Русско-Корейские переговоры в Кёнхыне в 1869 г. и их историческое значение

Татьяна Михайловна Симбирцева

200707292324159163

Т. М. Симбирцева
Международный центр корееведения МГУ

Как бы слон не похудел, он все равно не станет буйволом.
Восточная пословица

В декабре 1869 г. в пограничном корейском городе Кёнхыне состоялись уникальные по своему характеру русско-корейские переговоры, которые, несмотря на свою кажущуюся незначительность (они проводились не на государственном уровне, а на уровне пограничных администраций Южно-Уссурийского края и провинции Хамгён), сыграли важную роль не только в истории отношений двух стран, но и корейской истории второй половины XIX в. в целом. Это были первые русско-корейские переговоры и первые переговоры корейцев с европейцами, хотя в мировом корееведении считается, что первыми были корейско-американские переговоры 1882 г. по поводу заключения договора о дружбе и торговле. Сам факт проведения переговоров в Кёнхыне остается до настоящего времени практически неизвестным ни в Корее, ни на Западе. Автор ставит целью обобщить имеющуюся на сегодняшний день информацию об этом событии и проследить, насколько она соответствует преобладающему в южнокорейской историографии мнению о традиционной агрессивности России по отношению к Корее.

Впервые сведения о переговорах в Кёнхыне были опубликованы в 1979 г. Б.Д. Паком в его известной, основанной на материалах российских архивов, книге «Россия и Корея», однако, так как этот труд, из-за несовпадения точек зрения российских и южнокорейских историков на характер русско-корейских отношений в XIX — начале ХХ вв., до сих пор не переведен на корейский язык, до начала 1997 г., когда были обнародованы на корейском языке некоторые связанные с переговорами и заимствованные из книги Б.Д. Пака русские документы[1], южнокорейские историки ничего о них не знали. После 1997 г. к их изучению обратились молодые исследователи из Сеульского национального университета Ён Гапсу и Вон Джэён, занимающиеся исследованием периода правления Тэвонгуна (1864-1873) (Тэвонгун букв. «Великий князь». Так называли по почетному титулу отца Коджона Ли Хаына (1820-1898), правившего Кореей в 1864-1873 гг. вместо малолетнего Коджона. Фактически он был регентом, но никакой официальной должности не занимал, ибо формально это право имела только старейшина королевского дома — вдовствующая королева).

В Корее никаких документов и записей о переговорах в Кёнхыне в 1869 г. не сохранилось. По мнению Ён Гапсу, это, видимо, произошло потому, что санкцию на переговоры скорее всего давал не малолетний король, представлявший высшую власть в стране, а его отец — принц-регент Тэвонгун, чья власть официальной не считалась и в хрониках не фиксировалась[2].

В последние годы сведения, опубликованные Б.Д.Паком, были дополнены им самим[3], а также Б.Б.Пак[4] и А.И.Петровым[5], чьи работы также опираются на документы из русских архивов. Представляется целесообразным напомнить об обстоятельствах русско-корейской встречи в Кёнхыне в 1869 г., основываясь на публикациях вышеупомянутых авторов.

Поводом для проведения переговоров стала массовая иммиграция корейцев в русские пределы, а именно переход сюда осенью 1869 г. в связи с неурожаем и голодом в провинции Хамгён 6543 человек[6], 80 процентов из которых не имели никаких средств к существованию[7]. Начальник Новгородского поста полковник Дьяченко доносил, что целый город Кёнхын направляется на жительство в русские пределы и что «остановить переселение обыкновенными средствами не представляется возможным»[8]. В докладе, подготовленном к Первому съезду губернаторов, представителей местных властей и предпринимателей Приамурского края в Хабаровске 1885 г., по этому поводу отмечалось: «К нам готовилось перейти все население Северной Кореи, и только несколько прискорбных случаев на наших пограничных караулах удержали его от этого намерения, не прекратив, однако, переселения вовсе»[9].

Корейские переселенцы 1869 г. не были первыми на русской территории. Согласно русским документам, корейская иммиграция в Россию началась в январе 1864 г., когда в Новокиевское прибыли 14 корейских семей «в числе 65 душ»[10]. В 1867 г. их было уже 1801[11].

Хотя обеспечение жильем, продовольствием, ссудами, землей или рабочими местами, семенами, инвентарем и пр. было крайне сложно в только что присоединенном к русской территории и совершенно неосвоенном регионе, к тому же отстоявшем от центра страны на многие тысячи километров, российские власти пошли на это. Переселенцам была оказана значительная материальная помощь[12]. Немаловажным был и тот факт, что им была обеспечена защита от посягательств корейских и китайских властей на юрисдикцию над ними, а также от разбойников-хунхузов.

Представляется несостоятельным тезис о том, что Россия «сманивала» корейских крестьян на свою территорию, нуждаясь в рабочих руках для освоения вновь приобретенных земель, который традиционно отстаивают пишущие по данному вопросу южнокорейские и западные авторы (Ли Ёбок[13], F.Chien[14], Вон Джэён[15] и др.). Этот тезис встречается в переписке головы города Кёнхына с администрацией Южно-Уссурийского края в 1867-1869 гг.[16] и сохранил свое значение в южнокорейской исторической науке до сего времени как пример консерватизма, когда однажды предложенная аргументация остается десятилетиями без каких-либо изменений.

Как считает А.И.Петров, помощь русской администрации вряд ли следует рассматривать как инспирирование иммиграции. По его мнению, «корейцы переселялись бы на русскую территорию, даже если бы такая помощь им не оказывалась, так как в России у них появился шанс жить лучше, чем на родине. Осознание корейскими крестьянами своих индивидуальных интересов и их желание обрести «новую жизнь» в России стало еще одним свидетельством глубокого кризиса феодально-бюрократических порядков в Корее. Иммигрировавшие в Россию корейские крестьяне были в определенной мере носителями нового для корейского народа мировоззрения, которое по крайней мере отчасти отрицало феодально-деспотическую нивелировку индивидуума в Корейском государстве»[17].

