Сергей Ян. Страна отцовских грёз (окончание)

Стивен и Сергей Ян

Стивен и Сергей Ян. Охотское море. Июль 2016 г.

Корейская Народно-Демократическая Республика

ВЛАДИВОСТОК-ПХЕНЬЯН

  1. 10. 97 г.

Вялотекущая война с баулами, начавшаяся за два месяца до поездки в Корейскую Народно-Демократическую республи­ку, внезапно обострилась и в день отлёта закончилась моей пол­ной капитуляцией в аэропорту г. Южно-Сахалинска. Отныне на ближайшую пару недель я в плену у этих тюков, сумок и сакво­яжей. Одиннадцатого октября, прилетев во Владивосток, наша группа из пятидесяти двух человек в ожидании авиалайнера из Северной Кореи остановилась на ночлег в городе Артёме. Ужас­ная ночь, проведенная в дорогом, но холодном и без всяких удобств номере гостиницы «Светлана», казалась нескончае­мой. Стены, крашеный пол, оклеенное полосками белой бумаги окно — всё источало холод. Ледяные радиаторы словно выса­сывали тепло из наших тел, чтобы окончательно не замёрзнуть самим. Даже проверенное временем, универсальное российс­кое лекарство, употребляемое с перцем при простудах, почти не согревало нас. Постояльцы тенями бродили вокруг гостини­цы в поисках удобств, так как все туалеты были закрыты. Гигиенические процедуры свелись к обтиранию лица по­лотенцем, смоченным минеральной водой.  Получив с утра от руководства Ассоциации разрозненных семей надлежащие инструкции по правилам по­ведения в КНДР и заграничные паспорта с визами, все побежали греться  в магазины, в которых было всё же чуть теплее, чем на улице или в гостинице.

Беспокойная наша бабушка, видимо, намеревается скупить в Ар­тёме все продукты с целью обеспечения ими своих родственников в Корее. В результате наш багаж пополнился ещё двумя огромными «китайскими» сумками. В семь часов вечера, после утомительного ожидания в пе­реполненном пассажирами здании Владивостокского аэровок­зала и прохождения таможенного контроля мы, наконец, оказы­ваемся на борту корейского авиалайнера ИЛ-18. У входа, в там­буре, с вежливой улыбкой нас встречают ухоженные, стройные и красивые стюар­дессы и все наоборот, молчаливые лётчики. Зная, что в России эти самолёты давно не летают, я с опаской оглядываю салон. Через некоторое время, после долгих конвульсий и судорог, пробежав по бетонке положенные метры, наш самолёт оторвался от земли и взял курс на Пхеньян. До самой столицы Северной Кореи летим в кро­мешной темноте. Над нами — тёмно-бирюзовое небо с проблес­ками звёзд, под нами — непроглядная чернота.

Столичный аэропорт, главные «воздушные ворота» Север­ной Кореи, удивил нас своими малыми размерами, а также отсутствием пассажиров и самолетов. На стояночных пло­щадках сиротливо мёрзли два АНа и один ИЛ. В здании аэро­вокзала, кроме нас и нескольких человек обслуживающего персонала, никого нет — совсем как ночью, в Южно-Сахалин­ском аэропорту.

Корейский таможенный сервис ничем не отличается от на­шего, российского. Такие же длинные очереди, отсутствие тележек и выворачивание  наи­знанку сумок. При этом все же необходимо сказать, что наши как-то человечней будут что ли. А здесь, как мне показалось, производился не досмотр, но обыск. Изымаются одежда и обувь производства Республи­ки Корея и США. Учитываются все новые вещи на предмет обложения их пошлиной. Но в результате «гора родила мышь». За час с небольшим были изъяты пара-тройка джин­сов, ботинки, да с десяток трусов с изображением флага США, видимо старушки из провинции нашей провинциальной области позарились на дешевизну китайского ширпотреба. На обратном пути всё изъятое вернут владельцам, но сердо­больные старушки в знак благодарности подарят эти вещи ру­ководителю группы и гиду, сопровождавшим нас в течение двух­недельного пребывания в КНДР.

Утрамбовав и кое-как перевязав заново объёмистые сумки и чемоданы, выходим из опустевшего аэровокзала. Непрогляд­ную темноту южной ночи безнадежно пытается рассеять туск­лый свет редких фонарей. На маленькой, окружённой декора­тивным кустарником площади, стоят два автобуса и несколько легковых машин западного производства. И вот огромный автобус под «конвоем» двух чёрных «Мерседе­сов» уже мчит нас по пустынному шоссе в загадочный Пхеньян. В свете фар мелькают стройные пирамидальные деревья и ярко-красные транспаранты с большими белыми буквами. На обочинах редкие пешеходы, и до самой столицы ни одной встречной машины. Ещё несколько километров едем по тём­ным городским улицам мимо каменных зданий с одиноко желтеющими окнами и выгружаемся у дверей шестнадцати­этажного двухкорпусного отеля «Чан Ван Сан». Через ог­ромный полутёмный вестибюль тащим к лифтам свои баулы и, получив ключи, поднимаемся в номера.

Нам с женой достался двухместный номер на четырнадца­том этаже. В номере маленькая прихожая с встроенным шка­фом, санузел и большая комната с балконом. В комнате две кровати, накрытые покрывалами с красно-жёлтым, под золото, орнаментом и две тумбочки. В центре — стол и два стула, в глубине — телевизор. Картину дополняют пустой китайский тер­мос на столе, неисправный кондиционер, тусклое освещение и полное отсутствие воды. Через полчаса с шипением и брызга­ми из крана хлынула какая-то темноватая жидкость. Перебои с электроэнергией и водоснабжением сопровождали нас постоян­но, кроме тех дней, что были проведены в столице. Сахалинцев этим трудно удивить: дома, бывает, приходится сидеть без све­та и воды несколько суток подряд. Несмотря на это во всех гостиницах, где мы останавливались, была идеальная чистота. Ужинали в ресторане на втором этаже отеля. Большой зал украшен мрамором, позолотой и хрусталём. Во всю стену красуется огромный пейзаж с цветущим колхозным полем и мощ­ными тракторами у горизонта. На переднем плане горы овощей и фруктов, рядом счастливые, улыбающиеся лица крестьян. Такие картины сопровождали меня с самого детства, и чем больше  у нас было таких картин, тем быстрее посли очереди и бесправнее становились люди. Может здесь все по-другому?

          На круглых столах, покрытых белыми скатертями,  в кра­сивой фарфоровой посуде блюда традиционной корейской кухни: тубу – соевых творог, вареный кальмар с приправами, рис, пророщенная соя, кимча, жареные куры, пиво, какой-то суп и пара незнакомых блюд с зеленью. Всё, кроме риса, имеет очень горький и непривычный привкус. Через пару дней я пришел к выводу, что  такая кухня не по мне и больше недели на такой пище я не протяну. Все густо наперченное, острое, кажется, что язык распух и дым валит из ушей. Един­ственная отрада этих дней — вкусное и крепкое, до двенадцати градусов, местное пиво. После ужина вышли подышать на едва осве­щенные улицы города и, не найдя ничего достойного внимания, вер­нулись в свои номера. Смотреть не на что. Полумрак, ни машин, ни прохожих. Что нужно приезжему в первый вечер в чужом городе незнакомой страны? Магазины, рестораны, сия­ние реклам и уличная толпа, чтобы ощутить биение другой жиз­ни. Но редкие магазины были закрыты, а всего другого просто не име­лось в наличии.

