его активизация в 1908-1909 гг., а также стремительное улучшение межгосударственных отношений с Японией заставили российские власти принять решение о ликвидации инфраструктуры корейского подполья на территории Дальнего Востока России.

Корея оказалась неизбежной жертвой, принесенной российско-японскому сближению. Оставив в стороне разговоры о юридической обоснованности японской позиции, закрыв глаза на обстоятельства так называемого «подписания» договора о протекторате, а также на полномасштабную колонизацию, подавление антияпонского сопротивления и прочие японские «мероприятия» в Корее, Россия предпочла направить все силы на построение сотрудничества с Японией. В корейском вопросе, цинично констатировал посланник в Токио Бахметьев, «дело кончено, и из-за поддержания какого-то призрачного влияния на народ и страну, которые никогда не будут способны чем бы то ни было вознаградить нас за понесенные потери, не стоит… рисковать быть заподозренными в неискренности» со стороны Японии[86]. Уже после подписания общеполитической конвенции, осенью 1907 г., Бахметьев, рассуждая о радужных перспективах развития отношений с Японией, подчеркивал, что «главный, единственный, в сущности, спорный вопрос — корейский — решен»[87]. По свидетельству японских историков, получение от России гарантий неприкосновенности в отношении Кореи являлось для Японии «особым успехом»[88].

Рассуждая о ключевом характере корейского вопроса в послевоенных отношениях между Петербургом и Токио, нельзя недооценивать другие составляющие разногласий между двумя странами[89]. Само по себе разрешение корейской проблемы не могло явиться почвой для тесного сотрудничества между Россией и Японией, однако его следует рассматривать как необходимое условие для нормализации российско-японских контактов. Только договорившись о Корее, обе империи смогли приступить к согласованию своих позиций в регионе, что в конечном итоге привело к серии двусторонних соглашений, вершиной которых стал русско-японский союз 1916 г. Ликвидация корейской государственности, таким образом, стала одной из важнейших составляющих фундамента российско-японских отношений вплоть до революции 1917 г.

_____

Список литературы

Источники

  • Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Ф.Японский стол. Оп. 493. Д. 171, 206, 208.
  • Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 2000. Оп. 1. Д. 6618. Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 1276. Оп. 3. Д. 721.
  • Российский государственный исторический архив Дальнего Востока (РГИА ДВ). Ф. 1. Оп. 10. Д. 326.
  • Российский государственный архив военно-морского флота (РГА ВМФ). Ф. 417. Оп. 1. Д. 3344. Сборник договоров России с другими государствами (1856-1917). М., 1952.
  • Гайко сирё: — канкоку хэйго: (Дипломатические источники по аннексии Кореи). Т. 1. Ред. и коммент. Унно Фукудзю. Токио, 2003.
  • Никкан гайко: сирё: дай хаккан. Хого оёби хэйго: (Японские дипломатические источники. Т. 8.Протекторат и аннексия) / Под ред. Итикава Масааки. Токио, 1980.
  • Нихон гайко: бунсё (Японские дипломатические документы, НГБ). Т. 38. Ч. 1.