По мнению Чо Чинняна, (1927-1966, — видимо, единственного до начала 1990-х годов южнокорейского историка, специально занимавшегося, кроме прочего, и темой раннего этапа переселения корейцев в Россию), причины, вызвавшие эмиграцию корейцев в Россию, были главным образом экономического характера[18]. Холодный климат, недостаток осадков и ранние заморозки препятствовали успешному развитию сельского хозяйства в северных районах Кореи вдоль р. Туманган. Кроме того, район «шести гарнизонов» (юкчин), который охватывал северную часть пров. Хамгён, более, чем другие части страны, облагался военной и трудовой повинностями. В результате несправедливых и некомпетентных обмеров земли здесь были особенно высоки земельные налоги, а злоупотребления чиновников были хроническими и часто безнаказанными. Традиционная торговля между корейцами и китайцами в нескольких пограничных городах ложилась дополнительным бременем на местное население, поскольку именно оно должно было содержать китайских чиновников.

В результате естественных и экономических трудностей жители юкчин постоянно переезжали с места на место: либо как попрошайки, либо в поисках новых источников средств к существованию. В результате многие города и поселки приходили в запустение[19]. Возникновение границы между Россией и Кореей и русская охранительная (курсив мой — авт.) политика по отношению к корейским эмигрантам, дали жителям северных корейских земель шанс, — считает Чо Чиннян[20].

Корейская иммиграция на Дальний Восток России стала возможной в результате того, что в 1860 г. новым соседом Кореи стало в лице Российской империи государство с более прогрессивным общественным строем по сравнению с тем, который существовал тогда в Корейском королевстве. Рыночные отношения, которым в Приамурском крае российское правительство, по крайней мере, в правовом отношении создало все условия для успешного развития, наряду со льготами по налогам, предоставляемым как русским, так и иностранным переселенцам, явились той притягательной силой для корейских крестьян, которая побуждала их, не взирая ни на какие трудности и запреты со стороны корейских властей и законодательства Кореи, переселяться на территорию России[21].

Поскольку между русским и корейским правительствами «не существовало никаких трактатов и принятие русского подданства было дозволено всем иностранцам без испрашивания на то разрешения своего правительства»[22], администрация русского Дальнего Востока не видела никаких причин к запрету корейской иммиграции как в связи с малочисленностью переселяющихся из Кореи, так и виду наличия в Приморской области больших незаселенных пространств и большого спроса в Южно-Уссурийском крае на рабочие руки. Принимая переселенцев, она руководствовалась «Правилами для поселения русских и инородцев в Амурской и Приморской областях». Согласно им, колонистам, желающим переселиться в Приамурский край предоставлялось право выбора свободных участков казенной земли во временное владение или в полную собственность в размере до 100 десятин на семью[23]. Они освобождались от подушных податей навсегда, от воинской повинности — на 10 лет и от платы за пользование землей — на 20 лет[24]. Эти крайне выгодные условия, и особенно легкость приобретения больших участков земли, место для которых определялось по собственному усмотрению переселенцев[25], были главным фактором, привлекавшим корейцев на русскую территорию.

Возвращаясь к событиям 1869 г., следует отметить, что русские пограничные власти не были готовы к наплыву беженцев. В силу хозяйственной неосвоенности региона, продовольствие сюда приходилось либо завозить из европейской части страны через три океана, либо закупать в соседнем Китае по весьма высоким ценам. Запасы хлеба в магазинах, рассчитанные лишь на местные воинские гарнизоны, не позволяли удовлетворить такую массу голодных людей. Ситуация осложнялась тем, что в 1868 г. на юге Приморской области прошли жестокие бои с бандами хунхузов, и многие русские села были разграблены и сожжены. В некоторых из них начался голод. Появление большого числа нелегальных иммигрантов ухудшило экономическое положение края и породило политические осложнения во взаимоотношениях с Китаем, а также с Кореей, власти которой были озабочены сокращением числа облагаемого налогами населения и резко протестовали против доброжелательного приема, который был оказан беженцам на российской территории.

Несмотря на сложности, российская пограничная администрация не оставила переселенцев без помощи. Военный губернатор Приморской области контр-адмирал И.В.Фуругельм, чтобы предотвратить поголовную смерть корейцев от голода, распорядился отпустить им из магазинов интендантского ведомства 4000 пудов ржи и 2000 пудов муки, открыл ряд казенных работ во Владивостоке и других районах области для устройства безработных. Генерал-губернатор Восточной Сибири М.С. Корсаков, в свою очередь, дал распоряжение об отпуске необходимых средств для удовлетворения самых крайних нужд корейцев из экстраординарных сумм Амурского края[26].

Договоренность с корейскими властями о возвращении иммигрантов на родину была для русской администрации со всех точек зрения весьма желательной[27]. В декабре 1869 г. исполняющий должность пограничного комиссара Южно-Уссурийского края князь Трубецкой получил две телеграммы от губернатора И.В. Фуругельма с указанием отправиться вместе с полковником Дьяченко на границу Кореи, добиться свидания с корейским пограничным начальником, согласовать с ним меры к приостановлению корейского переселения и убедить его не подвергать наказанию тех переселенцев, которые будут возвращены на родину[28].

Поскольку поток беженцев не иссякал и ситуация была критической, в отличие от прежних времен, когда попытки российских пограничных властей завязать регулярные и упорядоченные отношения с корейскими соседями решительно отвергались[29], на этот раз корейская сторона сразу согласилась на переговоры, и это несмотря на то, что официальным внутриполитическим курсом корейского правительства в ту пору была «политика изоляции» (свегук чончхэк). Провозглашенная в ответ на агрессию западных держав[30], она объявляла любые контакты с иностранцами государственным преступлением.