Первые впечатления о Пхеньяне: простор, зелень, тиши­на и чистота. По одной из многочисленных, бытующих по обе стороны границы Кореи, легенд, город располагается на  месте бывшей столицы Вангомсон бывшего первого древнего государства Кочосон,  образованного в третьем тысячелетии до нашей эры.  Но многие историки считают, что первое городское поселение на этом месте под названием Лолан было образовано лишь в 108 году уже нашей эры. В пятом веке Пхеньян стал главным городом государства Когурё. Однако вскоре столичный статус был утрачен в связи с объединением страны под нажимом царства Силла. Город неоднократно переименовывался (Кисон, Хвансон, Раннан, Согён, Содо, Хогён, Чанан), и  в 1896 году стал центром провинции Пхёнан Пукто. После раздела страны город был объявлен столицей  КНДР.

                                       ВСТРЕЧА С ПРОШЛЫМ

  1. 10 .97 г.

В тишине хрустально-прозрачного пхеньянского утра, через при­открытую балконную дверь врываются звонкие детские голо­са. По тротуарам, распевая революционные песни, маленькими колоннами шагают школьники в тёмно-синей форме с красны­ми галстуками, надетыми поверх светлых сорочек, оттеняю­щих загорелые лица.  Шагает в школу подрастающая смена революционеров.

С балкона четырнадцатого этажа любуюсь панорамой ут­реннего города: современные высотные здания, чистые широкие улицы с красно-белыми трамваями, чёрными легковыми ма­шинами и велосипедистами на тротуарах, зелёные газоны и скверы с плодо­выми и декоративными деревьями. За завтраком в дополнение к острому вчерашнему ассорти­менту предложили хлеб, масло, повидло и чай. Таким образом, мои опасения за свою жизнь несколько притупились. После зав­трака была объявлена программа экскурсий на сегодняшний день с чёткими рекомендациями по правилам поведения и фор­ме одежды. Женщинам и пожилым людям разрешено надеть кожаные куртки, которые в прошлые годы считались здесь капиталистическим извращением и как следствие, их ношение воспринималось как страшное нарушение этикета. Для мужчин обязательны парадно-выход­ные костюмы и однотонные сорочки с тёмными галстуками. Джинсы, ветровки, кроссовки и спортивная одежда на сегодня отменяются. Ко многим достопримечательностям допуск в неформальной одежде ограничен. Для иностранцев изредка делают исключения.

По сложившейся здесь традиции едем возлагать цветы к гигантскому тридцатиметровому памятнику основателю Тру­довой Партии Кореи, вождю корейского народа и всего про­грессивного человечества товарищу Ким Ир Сену. Есть что-то гипнотическое в перечне званий вождя, в этих полузабы­тых атрибутах нашей молодости. В них как бы сконцентри­рованы наши ожидания «светлого будущего» и последующий крах этих надежд.

 В  Пхеньяне, на возвышенности Мансу расположен скульптурный ансамбль, известный, прежде всего,  семидесятиметровой  скульптурой Ким Ир Сена, установленной  апреле 1972 года, по случаю его шестидесятилетия. «Недоброжелатели» говорят, что вождь мирового пролетариата указывает рукой в светлое будущее, на юг, в сторону Сеула.  Все пространство перед музеем Рево­люции поражает и подавляет монументальностью и размахом. Маленькими букашками, почти наполовину меньше высоты его ботинка, стоим у ног великого вождя, титана, почти что бога.

Над площадью гулко разносятся торжественно-траурные сло­ва, тихо звучит музыка, и мы, выстроившись в две шеренги, склоняем головы в ритуальном поклоне. Одна за другой к па­мятнику подходят колонны солдат, школьников, студентов. Вновь из невидимых динамиков разносятся траурные слова, и звучит скорбная музыка.

Наши поклоны и слова «благодарности вождю» не что иное, как дань коммунистическому монстру, плата за предоставлен­ную возможность встречи с живущими здесь родственниками. Минут двадцать бродим вокруг красивого газона с цвета­ми, фотографируемся и через весь город едем к могилам пред­ков покойного генерального секретаря ТПК КНДР, верховного главнокомандующего КНА, президента КНДР товарища Ким Ир Сена. Именно так и в такой последовательности необходи­мо величать его в разговорах. Можно и по-простому: «Великий Вождь» или «Отец Нации».

Обращение «товарищ» употребляется обязательно и по­всеместно. Даже в магазинах приходится обращаться к про­давцам не иначе, как «товарищ девушка». Товарищ водитель, товарищ переводчик, товарищ гид — для нас это привычно. Воз­можно, и в России мы все снова скоро станем «товарищами». Нос­тальгия по «развитому социализму» вечным огнём полыхает в наших душах. Мы до сих пор думаем, говорим и даже мечтаем о прошлом, и не только не потому, что оно было идеальным. Прошлое — это значительная часть нашей жизни, наша молодость, наши иде­алы, наши ошибки, наша память. Прошлое это то, каким бы мы хотели  видеть прожитое.

.. .Помню, накануне каждого праздника в красном уголке со­бирался весь «трудовой коллектив». На сцене за длинным столом сидели руководители предприятия, секретари партийных и ком­сомольских организаций, председатель профкома и передовики производства. Выбирали почётный президиум в составе чле­нов политбюро ЦК КПСС во главе с Генеральным… Предсе­дателем Президиума… верным последователем… Все, стоя, громко аплодировали. Затем по шпаргалке зачитывался доклад, и начиналось главное действие: оглашение праздничного прика­за с выдачей премий, почётных грамот и благодарностей с за­несением и без занесения в личное дело. В столовой накрывал­ся праздничный обед… А на следующее утро мама гладила де­вочкам банты. К маленьким красным флажкам и берёзовым веточкам с едва распустившимися нежными листочками при­вязывали разноцветные шары.

Взявшись за руки, мы вливались в людской поток и шли к месту сбора нашей колонны. «Утро красит нежным цветом…» — неслось из многочисленных динамиков вдоль кра­сочных улиц. Приветствия, музыка и, конечно же, непременные сто грамм из плоских фляжек и бутылочек. «Да здравствует Первое мая — день Международной солидарности трудящих­ся!» Звонкоголосое детское УРА, многократным эхом отража­ясь от стен домов, срывает с крыш и подоконников стаи голу­бей. По площади идут школьники. Дружинники с красными по­вязками на рукавах, шеренги солдат и милиционеров в оцепле­нии. Все проходы между домами перекрыты грузовиками и ав­тобусами, которые украшены плакатами и лозунгами. «Кипу­чая…, могучая…», «Мир. Труд. Май»… Как давно это было. Мне кажется, что те дни были не самыми худшими в нашей жизни. Нет, это не ностальгия! Это просто воспоминания о нашей жизни, в которой правда и ложь, искренность и двули­чие настолько переплелись, что порой трудно отделить их друг от друга…                                         

                                                            ***

 

Проезжаем по городским улицам, обрамлённым шеренгами стройных деревьев, мимо чистых, аккуратных домов, в кото­рых, по словам гида, проживают обычные трудящиеся столицы. На асфальтированных и мощённых камнем улицах — ни со­ринки. Редкие прохожие не обращают на наш автобус никакого внимания. На перекрёстках чёткими отточенными жестами, дуб­лируя светофоры, регулируют движение хрупкие девушки в ар­мейской форме и начищенных до блеска чёрных сапожках.