Исследования

  • Бестужев И.В. Борьба в России по вопросам внешней политики. 1906-1910. М., 1961.
  • Гальперин А.Г. Англо-японский союз. М., 1948.
  • Гримм Э.Д. Сборник договоров и других документов по истории международных отношений на Дальнем Востоке (1842-1925). М., 1927.
  • Корея и Россия: Традиции и современность. М., 2002.
  • Ли Бомджин. Сост. Б.Д. Пак. М., 2002.
  • Маринов В.А. Россия и Япония перед первой мировой войной (1905-1914 гг.). М., 1974.
  • Нарочницкий А.Л. и др. Международные отношения на Дальнем Востоке. Кн. 1. С конца XVI в. до 1917 г. М., 1973.
  • Пак Б.Б. О трагической кончине корейского посланника в России принца Ли Бомджина (Ли Пом Чина) // Корея и Россия: Традиции и современность. М., 2002.
  • Пак Б.Д. Борьба российских корейцев за независимость Кореи 1905-1919. М., 2009.
  • Пак Б.Д. Возмездие на харбинском вокзале. Москва-Иркутск, 1999.
  • Пак Б.Д. Дипломатическая деятельность Ли Бомджина (Ли Пом Чина) в России // Корея и Россия: Традиции и современность. М., 2002.
  • Пак Б.Д. Россия и Корея. М: ИВ РАН., 2004.
  • Пак Б.Д. Чхве Джэхён — выдающийся просветитель, политик и борец за независимость Кореи // Чхве Джэхён (Цой Петр Семенович). М., 2010.
  • Пак Хван. Ли Бомджин и антияпонское освободительное движение корейцев российского Приморья // Корея и Россия: Традиции и современность. М., 2002.
  • Пак Чонхё. Корея во внешней политике России и русско-японская война (1897-1907 гг). Докт. дис. М., 1995.
  • Шулатов Я.А. На пути к сотрудничеству: российско-японские отношения в 1905-1914 гг. Мо- сква-Хабаровск: ИВ РАН, 2008.
  • Duus P. The Abakus and the Sword: The Japanese Penetration of Korea, 1895-1910. Berkeley: Uni-versity of California Press, 1998.
  • Nish I.H. The Anglo-Japanese Alliance: The Diplomacy of Two Island Empires 1894-1907. L., 1985.
  • Schmid A. Korea between Empires 1895-1919. Columbia University Press, 2002.
  • Вада Харуки. Никорай Рассэру — коккё: о коэру наро:доники (Николай Руссель — народники, переходящие границы). Токио, 1973.
  • Вада Харуки. Нитиро то:бо:хандзайнин хикиватаси дзё:яку фудзоку химицу сэнгэнсё (Секретное приложение к русско-японскому договору о выдаче преступников) // Бюллетень Иссле-довательского центра социальных наук Токийского университета. 1976. № 4. Т. 27. С. 89114.
  • Ёсимура Митио. Нихон то росия — нитиросэнго кара какумэй мадэ (Япония и Россия в период после русско-японской войны до революции). Токио, 1991.
  • Им Чонгук. Синнитиха — ритё: суэ кара коннити ни итару байкоку байдзокуся тати по сё:тай. (Японофилы — истинное лицо предателей страны и нации с конца эпохи правления династии Ли до наших дней) / Под ред. Института изучения антинациональных проблем (яп. хан миндзоку мондай кэнкю:дзё, Корея), перевод на яп.: Институт изучения Кореи. Токио, 1992.
  • Кадзимура Хидэки. Хого дзё:яку то тё:сэн миндзоку (Договор о протекторате и корейская нация) // Тё:сэн но киндайси то нихон (История Кореи нового времени и Япония) / Под ред. Хатада Такаси. Токио, 1987.
  • Кан Сонъун. 1905 нэн канкоку хого дзё:яку то сёкуминти сихай сэкинин — рэкисигаку то кокусайхо: тоно тайва (Договор о протекторате над Кореей 1905 г. и ответственность за колониальное господство — диалог исторической науки и международного права). Токио, 2005.

_____

[1] Сборник договоров России с другими государствами (1856–1917). М., 1952. С. 338.

[2] Нихон гайко: бунсё (Японские дипломатические документы, НГБ). Т. 38. Ч. 1. С. 519–520.

[3] См. секретное соглашение, подписанное 17 июля 1905 г. военным министром Уильямом Тафтом и японским премьер-министром Кацура Таро, а также вторую редакцию англо-японского союзного договора, подписанную 12 августа 1905 г. Подробнее см.: Нарочницкий А.Л. и др. Международные отношения на Дальнем Востоке. Кн. 1. С конца XVI в. до 1917 г. М., 1973. С. 232–233; «Дай никай нитиэй до:мэй кё:яку тэйкэцу ко:сё: тэнмацу хо:коку но кэн» (Донесения о деталях переговоров о заключении второго англо-японского союзного договора) // НГБ. Т. 38. Ч. 1. С. 73–96; Гальперин А.Л. Англо-японский союз. М., 1948; Nish I.H. The Anglo-Japanese Alliance. The Diplomacy of Two Island Empires 1894–1907. L., 1985, и др.

[4] РГВИА. Ф. 2000. Оп. 1. Д. 6618. Л. 162–165.

[5] Гайко сирё: — канкоку хэйго: (Дипломатические источники по аннексии Кореи). Т. 1. Ред. и коммент.