Трубецкой и Дьяченко выехали в г. Кёнхын, где состоялся первый раунд переговоров с головой (пуса) округа[31], который уверил их в своем желании прекратить переселение и обещал «ласково принять возвращающихся»[32]. Тем не менее, эмиграция продолжалась.

20 декабря 1869 г. для принятия «энергичных мер к приостановке переселения корейцев» в Посьет прибыл губернатор И.В. Фуругельм и приказал Трубецкому вновь отправиться в Кёнхын с прежним заданием, причем взять с пуса письменное обязательство не наказывать возвращающихся и оказывать им по возвращении в Корею пособие. Получив предписание, Трубецкой официальным письмом уведомил власти Кёнхына, что «российское правительство… не может благосклонно смотреть на постоянно увеличивающийся переход из Кореи бездомных людей в русские пределы и… находит нужным принять решительные меры к прекращению зла, но, имея в виду давнишнее дружелюбное соседство с Кореей, оно желает во избежание всяких недоразумений в будущем принять эти меры по соглашению с корейским начальством»[33]. Затем в сопровождении полковника Дьяченко, переводчика Хан Ингука и конвоя из 12 нижних чинов и пограничного караула он вновь прибыл в Кёнхын, где был «весьма дружелюбно» встречен властями. Их угостили обедом. В благодарность за угощение Трубецкой отдал пуса свои золотые часы, которые тому очень понравились. После продолжительных переговоров пуса вручил Трубецкому письменное обязательство, которое гласило:

«В настоящее время много наших людей перешло к Вам, за границу, по случаю неурожая. Теперь они хотят возвратиться назад, да и русские прогоняют их. Если они действительно вернутся, то я обещаю не подвергать их никакому наказанию и принять благосклонно. На будущее время обязуюсь всеми мерами препятствовать переходу корейцев за границу, на русскую землю»[34].

Этот документ был датирован 23 -м числом 12-й луны 6-го года правления Коджона (1864), что соответствует 24 января 1870 г.[35] Эту дату можно считать днем окончания переговоров.

С 1870 г. корейское правительство для прекращения массовой эмиграции приступило к проведению экономических и военных мероприятий в северных районах страны в целях улучшения материального положения народа и усиления наблюдения за границей. В обращении от имени вана к народу, изданном 25 декабря 1869 г., говорилось, что губернатору пров. Хамгён приказано представить свои соображения по вопросу о возможности уменьшения налогов, устранения злоупотреблений в местных учреждениях и на торговых ярмарках Хверёна и Кёнвона[36].

Последствием переговоров стали реформы, которые включали отмену обязательной поставки оленьих пантов и мускуса, полную или частичную отмену правительственных зерновых займов, прекращение налогообложения земли под паром (чинджон), временное прекращение обложения пошлинами товаров, доставляемых в порты, а также кораблей и соли, увеличение цен на скот (до 30 лян за голову) и свиней (8 лян), который правительство закупало по фиксированным ценам в северных уездах для китайских чиновников, прибывавших в Хверён и Кёнвон на торговые ярмарки; разрешение использовать деньги вместо полированного риса при выплате местной администрации процентов по зерновым займам. В дополнение к этим мерам, большинство из которых были введены в 1870-1873 гг., беднейшим уездам была выделена субсидия на сумму 100 тыс. лян[37].

Еще одним результатом переговоров между Трубецким и главой округа Кёнхын было письменное обязательство последнего (подчеркнуто мной — авт.) не наказывать тех, кто возвратится в родные деревни. Б.Д. Пак[38] и Б.Б. Пак[39] ошибочно считают, что вопрос о реабилитации возвратившихся на родину беженцев был включен в указ вана от 25 декабря 1869 г. При этом они ссылаются на Чо Чинняна, не обратив внимания на то, что о мерах по реабилитации последний пишет вне связи с указом. Пункт о реабилитации не был и не мог быть включен в текст правительственного постановления того времени. Согласно корейским законам, действия эмигрантов квалифицировались как «государственная измена» — преступление, которое во все времена, а в период усиления изоляции страны в 1860-х годах — особенно, считалось тягчайшим преступлением и каралось смертной казнью.

Со ссылкой на «Ильсоннок» и «Коджон силлок» Чо Чиннян информирует, что правительство Кореи предприняло меры к реабилитации тех беглецов, которые либо вернулись добровольно, либо были возвращены в родные деревни. По его словам, они были обеспечены необходимым питанием, одеждой и землей; налоги и личные долги, которые они были не в состоянии выплатить, были им прощены; их земли и дома, которые были захвачены другими людьми, были им возвращены. «Местные власти активно поощряли каждую деревню оказать максимум помощи возвращавшимся», — пишет Чо Чиннян[40]. Однако эта идиллическая картина совершенно не соответствует законам средневекового государства, каковым была Корея середины XIX в.

Известно, что «меры по реабилитации беглецов» остались в Корее только на бумаге, и изложенные в обязательстве кёнхынского пуса Ли Гёбона обещания никогда не были выполнены. Поверившие им эмигранты (насколько известно, их было всего 8 человек) по возвращении домой все были казнены. Об этом есть запись в «Коджон силлок» от 24-го дня 11-го месяца 7-го года правления Коджона (14 января 1871 г. по солнечному календарю). Ён Гапсу объясняет это тем, что свое обязательство окружной голова, возможно, писал самостоятельно, без одобрения центральных властей. Хотя у него вызывает некоторое сомнение вопрос о том, мог ли чиновник небольшого ранга взять на себя такую ответственность[41], со ссылкой на тот же источник, он сообщает, что самостоятельному общению пограничных властей двух стран были прецеденты. Известно, что в 8-м месяце 1-го года правления Коджона (1864) голова расположенного рядом с Кёнхыном Кёнвона Син Мёнхи был уволен с должности за то, что по собственному решению послал русской администрации письменное требование о предоставлении его рабочим права рубить лес на русской территории, а в 4-й год правления Коджона (1867) кёнхынский пуса Юн Хёп посылал российской стороне письмо с требованием запретить переселение корейцев[42].