По красивой широкой аллее, окантованной шарами декора­тивных хвойных кустов, подходим к двухметровым холмикам. Перед ними бронзовые бюсты бабушки и дедушки великого вож­дя. Чуть дальше, метрах в тридцати, находится захоронение его родителей. Опять музыка, торжественные слова гида о том, что сахалинцы пришли почтить память предков великого сына ко­рейского народа, и снова общий поклон. Вообще, мы кланяем­ся чуть ли не ежедневно, а порой и по несколько раз в день. Каждая экскурсия начинается и заканчивается поклоном бюсту, памятнику или портрету вождя всего прогрессивного че­ловечества.

За невысокой каменной оградой с белой деревянной калит­кой стоит дом, в котором родился Ким Ир Сен. Небольшое при­земистое строение, крытое рисовой соломой, сарайчик и малень­кая хозяйственная пристройка. Раздвижные двери дома откры­ты. Две миниатюрные комнаты, кухонный очаг, соломенные цинов­ки на деревянном полу, глиняные горшки на рассохшихся полках, деревянный ткацкий станок, нехитрая кре­стьянская утварь. Побродили вокруг дома, попили воды из «свя­щенного» для всей Кореи колодца. Скрипучий ворот, тяжелая деревянная бадья на цепи, бамбуковый ковшик и пластиковые кружки на срубе. Вода действительно холод­ная и вкусная. Посидели в  резной беседке, увитой стеблями вьющихся растений. Потом поднялись на вершину не­высокой, прилегающей к дому сопки, с которой открывается пре­красный вид на реку Тедон и город Пхеньян. Именно здесь, со­гласно современной легенде, юный Ким Ир Сен дал клятву вер­ности служения народу. Окрестности музея оглашаются звон­кими детскими голосами. Из больших автобусов, попарно дер­жась за руки, весело выпрыгивают маленькие дети дошкольно­го возраста. На тематическую экскурсию приехал детский сад. Из пояснений гида мы узнаем, что отец, дед и мать будущего вождя были верными, стойкими борцами за освобождение на­рода и в таком же духе воспитали своего гениального сына и внука. Наверное, не случайно биографии всех коммунистичес­ких вождей похожи одна на другую, как кирзовые сапоги. Всё, что я слышал о Ленине, Сталине или Мао, можно смело отнес­ти  к  Ким Ир Сену, и наоборот.

Через час, ближе к обеду, едем в гости к столичным школь­никам. Прекрасно понимая, что перед нами образцово-показа­тельный Дворец пионеров, мы всё равно не могли скрыть свое­го изумления и восхищения. Это был, действительно, настоя­щий дворец, начинённый хрусталём и золотом, эскалаторами и электроникой. Высоченные лепные потолки, уютный кафетерий, фонтаны, сувенирные прилавки с изделиями юных мастеров, мраморные колонны, лестницы, гранитные стены. У дверей пионерским салютом нас встретила худенькая школьница и чистым звонким голосом заученно отрапортовала об истории со­здания дворца, об отеческой заботе партии и правительства, о достижениях в учёбе, творчестве и патриотическом воспитании молодого поколения. Затем она провела нас по роскошным залам, кото­рые, видимо, из прирожденной скромности называла комнатами для занятий и классами. В огромном, не менее чем на тысячу  мест, концер­тном зале слушали и смотрели выступления юных талантов. По­луторачасовой концерт с танцами, песнями и революционно-пат­риотическими композициями исполненными на высочайшем профессиональном уровне, пролетел как один миг. Юные музыканты играли про­изведения Свиридова и Чайковского. Маленький школьник, ок­ружённый бесчисленным количеством всевозможных бараба­нов, в течение трёх минут создавал на них такие сложнейшие ритмы, что мы   буквально   затаили дыхание. В ярких нацио­нальных костюмах летали над сценой юные танцовщицы, и, взма­хивая огромными веерами, сплетались в причудливые узоры. Бурно приветствовались военно-патриотические композиции со стрельбой, танцами, акробатическими номерами. Зри­тели, в основном военнослужащие и школьники, вставали и овациями сопровожда­ли каждое упоминание о великом руководителе Ким Чен Ире. Дворцы и хижины, вожди и раболепствующий народ, «Мерседе­сы» и запряжённые волами повозки. Нищета и твёрдое убежде­ние в справедливости существующего порядка.

…Я узнаю себя в этих загорелых восторженных детях. С каким трепетом, какой гордостью я стоял в почётном карауле у большой красной урны в день всенародных выбо­ров. В соседнем классе шёл концерт художественной са­модеятельности, в коридоре работал выездной буфет. Жи­тели посёлка в чистых ватниках и вымытых сапогах сто­яли в очереди у кабинки, задёрнутой красными шторами.

Это был год, когда Юрий Гагарин совершил первый в истории человечества полёт в космос. Казалось, совсем ско­ро у нас начнётся красивая, сытая, вечная жизнь. Только чуть-чуть потерпеть. Только догнать Америку по мясу, молоку, металлу. В трёхлитровых жестяных бидонах мы несли в школу молоко и под бдительным оком звеньевых сли­вали его в мерные вёдра. В следующий раз каждый нёс по десятку куриных яиц. У нас не было кур, и мама покупала яйцо у соседей. Четыре школьника в семье, мама пересчитывала остатки зарплаты отца и тихонечко возмущалась, а он успокаивал, — Тише, услышит кто, плохо нам будет. Потом мы носили в школу корма, по пять килограммов сена на ученика. Макулатура, металлолом, картошка, старые учебники — что только мы не собирали. И всё время нам казалось, что ещё немного, и мы всё изме­ним, что будущее зависит только от нас. Нашему энтузи­азму, нашей гордости не было предела. Нам повезло. Мы жили в самой светлой, самой свободной, самой могучей стране на этой планете. Наши руководители были самыми умными, самыми честными, самы­ми уважаемыми людьми во всём мире. Они не боялись говорить правду и на всех континентах помогали рабочим в борьбе против эксплуататоров.   Нас любили и на нас надеялись. Мы помогали всем угнетённым народам. Может, мы хотели быть такими и верили в это?..

 

Вечером праздно шатаемся по отелю. За окнами пустын­ный притихший город. Пойти некуда. Убиваем время хождени­ем в гости из номера в номер и ожиданием горячей воды.

                                         ИДЕОЛОГИЯ

  1. 10. 97 г.

Наконец-то нам обменяли «наши» доллары на местные «талы». Так называются инвалютные воны. Это что-то вроде наших бонов — бывших чеков Внешторгбанка. Талами распла­чиваются в валютных магазинах – копиях советских «Берёзок». Сто долларов меняются на двести тридцать «талов» или по иному — синеньких вонов. Обыкновен­ные (не синенькие) воны — это основная денежная единица КНДР для местного обращения. Одну синенькую вону можно неле­гально обменять на сумму от семидесяти до ста простых во­нов, в зависимости от места заключения сделки. У гостиниц и магазинов тала дешевеет, в жилых кварталах дорожает. Везде­сущие бабушки тут же откопали неиссякаемый источник неле­гального обмена синеньких вонов на обычные. Теперь пиво и местную водку они покупают в обычных магазинах по цене в четыре раза дешевле чем в валютных.