Унно Фукудзю. Токио, 2003. С. 277.

[6] АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 33.

[7] Там же. Л. 32.

[8] Ко Дэсун. Ито: хиробуми то тё:сэн (Ито Хиробуми и Корея). Токио, 2001. С. 134.

[9] Японская историография проблемы довольно обширна, многие документы опубликованы в разное время в многочисленных сборниках. Среди основных источников можно назвать: НГБ (Т. 38. Ч. 1.); Тё:сэн но хого оёби хэйго: (Протекторат и аннексия Кореи) / Издание генерал-губернаторства Кореи. Сеул, 1918; Никкан гайко: сирё: дай хаккан. Хого оёби хэйго: (Японские дипломатические источники. Т. 8. Протекторат и аннексия) / Под ред. Итикава Масааки. Токио, 1980; Гайко сирё: — канкоку хэйго: (Дипломатические источники по аннексии Кореи). Т. 1–2 / Ред. и коммент. Унно Фукудзю. Токио, 2003; Хаяси Гонсукэ. Вага нанадзю: нэн о катару (Рассказывая про свои семьдесят лет) / Под ред. Иваи Такахито. Токио, 1935, и др. Из исследований можно выделить: Тё:сэн но киндайси то нихон (История Кореи нового времени и Япония) / Под ред. Хатада Такаси. Токио, 1987; Унно Фукудзю. Канкоку хэйго: (Аннексия Кореи). Токио, 1995; Харада Тамаки. Дайнидзи никкан дзё:яку тё:ин то дайкан тэйкоку ко:тэй ко:со: (Подписание второго японо-корейского договора и император Корейской империи Коджон) // Аоока гакудзюцу ронсю: (Сборник Ассоциации содействия изучению корейской культуры). Токио, 2004. № 24; Кан Сонъун. 1905 нэн канкоку хого дзё:яку то сёкуминти сихай сэкинин — рэкисигаку то кокусайхо: тоно тайва (Договор о протекторате над Кореей 1905 г. и ответственность за колониальное господство — диалог исторической науки и международного права). Токио, 2005, и другие работы.

[10] См.: Пак Чонхё. Корея во внешней политике России и русско-японская война (1897–1907 гг.). Докт. дис. М., 1995; Пак Б.Д. Россия и Корея. М., 2004.

[11] В российских архивных документах и некоторых исследовательских работах его также называют Ли Пом Чин (И Пом Чин).

[12] Подробнее см.: Шулатов Я.А. На пути к сотрудничеству: российско-японские отношения в 1905–1914 гг. Москва–Хабаровск, 2008. С. 78–80; Пак Чонхё. Корея во внешней политике… С. 463–466; Пак Б.Д. Россия и Корея. С. 381–382.

[13] Очевидно, под этим подразумеваются аудиенции Ито у Коджона 15 и 16 ноября, встречи японского посланника Хаяси Гонсукэ с Пак Чесуном, а также другими министрами кабинета с 14 до 17 ноября 1905 г.

[14] В некоторых источниках указаны как Хан Гю Суль, И Ха Ионг и Мин Ионг У (или Мин Ён Ки).

[15] АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 46.

[16] Это, в частности, касается вооружённого вторжения во дворец Коджона, фактического председательства Ито Хиробуми на заседании корейского кабинета министров, сопротивления подписанию соглашения со стороны ряда членов корейского кабинета и т.п. Подробнее см.: Шулатов Я.А. Указ. соч. С. 81–82.

[17] «Отчет специального посланника в Корее Ито Хиробуми» (韓国特派大使伊藤博文復命書, яп. Канкоку токуха тайси ито хиробуми фукумэйсё) — один из основных японских официальных источников, также включает в себя докладные записки и телеграммы министерств и ведомств Японии.

[18] НГБ. Т. 38. Ч. 1. С. 503.

[19] 五大臣上奏文 (яп. годайдзин дзё:собун).

[20] Кан Сонъун. Указ. соч. С. 116–117.

[21] При этом также нельзя не учитывать, что «Докладная записка…» была составлена пятью корейскими министрами, согласившимися с подписанием договора о протекторате, за что получившими в Корее позорное прозвище «пять предателей Ыльса». Соответственно, одной из целей его составителей было попытаться снять с себя ответственность за подписание данного соглашения.