Зная, что на родине их считают «предателями» и самыми опасными преступниками переселенцы в Россию не поверили обязательствам кёнхынского пуса и категорически отказались возвращаться. Обстоятельства их перехода через границу подтверждали их убеждение в том, что на прощение им рассчитывать не приходится.

Переселение корейцев в русские пределы до окончания правления Тэвонгуна в 1874 г. жестко пресекалось корейскими властями. Бегство в Россию 75 жителей деревень Пэган и Самдонса в 1866 г. привело к радикальным изменениям в отношении корейских властей к обороне северной границы. Судя по «Ильсоннок» и «Коджон силлок», более 50 вооруженных ружьями подразделений (от 20 до 300 чел. в каждом) были дислоцированы почти в каждом уезде провинций Пхёнан и Хамгён. Вдоль границы были поставлены охранные посты и построены заграждения по всей ее длине от гарнизона Хынсоль (напротив китайского города Хунчуня) до места впадения Тумангана в Восточное море[43].

Сохранилось следующее описание этой новой системы обороны:

«Весной 1869 г. тридцать сторожевых постов и деревянный барьер были построены вдоль Тумангана на протяжении 150 ли. По всему барьеру были повешены колокольчики. К осени 1871 г. были добавлены еще 30 сторожевых постов. К каждому было приписано 3-5 солдат. Старые и новые посты были расположены столь близко друг от друга, что даже птицы и кролики не могли остаться незамеченными»[44].

Все перевозочные средства через Туманган были уничтожены, а караулам приказано стрелять в перебежчиков. При их переходе через границу китайские солдаты с пограничных постов грабили беглецов, отнимали одежду, деньги, скот и женщин. Корейские солдаты устраивали на беглецов настоящие облавы. Толпами гнали их назад, убивали всех мужчин и мальчиков, чьи трупы надолго оставляли на берегу р. Туманган в назидание[45].

У переселенцев были все основания не верить своему правительству. Именно этим было продиктовано их поведение во время встречи с губернатором И.В. Фуругельмом, который, заручившись обязательством пуса Кёнхына, посетил корейскую деревню Тизинхэ, где находились 642 семейства вновь прибывших переселенцев, чтобы уговорить их вернуться в Корею. Он собрал стариков, сообщил им о результатах переговоров Трубецкого и объявил, что семьи, которые не имеют никаких средств к существованию, не могут оставаться в русских пределах и непременно должны возвратиться в Корею; если же они не пожелают этого, то будут удалены военной силой. И.В. Фуругельм обещал дать на время пути до границы продовольствие и подводы для детей и женщин.

После непродолжительного совещания все корейцы решительно заявили, что готовы умереть на русской земле от голода, если русское правительство откажет в помощи, но назад в Корею они не вернутся, потому что, согласно законам Кореи, их по возвращении ожидает поголовная смерть. Они говорили, что обещанию пуса Кёнхына не верят. Если русские даже захотят выгнать их военной силой, то они «охотнее умрут от русских штыков, нежели от своих»[46]. После такого решительного ответа военный губернатор Приморской области, по его словам, «не счел себя вправе прибегнуть к крайним мерам» и решил разрешить корейцам остаться на русской территории.

МИД Российской империи впоследствии одобрил действия администраций Восточной Сибири и Приморской области. Директор Азиатского департамента П.Н. Стремоухов, уведомляя М.С. Корсакова, что МИД «вполне разделяет взгляд Ваш по вопросу о переселении корейцев в Уссурийский край», писал: «Мы можем только радоваться увеличению населения в наших пустынных областях и притом такого населения, которое своим трудолюбием и склонностью к хлебопашеству и другим оседлым занятиям подает лучшие надежды к скорейшему водворению прочного гражданского благоустройства в том крае»[47].

Российская администрация решила оставить корейских беженцев, прибывших зимой 1869-1870 гг., на постоянное жительство, и тем самым фактически спасла их от физического уничтожения. Как указывает А.И. Петров, в неразрывном комплексе причин, оказавших влияние на это решение, находились как чисто практические, заключавшиеся в малочисленности населения в Приморье, нехватке рабочих рук, так и гуманные, которые выражались в том, что русские власти не желали подвергать опасности ни в чем не повинных крестьян из Кореи, стремившихся лишь к одному — избежать голодной смерти. В массовом переселении корейцев руководство Приморской области видело также и свою долю ответственности, так как корейская иммиграция никогда русскими властями не запрещалась. Материальная помощь особо нуждающимся выходцам из Кореи была для них в диковинку и быстро приобрела славу, вызывая у многих из них желание переселиться в пределы России[48].

Переселяясь в российские пределы, корейцы впервые встретились с таким явлением и понятием нового времени как гуманизм, носителем которого была и пограничная администрация, и простые люди, которые усыновляли корейских сирот и детей бедствующих корейцев, жертвовали на их нужды немалые суммы, составляли для них учебники, изучали их язык. Многие примеры благожелательного отношения россиян к переселенцам зафиксированы в русских документах и прессе тех лет[49]. Были, конечно, и примеры негативного отношения к корейским переселенцам. Они также зафиксированы в отечественной исторической литературе[50]. Но тот факт, что переселение развивалось быстрыми темпами и превысило к 1918 г. 100 тысяч человек[51], говорит сам за себя.

Прежде неведомое и беспрецедентное для корейцев гуманное отношение к ним государства в лице Российской империи нашло широкий отклик не только среди крестьянства, которое слагало о русском царе легенды как о «спасителе корейцев от всех бед» и «избавителе их от дикого произвола деспотических и алчных правителей»[52]. Можно предположить, что оно серьезно повлияло на состояние умов прогрессивно настроенной в пользу открытия страны молодой корейской элиты — конфуцианских ученых, в том числе и на самого корейского монарха, что в 1880-х годах нашло отражение в возникновении при корейском дворе т.н. «прорусской группировки» во главе с ваном Коджоном.