Утренняя программа началась с посещения музея Корей­ской революции, перед которой на фоне стены музея с огромным мозаичным панно длиной семьдесят метров и высотой  тринадцать с изображением горы Пектусан и стоит бронзовая статуя вождя. На  этой горе расположенной на границе с Китаем, по современному преданию, находилась Ставка командования, где в годы антияпонской борьбы жил и работал Ким Ир Сен. Нас убеждали, что именно там зародились первые партизанские отряды. По обе стороны от вождя две скульптурные композиции: под ог­ромными развевающимися каменными знамёнами безудер­жно несутся вперёд колонны людей в солдатских бушлатах и крестьянских одеждах. Их взоры устремлены вдаль, на ли­цах отчаянность и решимость. Днём раньше мы уже были на этом месте, но очерёдность посещения достопримечательностей и маршруты нашего передвижения утверждались, как сказал гид, «на самом верху».

Общая площадь музея — пятьдесят четыре тысячи квад­ратных метров. В огромном двухэтажном здании с гранит­ными колоннами более девяноста залов, в которых висят хру­стальные люстры весом в тонну каждая. Красочная диорама изображает героическую битву бойцов КНА (Ко­рейская Народная Армия) за высоту 1211. Изрешечённые пулями обгорелые красные знамёна, взрывы гранат, ране­ные бойцы и безудержный порыв к победе. Ещё одна диора­ма изображает исторический победный бой в Похчонбо, проведенный под гениальным командованием товарища Ким Ир Сена.

Вся жизнь, каждый шаг, каждое слово великого вождя всех народов с момента рождения до самой смерти старательно отражены в документах, фотографиях, макетах и газетных вырезках. Одеж­да, награды, именное оружие, плакаты, сборники речей и изре­чений, целый зал с трудами великого вождя. Посетители, в основном школьники, студенты и военнослу­жащие, внимательно изучают документы, рассказывающие о социалистическом строительстве, коллективизации и индуст­риализации страны. Они подолгу стоят у макетов, делая записи в тетрадках. За два часа пробежали двадцать пять залов, оста лось ещё около семидесяти. Описывать их оформление нет необ­ходимости — всё точно так же, как было в музее В. И. Ленина в Москве. Вообще, вся атмосфера в стране напоминает СССР в шестидесятые годы: те же лозунги, музеи, прилавки магазинов и даже мелодии патриотических песен. В первые дни постоянно интересовался у гида содержанием плакатов и транспарантов. Потом сам стал   переводить ему надписи на красном кумаче: «Народ и партия едины», «Партия — ум, честь и совесть наро­да», «Да здравствует непобедимая народная армия», «Рабочие всего мира, объединяйтесь» и так далее. К нашему счастью, руководители поездки посчитали достаточным ограничить наше знакомство с жизнедеятельностью великого сына корейского народа двадцатью пятью залами. В противном случае, мы име­ли бы реальную возможность, заблудившись в бесчисленных переходах, остаться здесь до скончания  наших дней.

Следующий пункт программы — Тесонсанское (что означа­ет на горе Тесон) мемориальное кладбище революционеров. Ги­гантское сооружение из мрамора, бетона, бюстов, парапетов и газонов тянется от  подножия до самой вершины сопки. Огром­ные триумфальные ворота и тысячи ступеней — нормальному человеку подняться по ним очень непросто. Это, наверное, срав­нимо с подъёмом по лестничным маршам на сотый этаж не­боскрёба. К счастью, нас подвезли почти к самой вершине по окружной дороге.

Здесь, на мемориальном кладбище, действительно ощуща­ется, что «никто не забыт и ничто не забыто». Ровными ше­ренгами выстроились сотни бюстов соратников вождя. В од­ном ряду безмолвно стоят рядовые бойцы и политработники, офицеры и политические деятели, генералы и маршалы. После­дний бюст датирован этим годом. Сколько средств и труда зат­рачено на создание таких захоронений! Психология коммунис­тических вождей, видимо, сродни психологии египетских фара­онов. То же неуёмное желание обессмертить, увековечить себя. Социализм и монументализм – едины!  Революционные деятели никак не хотят после смерти лежать на рядовых кладбищах вместе со своим народом.   И жить, как живет народ, тоже не желают. Действительно это особые люди. Как ни странно, КНДР так же, как и Россия, претендует на исключительную духовность своего народа и особую историческую миссию. Видимо историческая миссия и особая духовность как-то неразрывно связаны уровнем жизни и наполнением прилавков магазинов.

Несколько фактов, завершающих моё повествование о памятниках Великому вождю:

 В честь 49-летия товарища Ким Ир Сена, 15 апреля 1961 года был открыт монумент «Чхоллима», что означает «Тысяча ли в час», который по замыслу идеологов Трудовой партии Северной Кореи символизирует стремительную поступь и волю народа к эпохальным достижениям в области строительства социализма. Высота монумента — 46 метров, высота самой скульптуры — 14 метров. Коня оседлали рабочий, держащий в руках «Красное письмо» от Центрального Комитета Трудовой партии Кореи и крестьянка со снопом риса в руках. Передние копыта коня устремлены в небо.

 По случаю 70-летия Великого Вождя Ким Ир Сена в апреле 1982 года была открыта Триумфальная арка. Высота ворот — 60 метров, ширина 52,5 метра. Высота арки — 27 метров, ширина — 18,6 метра. На воротах высечены слова «Песни о полководце Ким Ир Сене» и даты «1925» и «1945», обозначающие год «вступления Ким Ир Сена на путь возрождения Родины» и год его «триумфального возвращения на Родину» после её освобождения от японцев.  Капитан Советской Армии Ким Ир Сен прибыл в Пхеньян в сентябре 1945 года из Владивостока и приступил  к исполнению обязанностей заместителя коменданта города.

Площадь имени Ким Ир Сена, наверное, самое известное в мире место в Северной Корее. Здесь проводятся парады Корейской Народной Армии, демонстрации, массовые гимнастические и танцевальные представления в дни государственных праздников. К другим  достопримечательностям Пхеньяна  можно отнести монумент в честь основания Трудовой партии Кореи, Монумент освобождения, «Стадион имени Ким Ир Сена» на 70 000 зрителей, и самый большой в мире «Стадион Первого мая»  вместимостью в 150 000 зрителей.

Под вечер нас везут на концерт мастеров столичной эстра­ды. Пхеньянский большой театр переполнен, зрители сидят в проходах. Половина присутствующих на концерте — люди в советской воен­ной форме, но, как выяснилось позже, не все они военные. Те, кто с погонами на плечах, — это милиция, со знаками отличия в петлицах — армия. Ну а если форма из хорошей ткани и вообще без всяких знаков опознавания — это партийные работники или местное КГБ.

Концерт начался, как у нас в «старые добрые времена», хо­ровым исполнением песен о вожде, партии и революции. Затем  народные танцы, песни о родине, военно-патриотические ком­позиции и всё сначала. Высокий исполнительский уровень, ог­ромное количество участников, только в хоре более пятисот че­ловек, неподдельная, искренняя реакция публики. Оглушитель­ные овации сопровождали каждое появление на экране в глуби­не сцены великих Вождя и Руководителя, отца и сына. Шок! Никогда не испытывал ничего подобного по уровню идеологи­ческого и психологического воздействия. Вошёл в зал челове­ком, а вышел роботом, начинённым патриотизмом и преданнос­тью партии. Сейчас бы нам в руки лопаты или винтовки и, построившись в нескончаемые колонны, с песнями идти строить самое передо­вое общество на земле — коммунизм. Лишь потом вспомнил, что были в концертной программе необыкновенно красивые народные танцы с веерами и барабанами. Нельзя сказать, что здесь нет других песен или другой музыки. В салоне нашего автобуса ежедневно звучали очень мелодичные, на мой взгляд, песни о любви, родине и природе.