[22] НГБ. Т 38. Ч 1. С. 535.

[23] Ряд корейских министров были по сути подкуплены японским правительством. Так, глава министерства внутренних дел Ли Джиён ещё накануне подписания японо-корейского протокола 1904 г. получил от японских властей огромную по тем временам сумму в 10 тыс. йен (Кан Сонъун. Указ. соч. С. 90). Подробный материал о представителях корейской элиты, сотрудничавших с японцами, собран в издании: Им Чонгук. Синнитиха — ритё: суэ кара коннити ни итару байкоку байдзокуся тати по сё:тай (Японофилы — истинное лицо предателей страны и нации с конца эпохи правления династии Ли до наших дней) / Под ред. Инсти-тута изучения антинациональных проблем (яп. хан миндзоку мондай кэнкю:дзё, Корея), перевод на яп.: Институт изучения Кореи. Токио, 1992.

[24] Так, Кадзимура Хидэки пишет, ссылаясь на документы японского генерал-губернаторства Кореи, что Ито несколько раз задавал вопрос о договоре главе корейского МИД, а когда Пак Чесун в конце концов «замолчал, ничего не отвечая, спецпредставитель [Ито] трактовал это [молчание] как согласие» (Кадзимура Хидэки. Хого дзё:яку то тё:сэн миндзоку (Договор о протекторате и корейская нация) // Тё:сэн но киндайси то нихон (История Кореи нового времени и Япония) / Под ред. Хатада Такаси. Токио, 1987. С. 29).

[25] НГБ. Т. 38. Ч.1. С. 503–507.

[26] Гайко сирё: — канкоку хэйго: (Дипломатические источники по аннексии Кореи). С. 281.

[27] Вот как описывает это в своих мемуарах японский посланник в Сеуле Хаяси Гонсукэ: «Государственная печать [Кореи] считается очень важной вещью, и даже министры двора не владеют ей. Есть специальный отдел [в министерстве], отвечающий за печать. Поэтому мне с раннего утра необходимо было отослать человека в МИД, чтобы подкараулить чиновника–хранителя госпечати» (Хаяси Гонсукэ. Указ. соч. С. 224).

[28] НГБ. Т. 38. Ч. 1. С. 556–557.

[29] НГБ. Т. 38. Ч. 1. С. 550–551.

[30] 大韓李年史 (яп. дайкан ри нэнси).

[31] Кан Сонъун. Указ. соч. С. 125.

[32] Унно Фукудзю. Ито: хиробуми то канкоку хэйго: (Ито Хиробуми и аннексия Кореи). Токио, 2004. С. 59.

[33] Унно Фукудзю. Дайнидзи никкан дзё:яку то гонин дайдзин дзё:со (Второй японо-корейский договор и доклад пяти министров) // Аоока гакудзюцу ронсю: (Сборник Ассоциации содействия изучению корейской культуры). Токио, 2005. № 25. С. 125.

[34] Харада Тамаки. Дайнидзи никкан дзё:яку тё:ин то дайкан тэйкоку ко:тэй ко:со: (Подписание второго японо-корейского договора и император Корейской империи Коджон) // Аоока гакудзюцу ронсю: (Сборник Ассоциации содействия изучению корейской культуры). Токио, 2004. № 24. С. 144–149.

[35] Кан Сонъун подверг критическому анализу «Докладную записку пяти министров», на которой строилась позиция указанных публикаций японских историков, и отметил «вероятность передёргивания фактов» авторами записки, а также указал на некоторые расхождения отчёта Ито Хиробуми, опубликованного в сборнике документов японского МИД черновиком, призвав повторно проанализировать фундаментальные источники по проблеме (Кан Сонъун. Указ. соч. С. 94–109).

[36] В своем донесении в Петербург 28 (15) августа 1906 г. российский посланник в Токио Ю.П. Бахметьев писал, что Коджон отказывался подписать договор, «несмотря на неоднократные настояния» японцев. Годом позже в российском МИД получили сведения о том, что корейскому монарху было предложено подписать договор о протекторате в качестве «извинений» за отправку тайных послов на конференцию в Гаагу в 1907 г. (АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 247, 275).

[37] АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 53.