То, что сделала для корейских переселенцев конца 1860-х годов Россия, было под силу только сильной державе и не совпадает с традиционным утверждением южнокорейских историков, что она была «бумажным тигром»[53]. Тут кажется уместным привести современные данные о северокорейских беженцах, число которых в настоящее время колеблется, по разным оценкам, от 143 до 195 тыс. человек и которые в большинстве своем находятся в Китае. Как указывает А.Н. Ланьков, «случаи их ухода в Южную Корею носят единичный, исключительный характер. Вызвано это рядом причин, самой важной из которых является откровенное нежелание самой Южной Кореи видеть беженцев у себя…, хотя Сеул официально считает, что все граждане «самопровозглашенной» КНДР являются, по определению, гражданами Республики Корея. Понятно, что подобная осторожность во многом вызвана желанием избежать проблем в отношениях с Китаем. Однако у пассивности Сеула есть и иные, более серьезные причины: ясно, что беженцы — в своей массе малообразованные крестьяне — имеют очень мало шансов на то, что им удастся ассимилироваться в южнокорейское общество. Оказавшись в Южной Корее, они, скорее всего, станут дополнительным источником социальных проблем и на всю жизнь останутся на казенном довольствии. Подтверждением тому служит опыт тех перебежчиков, которые добрались до вожделенного Сеула: на конец 1999 г. примерно 50% всех находившихся в Южной Корее перебежчиков с Севера были безработными… Южнокорейские власти находятся в непростом положении. С одной стороны, им приходится что-то делать для беженцев, которые являются их соотечественниками (подчеркнуто мной — авт.) и даже, теоретически, гражданами. С другой стороны принимать беженцев у себя южнокорейские власти не хотят, отлично понимая, что такой акт гуманизма в перспективе обойдется им очень дорого»[54].

В конце 1869 — начале 1870 г. Россия не только накормила и приютила 7 тысяч появившихся внезапно и одновременно голодных, отчаявшихся людей, которые не имели никаких средств к существованию, говорили на чужом языке и принадлежали к совершенно чужой и неизвестной тогда в нашей стране культуре. Ради них она пошла на осложнение отношений с соседями — Китаем и Кореей, а также обеспечила либо наделом земли, либо работой, что дало им шанс на выживание, которого в родной стране они были лишены. Эта забытая страница русской истории не может не вызывать гордость и уважение.

Опубликование сведений о русско-корейских переговорах 1869 г. на корейском языке побудило Ён Гапсу первым в Корее специально обратиться к изучению истории контактов между пограничными администрациями российского Приморья и Кёнхына по донесениям корейских чиновников с мест. В результате он пришел к необычному для традиционной южнокорейской историографии выводу, что «эти мирные добрососедские контакты рассеяли опасения Тэвонгуна, что Россия попытается захватить Корею, и заложили фундамент последующих дружественных отношений двух стран»[55]. Переговоры в Кёнхыне были самым ярким примером мирных, добрососедских контактов России и Кореи на ранней стадии их взаимоотношений. Вывод Ён Гапсу идет вразрез с господствующей в Южной Корее «теорией о русской угрозе Корее».

Тот факт, что корейцы добровольно пошли в 1869 г. на прямые переговоры с русской пограничной администрацией, противоречит широко распространенному в мировой историографии мнению, что «ввиду бескомпромиссной ксенофобии режима Тэвонгуна, единственным путем заставить Корею вступить в контакт с западными странами было послать экспедицию, способную вторгнуться в Корею, нанести ей серьезный ущерб и затем навязать договор, как это сделали маньчжуры в 1620 и 1630-х годах, или же добиться, чтобы Китай дал четкий наказ Корее, что ей лучше установить отношения с Западом, как Китай сделал это в конце 1870-х годов»[56]. Русско-корейские переговоры в Кёнхыне 1869 г. были проведены не из-за военной угрозы или политического давления, а в силу объективных социально-экономических причин и были с обеих сторон добровольными. Они подтверждают уникальность характера отношений Кореи с Россией, которые с самого начала стали мирными, деловыми и основывались на взаимном уважении.

Обстоятельства, приведшие к переговорам в Кёнхыне, и их результаты (выживание 7 тысяч переселенцев, улучшение материального положения народа в северных районах Кореи) опровергают мнение некоторых представителей корейской диаспоры в СНГ[57] и южнокорейских историков[58], что от переселения выиграла только Россия, получив дешевую рабочую силу для освоения Приморья и Амурской области. Такая позиция свидетельствует об односторонности подхода и нежелании признать очевидное, а именно то, что переселявшиеся в Россию корейцы жили намного лучше, чем их сородичи в Корее.

Об этом свидетельствует, например, книга «Корея и ее соседи» английской писательницы Изабеллы Бишоп, которая в 1897 г. посетила г. Приморск на российском Дальнем Востоке специально, чтобы ознакомиться с условиями жизни там корейских переселенцев, и посвятила этому целую главу. И. Бишоп была резко настроена против России и считала роль Японии в Корее цивилизаторской. Тем ценнее ее свидетельство. Стоит обратить внимание на то, что несмотря на стиль, в котором отразилось традиционно высокомерное отношение английских колонизаторов к азиатским народам, книга этой писательницы пользуется признанием в Республике Корея и была переиздана там на английском языке в 1970 г., а в 1996 г. переведена на корейский.