Я ощущаю себя в Корее так, словно фантастическая машина времени перенесла меня в моё далекое прошлое. Как знакома и понятна их гордость за свои достижения, за уважаемого во всём мире вождя. Я заранее могу предсказать, какие слова произнесёт гид, что он ответит на мой вопрос. Здесь узнаваемо всё: наши песни, наши идеи, наши кон­церты и телепередачи. Мне кажется, я легко вписался бы в эту жизнь. Нам привычно говорить одно, думать другое, делать всё наоборот. Их мечты — это наши несбывшиеся надежды…

В свободное от экскурсий и концертов время наши женщи­ны прогуливаются по валютному магазину. Их в столице несколько, говорят почти в каждом квартале в центре столицы. Есть всё: электроника, продукты, обувь, спиртное, одежда, сигареты, бытовая техника, ювелирные изделия. Товары со всей Азии, но в основном из Китая, Японии, Гонконга и Сингапура. Качество большинства из них соответствует, наверное, не самым лучшим китайским стандартам. Сингапур и Гонконг поставляют часы, велосипеды и часть электроники, Вьетнам и Китай — текстильные изделия, обувь и игрушки, Из Китая импортируются все «американские» сигареты. На пачках «Мальборо» и «Кэмел» надписи «Made in China». Абсолютно отсутствуют товары из США и Южной Кореи. КНДР, как считают здесь все от пионера до партийных вождей, до сих пор находится в со­стоянии войны с этими странами, и боевые действия не ведутся лишь потому, что заключено временное перемирие. Российская водка продаётся по цене около трёх долларов или за шесть с небольшим талов. Электроника дороже, чем у нас, на сорок-пятьдесят процентов. Цены на часы и одежду — немного ниже. Продукты в валютных магазинах стоят примерно столько же, сколько у нас. Намного дешевле золото и ювелирные изделия. Посещение сауны в отеле обходится каждому  примерно в две талы, что составляет почти треть месячной зарплаты про­стого рабочего, получающего в месяц около двух долларов или пять инвалютных вонов. Жители домов близлежащих к отелю домов видимо очень тщательно следят за чистотой своего тела. Всякий раз, когда я приходил в сауну, посетителей там не было и служащий включал раздевалке свет. Но минут через десять пятнадцать подходили посетители, обычно два или три человека один из которых непременно здоровался со мной на  великом и могучем. Ответ гида был предсказуем, — Это обычные трудящиеся нашей столицы.

Вечер проводим в номере за «рюмкой чая». Кстати, чай мы привезли с собой, поскольку здесь в продаже его нет. В столице две программы телевидения. Одна — вечерняя, постоянная, другая — почти неуловима. За время нашего пре­бывания в Корее довелось «поймать» её всего лишь один раз. Уровень передач соответствует сахалинским стандартам нача­ла семидесятых годов. Начинается программа в шесть часов вечера выпуском новостей, затем обзор достижений народного хозяйства, встреча с партийными работниками, небольшой кон­церт или фильм, снова новости и окончание передач в одиннад­цать часов вечера.

…Помню, в шестьдесят третьем году у нас в посёлке появился первый телевизор, купленный на собранные одно­сельчанами деньги. Его установили в доме одинокого ста­рика, жившего на Заречной улице. Единственная комната в деревянном строении с двумя окнами, заманчиво мигаю­щими долгими вечерами голубым светом, сразу стала местом паломничества всех окрестных детей. В шесть часов  всегда шумная, суетливая ватага мальчишек и девчонок, затаив дыхание, смотрела мулътики. После новостей наше место занимали женщи­ны, для которых художественные фильмы стали чуть ли не единственной отрадой  их нелёгкой жизни, окном в но­вый, неведомый им ранее мир. До появления телевизора, мы помнили наизусть все просмотренные фильмы: «Тарзан», «Бродяга», «Господин 420», «Веселые ребята», «Свинарка и пастух», «Чапаев».

Через полтора года, переждав невообразимую оче­редь, на деньги, вырученные от продажи годовалой свиньи,  родители приобрели заветный телевизор  «Рекорд», для того «чтобы дети не чувствовали себя ущемленными и больше времени находились дома». Помните чёрно-белые наивные «голубые огонь­ки», эстрадные концерты Миансаровой, Великановой, Хиля, Кобзона… Песни нашей юности: «По переулкам бродит лето…», «Московских окон негасимый свет…», «Я люблю тебя, жизнь…»

 

Живу между морем и небом.

Надо мной облака и птицы,

подо мной киты и кораллы,

 а я между небом и морем.

Не взлететь, не уплыть…

 А жаль…

                                                                    ***

 

Ежедневно, включая выходной день, у спортивного комплекса перед нашей гостиницей маршируют, поют и бегают сотни школь­ников. Алые стяги, описывая разнообразные фигуры, рвут воз­дух. Звонкие голоса выкрикивают лозунги, шеренги образуют причудливые узоры. Идёт подготовка к очередному пролетарс­кому празднику — Дню рождения великого кормчего.

ЗАПАДНОМОРСКИЙ ШЛЮЗ

  1. 10. 97 г.

Горы пищи. Четвёртый день отщипываю от всего по кусоч­ку. Во рту — пожар, даже пиво не спасает. Отъедаюсь по утрам: в повидло и масло перец не кладут. Слышал анекдот на эту тему: В корейский ресторан заходит русский турист. Изучает    меню. Все блюда с перцем. Подзывает офи­цианта, спрашивает:

—  Есть куриное яйцо?

—  Есть, — отвечает официант.

—  Сварите вкрутую два яйца, — заказывает ту­рист.

Проходит полчаса, час. Голодный турист забега­ет на кухню.

—  Неужели трудно сварить яйца, — кричит он.

— Яйца давно сварились, — отвечает повар, — не знаем, как засунуть внутрь перец.

Сегодня состоится наша первая поездка в провинцию. Едем осматри­вать плотину у города Нампхо, что в семидесяти километрах от Пхеньяна. От ровной бетонированной дороги до самых со­пок — аккуратные рисовые чеки; местами рис скошен, увязан в маленькие снопики и сложен в невысокие стожки. На возвы­шенных местах, куда нельзя по каналам протянуть воду, из крас­новато-оранжевой почвы торчат золотистые стебли кукурузы. Ярко-зелёные плантации кимчи и лука, как заплатки на жёлтых рисовых полях. На этом фоне по красным дорожкам тянут по­возки красные буйволы. И земля, и буйволы, и транспаранты, и флажки на  капотах изредка встречающихся машин, окрашены в революционный цвет.