[38] Так, назначенный накануне американский посланник Морган ещё 25 ноября публично заявлял, что «вероятно, вскоре, а именно месяца через три-четыре, иностранным дипломатам придется оставить Сеул». Возвратясь к себе домой, посланник нашел телеграмму из Вашингтона с предписанием «немедленно выехать из Кореи вместе со всем составом миссии» (АВПРИ. Ф.Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 61).

[39] Петербург опирался на ст. 2 русско-корейского договора 1884 г., согласно которой Россия могла иметь в Корее «дипломатических и консульских представителей» (АВПРИ. Ф.Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 64–65).

[40] АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 54, 66.

[41] Комура заявил, что вопрос о назначении российских представителей должен был быть рассмотрен только на основании ст. 2 Порстсмутского мирного договора, в котором российским подданным были даны права наиболее благоприятствуемой нации в Корее (АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 74).

[42] Автором этой телеграммы, по нашему предположению, был В.Н. Ламсдорф. Раздражение главы МИД объяснялось не только сомнительностью довода японской стороны с точки зрения международного права, но и тем, что Япония к тому времени так и не посвятила Россию в детали договора о протекторате — в этой же телеграмме указывалось: «…содержание соглашения этого нам доныне неизвестно, хотя оно и было сообщено другим державам» (АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 98).

[43] АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 64–65, 142–143.

[44] Экзекватура (от лат. exsequare «выяснять, устанавливать») — официальный документ, удостоверяющий признание правительством принимающего государства иностранного консула.

[45] Маринов В.А. Россия и Япония перед первой мировой войной (1905–1914 гг.). М., 1974. С. 56.

[46] АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 130.

[47] Особое внимание Плансона обращалось на отношения с корейским императором. Глава российского МИД указывал, что при встречах с корейским монархом Плансону надлежит «поддерживать в нем уверенность в неизменном к нему благоволении» Николая II, при этом «тщательно воздерживаясь от всяких обещаний, которые могли бы внушить Его Величеству несбыточные надежды и… ухудшить его отношение к японцам» (АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 113–114).

[48] АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 131.

[49] Помимо Великобритании и США полную поддержку Японии демонстрировала Германия. Как писал посол России в Берлине Ц.Д. Остен-Сакен, в вопросе о выдаче экзекватур «германское правительство приняло… точку зрения Японии», выразив согласие с порядком их выдачи «от имени микадо» (АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 153).

[50] АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 166.

[51] Там же. Л. 168.

[52] Бестужев И.В. Борьба в России по вопросам внешней политики 1906–1910. М., 1961. С. 129. Официальное назначение Извольского на пост министра состоялось 12 мая (29 апреля) 1906 г.

[53] АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 229.

[54] Там же. Л. 187.

[55] Там же. Л. 210.

[56] Там же. Л. 238.

[57] Посланник в Токио считал, что «Корея никогда не была нашей, а теперь… сделалась японской — это и должно быть исходной точкой для установления вполне добрых отношений [с Японией]» и, только доказав таким образом «нашу полную добросовесность», можно было ожидать от японского правительства ответных шагов в других вопросах, а также надеяться, что «ещё сильно лежащая между нами (Россией и Японией. — Я.Ш.) тень подозрения вполне разобьётся» (АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 210).

[58] В.А. Маринов, Б.Д. Пак, Пак Чонхе, Унно Фукудзю, Кан Сонъун и многие другие исследователи подробно касались данной проблемы в своих работах, поэтому здесь автор ограничится самым кратким упоминанием.

[59] См.: Пак Чонхе. Указ соч. С. 474–477; Пак Б.Д. Россия и Корея… С. 394–398, и т.д.

[60] Дзи-дзи симпо. 03.07.1907.

[61] АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 275.

[62] Гримм Э.Д. Сборник договоров и других документов по истории международных отношений на Дальнем Востоке (1842–1925). М., 1927. С. 169.

[63] Пак Б.Д. Дипломатическая деятельность Ли Бомджина (Ли Пом Чина) в России // Корея и Россия:

Традиции и современность. М., 2002. С. 35–36.

[64] После трагического самоубийства Ли Бомджина в 1911 г. царь лично распорядился выделить на похороны 500 руб., а российский МИД взял на себя «все хлопоты по похоронам». Подробнее см.: Пак Б.Б. О трагической кончине корейского посланника в России принца Ли Бомджина (Ли Пом Чина) // Корея и Россия. С. 59–73.