«Находясь в Корее, я привыкла думать о корейцах как об отбросах человечества и рассматривать их положение как безнадежное, но в Приморске я увидела то, что заставило меня несколько модифицировать свое мнение, — писала Бишоп. — Следует помнить, что все эти люди, которые своим трудом поднялись до положения процветающих фермеров и которых прекрасно характеризуют как русские полицейские чины, так и русские поселенцы и военные офицеры за трудолюбие и хорошее поведение, не являлись изначально деловыми и рачительными. В основном это были крестьяне, бежавшие от голода, и их процветание и общее благосостояние (в России — Т.С.) дают мне надежду, что их соплеменники в Корее, если им когда-нибудь доведется иметь честную администрацию и защиту их достояния, могут медленно развиться в людей… Успех России с корейскими иммигрантами тем более поразителен, что (человеческий) материал здесь крайне низкого качества. Она тверда там, где требуется твердость, но до определенного предела допускает чрезвычайную гибкость, избегая раздражать пришельцев мелкими запретами и вызывающими досаду предписаниями. Поощряя те формы местного самоуправления, которые отвечают специфике и привычкам различных народов, и вверяя времени, образованию и соприкосновению с другими формами цивилизации искоренение того, что есть достойного порицания в обычаях, религии или костюме»[59].

Переселение корейцев в Россию означало крах политики изоляции Кореи от остального мира и стало первым шагом к открытию страны. Оно «способствовало улучшению политического климата между Россией и Кореей, установлению дипломатических связей и дальнейшему развитию добрососедских отношений между Русским и Корейским государствами»[60] и оказало большое влияние на корейскую историю во второй половине XIX в.

Переговоры в Кёнхыне проходили без посредников, ибо Китай фактически от них устранился[61], и потому были для Кореи не только беспрецедентными, но и единственными в своем роде в новое время. Все последующие переговоры с западными странами (в 1880-х годах) Корея вела уже при посредничестве Китая и никогда больше не имела такой свободы выбора и самостоятельности, которые по стечению обстоятельств были предоставлены ей в 1869 г. Эти переговоры не вписывались в традиционную схему взаимоотношений Кореи с Китаем и впервые показали корейцам, что внешнеполитические вопросы они могут решать и без участия своего сюзерена[62].

Представляется, что с возникновением в 1860 г. у Кореи общей границы с европейским государством — Россией — у нее появился редкий исторический шанс адаптироваться к новой международной обстановке в условиях мирного, добровольного и взаимовыгодного торгового обмена и основанной на взаимных договоренностях регуляции стихийного процесса переселения своих подданных в российские пределы, как то неоднократно предлагали российские пограничные власти. Переговоры 1869 г. были для корейского правительства первым опытом реализации этого шанса, но, к сожалению, и последним. Находившееся под влиянием Китая и избравшее курс изоляции как средство избежать неотвратимых перемен в международной политике, оно не смогло использовать этого шанса и впоследствии оказалось полностью неподготовленным к заключению договоров об установлении дипломатических отношений с Японией и западными державами, стало беспомощной жертвой в их политической борьбе за преобладание на Дальнем Востоке.

——————————————————————————————————————————————

[1] Симбирцева Т.М. Сип ку сеги хубан чо-роган куккё сурип кваджон-ква кы сонкёк (Процесс уста-новления границы между Россией и Кореей во второй половине XIX в. и его особенности). Диссертация на соискание магистерской степени. Сеульский национальный университет, 1997.

[2] Ён Гапсу. Тэвонгун чипквонги (1863-1873) соянъ серёг-е тэхан тэын-гва кунби чынган [Укрепле-ние армии в ответ на проникновение западных держав в период правления тэвонгуна (1863-1873)].

[3] Пак Б.Д. Корейцы в Российской империи. Изд. 2. Иркутск, 1994.

[4] ПакБ.Б. Российская дипломатия и Корея (1860-1888), Москва-Иркутск-Санкт-Петербург, 1998.

[5]  Петров А.И. Корейская диаспора на Дальнем Востоке России 60-90-е годы XIX века. Влади­восток, 2000.

[6] Б.Д.Пак приводит цифру 6554. (ПакБ.Д. Корейцы в Российской империи. М., 1993, с. 30).

[7]  Петров А.И. Указ. соч., с. 75.

[8] Пак Б.Б. Указ. соч., с. 22.

[9]  Цит. по: Петров А.И. Указ. соч., с. 72.

[10] Петров А.И. Указ.соч., с. 62.

[11] Пржевальский Н.М. Путешествие в Уссурийской крае 1867-1869. М., 1947, с. 299.

[12] Подробно о размерах этой помощи в разные годы см. Пак Б.Д. Корейцы в Российской империи, с. 17, 22, 24, 29-31; Петров А.И. Указ.соч., с. 84, 133.

[13] Yur-Bok Lee. West Goes East. Paul Georg von Mollendorff and Great Power Imperialism in Late Yi Korea. Honolulu, 1988.

[14] Chien F. The Opening of Korea. A Study of Chinese Diplomacy. 1876-1885, The Shoe String Press, 1967.

[15] Вон Джэён. 19сеги Чосон-ый Росиа инсик-ква мунхо кэбаннон (Представления о России в Корее в XIX в. и «теория открытия дверей» // «Хангук мунхва», вып. 23, 1999.

[16] Пак Б.Д. Корейцы в Российской империи. Иркутск, 1994, с. 27.

[17] Петров А.И. Указ. соч., с. 68-69.

[18] Ching Young Choe. The Rule of the Taewon’gun. 1864-1873: Restoration in Yi Korea. Harvard University Press, 1972, p. 87.

[19] Там же, с. 86-87. При этом автор ссылается на хроники правления ванов Ёнджо, Хонджо, Чхольчхона и «Регистрационные записи пограничного ведомства Пибёнса» («Пибенса тыннок»).

[20] Ching Young Choe. Указ.соч., с. 87.

[21] Петров А.И. Указ. соч., с. 252.

[22] Представление военного губернатора Приморской области председательствующему в Совете главного управления Восточной Сибири. Николаевск, 14 (26) января 1865 г. Цит. по: Пак Б.Д. Указ. соч., с. 36.

[23] Для иностранцев эта льгота была отменена в 1881 г. (Петров А.И. Указ. соч., с. 97).

[24]  Пак Б.Д. Указ.соч., с. 14.

[25] Петров А.И. Указ. соч., с. 83. На с. 80 он же сообщает, что до начала 90-х годов XIX в. адми­нистрация Дальнего Востока России не ограничивала оседло проживавших на русской земле корейских имммигрантов в землепользовании.