Всё видимое пространство, кроме отвесных скал, обра­ботано. На склонах сопок растут плодовые деревья: яблони, хурма. Ближе к морю огромные квадраты, залитые водой — там выпаривается соль. Не пойму, как можно голодать и по­лучать гуманитарную помощь при таком обилии полей и са­дов. С другой стороны, чему тут удивляться — мы в России до сих пор получаем гуманитарную продовольственную по­мощь из развитых стран. Все деревни построены по типовым проектам. В центре, на небольшой площади с памятником или бюстом великого вождя, стоит здание администрации.  Перед бюстом трибуна для приема парадов или проведения митинга, по бокам от трибуны несколько скамеек для почетных гостей. Повсеместно плакаты и щиты с изречениями великого отца нации и не менее великого его сына — руководителя великой страны. Вдоль дорог, на стенах домов и даже на неприступных на вид скалах висят лозунги о счастье, социализме, партии. Развалюх с выбитыми окна­ми, деревянных изб с перекошенными заборами и непролаз­но-грязных улиц нет вообще. На белых стенах висят гирлян­ды ярко-красного перца, на красных черепичных крышах со­хнет фасоль. Деревеньки обнесены невысокими каменными заборами. Несмотря на наши просьбы, ни в одном селе мы так и не остановились — видимо, не положено.

По обочинам дорог поодиночке и группами бредут люди. Изредка прошумит встречная грузовая машина, плотно облеп­ленная со всех сторон пассажирами. Протягивая в руках сига­реты, голосуют пешеходы в «китайских» куртках и тапочках. Много людей одетых  в форменное военное обмундирование без знаков различия, телогрейки и резиновые са­поги. Всё в защитных тёмно-серых тонах, напоминающих пос­левоенный гардероб наших родителей.

На границах административных районов, на подъездах к городам стоят стационарные контрольно-пропускные пункты. Дорога перегораживается переносными металлическими забор­чиками, и молодые ребята в военной форме проверяют доку­менты. Рейсового междугороднего автобусного сообщения нет. Люди целыми семьями бредут от деревни к деревне, пешком преодолевая несколько десятков километров. Говорят, на посе­щение районного центра или столицы требуются специальные разрешения. В городах много велосипедистов, даже в Пхенья­не, где есть метро, трамвайные и троллейбусные маршруты. Почти все работы в стране ведутся вручную. Вручную скаши­вают рис, роют каналы, дробят камни, укладывают бетон, строят огромные здания. Лишь изредка можно увидеть небольшой трак­тор китайского производства или старенькие советские ГАЗики и ЗИЛы. Однажды мимо нас прошла целая колонна из трёх КАМАЗов. По просёлочным дорогам медленно бредут массив­ные буйволы, запряжённые в повозки. То здесь, то там видны одинокие фигурки людей, в основном детей и старушек, собира­ющих колоски с убранных кооперативных полей. Редко-редко промелькнёт дом в чисто восточном стиле с традиционно изог­нутой крышей. Даже в столице таких зданий почти нет, хотя городу более тысячи лет.

В 1953 году американские самолёты под эгидой ООН пре­вратили трёхсоттысячный город в груду развалин. На Пхеньян было сброшено более трёхсот пятидесяти тысяч бомб. Это чуть больше одной бомбы на каждого жителя. Я видел на фотогра­фиях, на месте больниц и школ — руины с полуобгоревшими крас­ными крестами на крышах, убитых стариков и детей на тро­туарах. После 1953 года Пхеньян отстраивался заново по проектам, финансовой и материальной помощи Советского Союза. Ничего не поделаешь: враг моего врага – мой друг, а за дружбу положено платить, давать в долг и потом этот долг прощать. Интересно, кто в трудный час окажет безвозмездную помощь России.  Сей­час Пхеньян —  современный город с широкими проспектами, оби­лием культурных и спортивных сооружений, красивыми скве­рами и парками.

Проезжаем через небольшой провинциальный городок Нампхо. В центре — чистые улицы и аккуратные, в основном, пяти­этажные дома. На окраинах, до боли знакомые деревянные тротуары, облупленные фасады, импровизированные рынки и неопрятно одетые прохожие. Всё напоминает облик наших са­халинских городов в конце шестидесятых годов. В двадцати минутах езды от городских окраин протяну­лась белая восьмикилометровая лента плотины. Гигантское сооружение, воздвигнутое из стали, камней, грунта и бетона, ограждает устье реки Тедон от приливных вод Жёлтого моря. По словам гида, до возведения плотины дважды в месяц, в новолуние и полнолуние, приливная морская вода доходила  почти до Пхеньяна. Это приводило к засолению орошаемых земель. Плотина соединила автомобильной и железной дорогами две провинции, сократив расстояние перевозок в среднем на ше­стьдесят километров. Возник вопрос, на который естественно я не получил ответа. Как влиял прилив на прибрежные земли до построения социализма на этой земле, и не дешевле было бы при практическом отсутствии автомобильного движения соединить две провинции мостом?

По широкой автостраде на гребне плотины доехали до шлюза и остановились на маленьком островке с маяком и смотровой площадкой. Отсюда открывается прекрасный вид: яркая, буй­ная, многокрасочная растительность прибрежных скал в соче­тании с бирюзовым небом, переходящим у горизонта в ослепи­тельное тёмно-синее море. Недалеко от устья реки, за дамбой, прибрежные жители со­бирают на илистом дне ракушки и другую живность. По дру­гую сторону дамбы стоят сети — ставники. Рыбаки в малень­ких лодках, звонко шлёпая по воде широкими веслами, похожими на огромные ласты, загоняют в них рыбу. Лёгкий бриз, осле­пительное солнце, тёплая погода. Что ещё нужно измученному постоянными дождями и тайфунами сахалинцу, который весь год не снимает верхней одежды в тоскливом ожидании лета. Мест­ная природа, чистый воздух, не по-осеннему тёплые дни и яркое солнце — всё это вызывает в нас восторженные чувства, кото­рые, однако, быстро угасают при виде голодных детей. Девоч­ку, стоявшую у плотины вместе с родителями, мы угостили жвачкой, конфетами и отдали всю мелочь, имевшуюся в карма­нах. Для неё несколько талов — несметное богатство. Взросло­му за такую плату пришлось бы работать целый месяц. Она долго махала худенькой рукой вслед уходящему автобусу.

Симпатичная стройная девушка-гид рассказывает нам о героизме народа, о заботе и руководящей роли партии в строи­тельстве этого гигантского сооружения. Красивые изящные де­вушки встречают нас у каждой достопримечательности, в каж­дом музее, у каждого памятника. Юные девушки в национальных платьях — дёгори — работают в сувенирных магазинах, рестора­нах, гостиницах. Все прекрасно поют и танцуют, говорят на двух-трёх языках. Складывается впечатление, что их собирают со всей Кореи. Среди прохожих таких не встретишь. Мои наблю­дения позволяют сделать вывод о том, что женщины   любой страны на севере красивее, чем на юге. Белая дуга плотины исчезает в сизой дымке горизонта. На отвесных серовато-си­них скалах непонятным образом прижились живописные пурпурно-жёлтые и зе­лёные островки деревьев. На берегу у подножия сопок приюти­лись опрятные белые домики. Райский уголок! В таких местах люди должны жить свободно, счастливо, красиво. С чувством восхищения и лёгкой грусти смотрю вокруг, стараясь запечат­леть в памяти каждую мелочь. Я знаю, что вижу это, наверное, в первый и последний раз…

В полдень вернулись в столицу. Вечером, по дороге в цирк, осмотрели Пхеньянское метро. Уютные, очень красивые станции с огромными тусклыми хрустальными люстрами, мраморными сте­нами и колоннами. Позолота, мрамор и хрусталь — неотъемле­мые элементы декора всех общественных зданий и сооруже­ний. Влившись в тоненький ручеёк пассажиров, по длинным эс­калаторам спустились к перронам. В маленьких вагончиках проехали до следующей станции и поднялись наверх, к ожидаю­щим нас автобусам.