[65] Правда, после этого письма Извольским была проведена проверка, в результате которой выяснилось, «что означенное письмо корейского императора было вложено в письмо сына И Пом Чина и доставлено в Петербург». Опасаясь возникновения осложнений с Японией в случае огласки факта передачи с консульской почтой писем Коджона, министр приказал «принимать к отправлению только такие письма, при которых нет приложений политического характера». См.: Корея и Россия: Традиции и современность. М., 2002. Приложение, док. № 10 и 12. С. 208–213.

[66] Пак Хван. Ли Бомджин и антияпонское освободительное движение корейцев российского Приморья // Корея и Россия: Традиции и современность. М., 2002. С. 147–149; Пак Б.Б. О трагической кончине корейского посланника в России принца Ли Бомджина (Ли Пом Чина). С. 67–68.

[67] Подробнее см.: Пак Б.Д. Борьба российских корейцев за независимость Кореи 1905–1919. М., 2009. С. 46–160.

[68] Пак Б.Д. Чхве Джэхён — выдающийся просветитель, политик и борец за независимость Кореи // Чхве Джэхён (Цой Пётр Семёнович). М., 2010. С. 29–30.

[69] Ли Бомджин. Сост. Б.Д. Пак. М., 2002. С. 188–191.

[70] Подробнее см.: Шулатов Я.А. Указ. соч. С. 139–160.

[71] См.: Маринов В.А. Указ. соч. С. 93–97; Вада Харуки. Никорай Рассэру — коккё: о коэру наро:доники. (Николай Руссель — народники, переходящие границы). Токио, 1973; Вада Харуки. Нитиро то:бо:хандзайнин хикиватаси дзё:яку фудзоку химицу сэнгэнсё (Секретное приложение к русско-японскому договору о выдаче преступников) // Бюллетень Исследовательского центра социальных наук Токийского университета. 1976. № 4. Т. 27. С. 89–114; Шулатов Я.А. Указ. соч. С. 197–204.

[72] Ли Бомджин. С. 192–193.

[73] АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп.493. Д. 206. Л. 50–51.

[74] Пак Б.Д. Возмездие на харбинском вокзале. Москва–Иркутск. 1999. С. 56–57.

[75] Там же. С. 116–117.

[76] Речь. 1910. 19 (6) мая и т.д.

[77] АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 208. Л. 17.

[78] АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 206. Л. 202.

[79] АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 208. Л. 17.

[80] АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 206. Л. 202–203.

[81] РГИА. Ф. 1276. Оп. 3. Д. 721. Л. 32–32об.

[82] РГИА ДВ. Ф. 1. Оп. 10. Д. 326. Л. 71–79.

[83] Вада Харуки. Секретное приложение… С. 112–114; Пак Б.Д. Борьба российских корейцев… С. 161– 165.

[84] В 1914 г. Морской генеральный штаб (МГШ) подготовил специальное задание для направлявшегося в Корею талантливого востоковеда Н.И. Конрада, поручив последнему, в частности, выяснить, «насколько прочно укрепилось господство Японии в Корее и где нужно искать экономические и духовные данные, могущие в случае надобности послужить к ослаблению японского господства в Корее». Подробнее см.: Шулатов Я.А. Указ. соч. С. 280–295.

[85] РГА ВМФ. Ф.417. Оп. 1. Д. 3344. Л. 36.

[86] АВПРИ. Ф. Японский стол. Оп. 493. Д. 171. Л. 210.

[87] РГИА. Ф. 1276. Оп. 3. Д. 721. Л. 2.

[88] Ёсимура Митио. Нихон то росия — нитиросэнго кара какумэй мадэ (Япония и Россия в период после русско-японской войны до революции). Токио, 1991. С. 11.

[89] Так, несмотря на то что правительство России уже к концу июля 1906 г. ясно сформулировало свою позицию относительно Кореи, отношения между двумя империями пережили в конце 1906 г. серьёзный кризис, который был разрешен только с активизацией работ по подготовке общеполитического соглашения.

***

Источник: «Вестник российского корееведения» №5, 2013

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.