[26] Отношение генерал-губернатора Восточной Сибири директору Азиатского департамента МИД. Иркутск, 5 января 1870 г. № 3. Цит. по Пак Б.Б. Указ. соч., с.22.

[27] Петров А.И. Указ. соч., с. 73.

[28] Телеграмма военного губернатора Приморской области Фуругельма пограничному комиссару в Южно-Уссурийском крае, Николаевск, 5 (17) декабря 1869 г. Цит. по Пак Б.Д. «Россия и Корея». М., 1979, с. 39.

[29] Об этом свидетельствуют, например, неудачные визиты в Корею в 1865 г. штабс-капитана П.Гельмерсена с заданием пригласить местные власти и жителей к дружественным админист­ративным и торговым сношениям с русскими властями и жителями. (Пак Б.Б. Указ. соч., с. 17).

[30] В августе-сентябре 1866 г. находившееся в аренде у английской фирмы «Медоуз и Компания» (Meadows & Co.) судно «Генерал Шерман» с американской командой на борту вторглось в корейские воды и было сожжено в окрестностях Пхеньяна. В октябре того же года французская эскадра под командованием адмирала Роза осадила остров Канхвадо в устье Хангана, но была вынуждена отступить, получив мужественный отпор.

[31] Копия с отчета, представленного генерал-губернатору Восточной Сибири и.д.пограничного комиссара Южно-Уссурийского края при донесении от 3 февраля 1870 г. за № 19. Цит. по Пак Б.Б. Указ. соч., с. 24.

[32] Там же.

[33] Письмо пограничного комиссара в Южно-Уссурийском крае начальнику Кёнхынского округа. Цит. по Пак Б.Д. Россия и Корея, с. 39.

[34] Копия с перевода «Обязательства начальника Кегенского округа Хамкенской области в Корее». Цит. по Пак Б.Б. Указ. соч., с. 24.

[35] Ён Гапсу. Указ. соч., с. 114.

[36] Ching Young Choe. Указ. соч., с. 89.

[37] «Ильсоннок» 6.11.23; «Коджон силлок», 6:34. Цит. по: Ching Young Choe. Указ.соч., с.90.

[38] ПакБ.Д. Россия и Корея, с. 39. Его же. Корейцы в Российской империи, с. 28.

[39] Пак Б.Б. Указ. соч., с. 25.

[40] Ching Young Choe. Указ. соч., с. 90.

[41] Ён Гапсу. Указ. соч., с. 112.

[42] Там же, с. 113-114.

[43] «Коджон силлок» 4:20b-21. Цит. по Ching Young Choe. Указ. соч., с. 88.

[44] Цит. по Ching Young Choe. Указ. соч., с. 88.

[45] Пак Б.Д. Корейцы в Российской империи, с. 25.

[46] Рапорт военного губернатора Приморской области контр-адмирала Фуругельма генерал- губернатору Восточной Сибири Карсакову. 25 февраля 1870 г. Цит. по: Пак Б.Д. Корейцы в Российской империи, с.28. См.также: Петров А.И. Указ.соч., с. 73.

[47] Пак Б.Б. Указ. соч., с. 23.

[48] Петров А.И. Указ. соч., с. 74.

[49] Подробно об этом см. Пак Б.Д. Россия и Корея, с. 40. Его же. Корейцы в Российской империи, с. 43-49.

[50] См. Пак Б.Д. Корейцы в Российской империи, с. 25-26.

[51] «История Кореи (с древнейших времен до наших дней)». Т. 2, с. 35.

[52] Максимов А.Я. Наши задачи на Тихом океане. Политические этюды. Спб., 1984. с. 83-84. Цит. по: Пак Б.Д. Корейцы в Российской империи, с. 22. Аналогичные сведения легендарного характера изложены в статье: Им Гесун. Хан-но миряк-ква кы ху-ый хан-но кванге (1884-1894) [Секретный корейско-русский договор и отношения Кореи с Россией после него (1884-1894)] // «Хан-но кванге 100 нёнса» («Столетняя история корейско-русских отношений»), Сеул, 1984, с. 75.

[53] Yur-Bok Lee. Указ. соч., с. 210. Пак Тхэгын. Росиа Пхучячхин чедог-ый Комундо нэхан (Посе­щение русским адмиралом Путятиным островов Комундо) // «Отношения Кореи, Англии и России во второй половине XIX века (События на Комундо 1885 г.)». Материалы международной кон­ференции. Сеул: Институт им. Вана Седжона, 1988, с.153-155 и др.

[54] Ланьков А.Н. Северокорейские беженцы в Китае // «Сеульский вестник» № 55 (1-31 марта 2001 г.), с. 16-17.

[55] Ен Гапсу. Указ. соч., с. 110; Приложение, с. 4.

[56] Lee Yur-Bok. (Представления о России в Корее в XIX в. и «теория открытия дверей»16.

[57] См., например, Ли Г.Н. Гобонди. Записки наблюдателя о любви корейцев к земле. Бишкек, 2000, с. 17-19, 27, 42 и т.д.

[58] Квон Хиён. Хангук-ква Носиа: кванге-ва пёнхва (Корея и Россия: отношения и изменения). Сеул: «Кукхак чарёвон», 2000, с. 44-82.

[59] Bishop I.B. Korea and Her Neighbours. No. IV of a Series of Reprints of Western Books on Korea. Seoul: Yonsei Uniiversity Press, 1970, p. 236-237.

[60] Петров А.И. Указ. соч., с. 253.

[61] Ли Ёбок. Указ. соч., с. 12.

[62] Вон Джэён. Указ. соч., с. 200.