Цирковое представление длилось почти два часа. Даже героико-патриотическая тематика большинства номеров не испор­тила общего впечатления. Жонглёры и эквилибристы, воздуш­ные гимнасты и клоуны в военной форме, развевающиеся крас­ные знамёна и бурно реагирующие зрители — всё создавало ат­мосферу праздника. Однако всё хорошее когда-нибудь кончается. У выхода, на тротуаре, мы увидели стайку худеньких, легко одетых де­тей. Семи — восьмилетние ребятишки жмутся друг к другу и неотрывно смотрят на нас так, как мы, наверное, смотрели бы на марсиан. Когда подъехавший автобус загородил их от выходящих после представления зрителей, они, осмелившись, откликнулись на наш зов и приблизились. Мы отдали им всё, что имелось съедобного в сумках и карманах. Не веря свое­му счастью, многократно поблагодарив, они быстро убежа­ли и, усевшись на корточки в тени кустов сквера, начали де­лить угощение между собой.

Дети в Корее удивительно приветливы, вежливы и скромны. Они постоянно чем-то заняты: собирают колоски, подметают улицы, маршируют с флагами, посещают музеи, с тяжелыми сумками или рюкзаками бредут с родителями по обочинам до­рог. На них, не по сезону легко одетых, невозможно смотреть без боли. При каждом удобном случае женщины отдавали де­тям всё, что могли. Когда закончились съестные припасы, они стали снимать с себя шарфы, шапочки, платки и никогда не жа­лели об этом. Наш гид очень старался не замечать нарушений предписанных правил, и мы были благодарны ему за это. При этом, встречая женщин и детей на дорогах, в десятках километров от жилья, мы ни разу не подвезли их. Тут гид был неумолим — не положено. Говорят, по утрам в провинциях, на обочинах или от­косах дорог находят детей и стариков, умерших от голода и пе­реохлаждения. В тёмное время суток не только они, но и впол­не здоровые взрослые люди стараются не ходить в одиночку, опасаясь случаев каннибализма. Но это слухи, а внешне всё красиво. Все довольны, все счастливы.

Нам до слез, до боли знакомо босоногое, голодное и всё равно счастливое детство, полное смутных надежд и ожида­ния чего-то волшебного, загадочного. Мечты о сказочных дворцах, изысканных манерах, красивой одежде и обязательно сытной и вкусной еде.

…Метрах в ста, за ветхими домиками и огородами с цветущей картошкой, проходила железная дорога. Нас не­удержимо влекло туда, и, несмотря на строгие запреты взрослых, мы тайком сбегали через колючую проволоку к пах­нущим смолой и мазутом шпалам. Приложив к горячему от солнца рельсу стриженую голову, я напряженно вслу­шивался в чёрную глубину металла, надеясь первым услы­шать гул приближающегося поезда. «Идёт!» — испуганно и радостно вскрикивал кто-то, и мы кубарем скатывались с насыпи. Ребята чуть постарше считали высшим шиком сидеть на рельсах до последнего мгновения, чтобы затем неспешным шагом сойти с насыпи. Как мы боялись за них, завидуя их смелости и отваге! Вскоре из-за поворота, на­тужно пыхтя, появлялся паровоз с длинной цепочкой то­варных вагонов и шлейфом густого чёрного дыма. С ужас­ным грохотом состав проносился мимо нас, а мы, оглушён­ные, снова кидались к рельсам слушать затихающие звуки уходящего поезда. По ночам из трубы паровоза вылетали ярко-красные снопы искр. Как-то осенью у соседей загорелся стог сена. На следующий день пришли строгие люди в мун­дирах и длинной металлической лентой измерили расстоя­ние от железной дороги до соседской изгороди. Корову пришлось сдать на мясокомбинат. Сено в то время нигде не продавалось, да и денег на его покупку, у соседей не было. Тетя Нина, обняв корову за шею, долго плакала. Вместе с ней плакала и корова. Я помню, как из её красивых глаз текли крупные слёзы.

Иногда паровоз тащил пассажирские вагоны. Из откры­тых окон доносились обрывки мелодий и разговоров, выг­лядывали красиво одетые пассажиры. Нам казалось, что это неземные существа из другой реальности. Изредка мы находили на насыпи красивые фантики. Однажды огром­ный усатый моряк бросил нам из тамбура целый кулёк с вкусными шоколадными конфетами. Каждому досталось  несколько штук. О, как мы были счастливы! В другой раз вылетевшая из окна бутылка разбила голову моему другу Саше, и его положили в городскую больницу. Через день мама купила каждому по жестяной баночке красивых разноцветных ле­денцов. Эти баночки потом долго служили нам битами для игры в классики…. Счастливое, беззаботное время…

 

О чём вздыхаешь, море,

лаская пенный берег?

Печальны крики чаек над волной.

О чём шумите, ели,

вершинами качая

в бездонном небе, высясь надо мной?

Печальное, постылое,

случайное, счастливое —

всё так сплелось, распутать не могу.

О чём вздыхаешь, милая,

чуть грустно улыбаясь,

смотрясь в костёр на стылом берегу?

 

                                                               ***

 

Вечером сидели с одним из переводчиков в своём номере на четырнадцатом этаже отеля «Чан Ван Сан». Пили приве­зённую из России водку и, закусывая копчёной горбушей и вет­чиной, говорили о жизни. Вспомнили, как из камеры хранения в аэропорту Владивостока у нашей бабушки пропало кое-что из вещей и солидный кусок копчёной грудинки, припасённый как раз для таких застолий. В Корее из номеров, оставляемых нами на несколько суток, ни у кого ничего не пропадало, даже если постояльцы забывали закрыть двери на замок. В России посто­янные кражи уже никого не удивляют. Может, это является неотъемле­мой частью нашего российского менталитета? Внешне осуждая воровство, мы, тем не менее, всегда готовы купить по низкой цене краденую вещь.

Нас вообще отличает снисходительное отноше­ние к ворам и пьяницам. Проступок, совершённый пьяным че­ловеком, сразу подлежит прощению. При этом сам виновник нис­колько не ощущает неловкости своего положения. Количество выпитой водки и совершённые якобы в беспамятстве действия являются предметом оживлённого обсуждения в коллективе и приравниваются к геройским поступкам. В новой России те ,кто наверху — «пилят бюджет», другие скупают за какие-то ваучеры государственное имущество, а остальные живут как могут. Одни на скудную, нищенскую зарплату, другие, по определению одного из юмористов, поворовывают. И ещё одна закономерность: как только понижается уровень жизни населения сразу, как по команде, телеэфир заполняют всевозможные ток-шоу, юмористы и конкурсы песен. Но самое страшное конечно это балет «Лебединое озеро».

В одиннадцатом часу вечера гости разошлись. Оказывает­ся, мы прекрасно понимаем друг друга. У нас много общих взгля­дов и никакой патетики, никакого ура-патриотизма. Хотя, навер­няка, этот переводчик работает в соответствующих органах. Где бы мы ни были, в гостиницах или на экскурсиях, вокруг нас всегда много сопровождающих: гиды, переводчики, водители и просто присутствующие. Иногда, кажется, что они прекрасно понимают, о чём мы говорим между собой по-русски. И сам я в разговорах с гидом вдруг начал произносить по-корейски такие фразы и слова, о существовании которых в моей памяти даже не подозревал. По крайней мере, большинство пояснений на эк­скурсиях понимаю без переводчика.