 Источник: РАУК — Симбирцева Т.М. Русско-корейские переговоры в Кёнхыне в 1869-1870 гг. и их историческое значение

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

комментариев 6

  • Guli:

    Уважаемая профессор, я студентка, которая в настоящее время учится на магистратуре в Корее. Я на самом деле из Узбекистана. Хотя мой русский говорящий умение не очень хорошо, но я могу читать и хорошо понимаю и мне очень понравилось эта статья.
    Дать этот комментарий я хочу что-то спросить об этой статье.
    Более точно, я хотела бы спросить от вас разрешение на перевод этой статьи на корейском и английском языках.
    Я не могу и не хочу делать перевод без вашего разрешения.
    Пожалуйста, дайте мне узнать, могу ли я сделать это или нет.
    Если вы позволите мне переводить эту статью, я сделаю мое самое лучшее.
    Я с нетерпением жду вашего ответа.
    Спасибо большое.

    • Т.М. Симбирцева:

      Здравствуйте, Guli. Спасибо за ваше письмо, интерес к моей статье и желание ее перевести на корейский и английский языки. Искренне тронута, однако усилий не потребуется. Эта статья уже переведена мною на английский – см. здесь: https://www.academia.edu/10732556/History_of_Early_Korean_Emigration_to_Russia_Russian-Korean_Negotiations_in_Ky%C5%8Fngh%C5%ADn_in_1869-1870

      Есть она и на корейском, опубликована под названием «1869–1870년간에 진행된 러시아와 조선간의 경흥 협상과 그 역사적 의의» в журнале «한국 민족 운동사 연구». 제32호.서울, 2002. 7–24 쪽.
      Посылаю вам ее отдельно.
      Должна отметить, что все эти статьи имеют некоторые различия. На корейском добавлен полемический раздел, но в целом содержание аналогично. С наилучшими пожеланиями, Т.М. Симбирцева.

      • Guli:

        К сожалению Я не зналa об этом…(((
        Я действительно заинтересованa в корейской истории и культуры. Поэтому, я искала интересную статью, чтобы перевести на корейский или английский язык. В Интернете, когда я искала некоторую информацию об истории Кореи в русском языке, я нашла вашу статью и читала. Это было действительно интересно и новая информация для меня.
        Спасибо вам большое за ответы на мои вопросы и спасибо за вложения. Я буду читать оба варианта.
        Вы так добрая :-). Большое спасибо!
        Удачи вам на работе!

  • Guli:

    Удачи в работе!*****
    Извините, пожалуйста, за мои ошибки русского языка…:-)

  • Эола:

    Уважаемая Татьяна Михайловна!
    Большое Вам спасибо и низкий поклон от всех корейцев, ныне проживающих на территории России и СНГ за Ваш труд и кропотливое исследование корейской тематики. Сейчас наша группа снимает документальный фильм, касающийся темы православия и корейцев. В прошлом году мы уже отсняли 3 документальных фильма, посвященных теме переселения корейцев, теме депортации их в 1937 году в Среднюю Азию и Казахстан. Эти фильмы были показаны на ТВ канале «Радость моя» в Москве и на ТВ каналах Приморья и Дальнего Востока.
    Сейчас этими фильмами заинтересовался телеканал «Культура» и идут переговоры о его эфире на этом канале.
    Так же ленты переведены на англ, корейский и японские языки и будут показаны на каналах в Корее и Японии.
    Мне бы очень хотелось проконсультироваться с Вами по вопросам православия среди первых корейских переселенцев, потому что я прочитала, что Вы занимались данной темой. Если вы откликнитесь на мою просьбу, то вся наша съемочная группа была бы Вам очень благодарна, потому что все что мы ни делаем, остается людям. Тем более документальное кино…

    С уважением режиссер фильма Эола Пак.

    ( eolapak2004@mail.ru) 8 926 236 50 33

    • Симбирцева Т.М.:

      Здравствуйте, уважаемая Эола Борисовна. Спасибо за теплое письмо. Рада была узнать о ваших успехах в области создания документальных фильмов о корейцах СССР и России.
      Да, я занималась изучением православия среди корейцев, но среди корейцев не в России, а в самой Корее. По этой причине полноценным консультантом по вопросам православия среди первых корейских переселенцев в России выступить не могу. Поделюсь сведениями об известной мне литературе на эту тему.
      Шипилов Вячеслав Иванович. Корейцы под сенью православия. (опубликована в газете «Российские корейцы» в номере за март-апрель 2009 года).
      Обратите внимание на брошюру, опубликованную в 1904 г. миссионером, выпускником Восточного института во Владивостоке:
      Иеромонах Павел (Ивановский). Краткий очерк развития миссионерского дела среди корейцев Южно-Уссурийского края. М., 1904.
      Эта брошюра была перепечатана 16 лет назад в книге «История российской духовной миссии в Корее». Сборник статей. М.: Изд-во Свято-Владимирского Братства, 1999; а также в книге «Православие и корейцы» (2014).
      Иеромонах, затем архимандрит и епископ Павел Ивановский также является автором книги «Корейцы-христиане» (М., 1905), в которой он исследовал природу религиозности корейского народа. Это крупнейший российский исследователь христианства среди корейцев до революции 1917 г. Его несомненно надо упомянуть в вашем фильме. В советский период никто вашей темой не занимался. В постсоветский период первым ею стал заниматься Михаил Владимирович Белов. Судя глубине и охвату изученного им материала, он так и остался ведущим русским специалистом по этому вопросу. Автореферат его диссертации «Русская православная церковь и корейцы, 1865-1917» (1995) вы можете прочесть здесь:
      http://www.rauk.ru/index.php?option=com_jdownloads&Itemid=4&view=viewdownload&catid=16&cid=3554&lang=ru
      Также темой православия среди корейцев занимался ныне покойный владивостокский историк Александр Иванович Петров (1953-2014). Раздел по этой теме «Православие и религиозные верования корейцев» см. в его книге:
      Петров А.И. Корейская диаспора на Дальнем Востоке России. 60-90-е годы XIX века. Владивосток: ДВО РАН, 2000. С. 228-236.
      С пожеланием здоровья и успехов вам и вашей съемочной группе Т.М. Симбирцева.