                                             МАВЗОЛЕЙ

  1. 10 .97 г.

С утра внеочередной пункт нашей программы — посещение мавзолея товарища Ким Ир Сена, вождя корейской революции.  Для нас, как объяснил гид, это большая честь и доверие.

На площади размером с приличный городской квартал размешен   комплекс монументальных зданий, вклю­чая бывший президентский дворец. Проехав через высокие кра­сивые ворота, охраняемые солдатами в парадной советской фор­ме, подъезжаем к длинной, облицованной мрамором галерее для стоянки трамваев и автобусов. Вокруг — скверы и фонтаны, а по периметру — широкий канал с водой. Только что было сол­нечно, вдруг резко стемнело, и разразился настоящий тропичес­кий ливень — в пяти шагах ничего не видно. Несмотря на раннее утро и проливной дождь, в очереди стоят сотни посетителей.

Посещаемость народом революционных памятников, музе­ев и кладбищ просто поразительна. Вся история страны сведе­на к тёмному дореволюционному прошлому и светлому настоя­щему: социализму, построенному под мудрым руководством партии. Монументы и памятники, воздвигнутые в честь рево­люции, возведены в ранг народных святынь. Всё, как было у нас, только с учетом особенностей восточного послушания и покорности судьбе. Но и у нас все ещё может вернуться. Все коммунистические святыни на месте и неприкосновенны.

Долго решался вопрос о допуске в мавзолей нашего Кости — молодого человека, приехавшего в Корею без выходного тём­ного костюма. В конце концов, все, кроме школьницы Вики, ко­торая не была допущена к святыне по возрастному цензу, выс­троились в колонну по три человека под крышей, так кстати, по­строенной галереи. Шум дождя заглушает наши разговоры и шарканье ног. Вслед за группой студентов мы спускаемся на эскалаторе куда-то вниз. Навстречу из мавзолея поднимаются военные. В небольшой комнате нас перестраивают в колонну по два человека, и движущийся тротуар — горизонтальный эска­латор — везёт нас по длинному, ярко освещенному тоннелю. По встречной полосе, разделённой от нас широким парапетом, едут рабочие и школьники старших классов. У некоторых женщин на глазах слёзы. Через поворот ещё один эскалатор. В очередном коридоре нас по одному пропускают через металлоискатель. За­тем на движущейся дорожке маленькие щёточки промывают посетителям подошвы. Это ещё не всё. В небольшом агрегате, снаружи похожем на контейнер, струёй воздуха с нас сдунули пыль, а потом пропустили через какое-то излучение.  Теперь  на эскалаторах поднимаемся наверх. Мрамор, золото, хрусталь. Сияние такое, что слепит глаза. Наконец, после получасовых блужданий в подземелье, останавливаемся перед каменны­ми с позолотой дверьми внутри бывшего президентского дворца, ныне мавзолея. Входим. В центре огромного зала на возвышении стоит прозрачный саркофаг с телом вождя. Чет­веро часовых по углам возвышения больше похожи на изва­яния. Звучит, как ни странно, знакомая чуть замедленная мелодия песни «Из-за острова на стрежень…», украшенная элементами восточной музыки.

Группами по пять человек подходим к саркофагу. По знаку сопровождающего останавливаемся у ног, кланяемся, перехо­дим налево, смотрим, снова кланяемся и переходим на другую сторону. Последний поклон. Из зала выходим через другие две­ри. Было ли там ещё что-то кроме саркофага — не помню. Го­ворят, что тело товарища Ким Ир Сена бальзамировали рос­сийские ученые из института им. В.И. Ленина. И здесь мы впе­реди «планеты всей». Действительно, Ким Ир Сен в саркофаге выглядит, если так можно сказать, «живее» часовых, стоящих вокруг него.

В смежном зале в стеклянных витринах сверкают сотни ор­денов, медалей и других наград, полученных великим вождем и учителем за свою долгую революционную жизнь более чем из ста стран. Знаки отличия и ордена Болгарии, Кубы, Германии, Польши — всех без исключения стран социалистического лагеря. Награды из Азии, Африки, Америки. По ним можно изучать политическую географию мира. Его заслуги перед народом и правительством СССР отмечены тремя орденами Ленина, двумя орденами Тру­дового Красного Знамени и десятками медалей. Разве  наши награды не признание нами заслуг вождя корейских коммунистов? Надо сказать, что орденами Ленина в Советском Союзе не разбрасывались, а тут целых три.

По бесконечным переходам возвращаемся назад. Из чёр­ных туч по чёрному асфальту хлещут чёрные плети дождя. Мол­чаливые, придавленные непогодой едем в гостиницу. После двух­часового отдыха спешно грузим баулы в ожидающие нас автобусы. Перед поездкой в го­род Анджу, для встречи с родственниками, мы совершаем пла­новую экскурсию в показательный детский сад, который зани­мает несколько этажей в восьмиэтажном здании одного из рай­онов столицы. В прихожей нам выдают безразмерные тапочки и, шлёпая ими как ластами, мы поднимаемся по ступенькам в классы. Интерьер учебных помещений, коридоров и залов пора­жает обилием ковровых дорожек, хрустальных люстр, картин и аквариумов. Макеты деревьев в натуральную величину. Плоды на них не отличишь от настоящих. Здесь дети изучают флору страны. Для изучения фауны представлены чучела чуть ли не всех животных и птиц, обитающих в Корее. И, конечно же, ма­кеты памятных революционных мест — по ним дети изучают развитие победоносного освободительного движения. Малыши, вытянувшись в струнку, тоненькими голосами чеканят памят­ные даты, показывают на макетах места стоянок революцион­ных отрядов. Также чётко и внятно они рассказывают о расте­ниях и животных, поют песни, прославляющие партию и её ве­ликого вождя. Всё как было у нас, в СССР: «Я Ленина не виде­ла, но я его люблю!».

В танцевальном зале дети, многократно отражаясь в больших зеркалах, демонстрируют чудеса хореографии и пластики. В концертном зале для нас демонстрируется целое представление. Юные шестилетние скрипачи, вокалисты, пианисты, вокальный ансам­бль, маленький хор, группа исполнителей на национальных ин­струментах могли бы украсить любое представление. Все выступали очень профессионально, а малень­кая ведущая покорила нас своей грацией, пластикой и непосред­ственностью. Любую выставку могли бы украсить произведе­ния юных художников. Сплошные гении и таланты, хотя нам сказали, что это обычные дети «простых» трудящихся столицы. Потом мы вместе с ними водили хороводы и даже приняли участие в небольших соревнованиях. Надолго запомнились сияющие, до­верчивые глаза и трогательные ладошки детей…

…Скоростная автострада, по которой одиноко бежит наш автобус, построена с учётом всех современных требований. Развязки в разных уровнях, разделительная полоса со свето­отражающей плёнкой на столбиках пикетов, эстакады, тон­нели, красивые мосты. Стрелка спидометра качается у от­метки сто двадцать километров в час. За окном проносятся жёлтые убранные рисовые поля, сады, многоцветные сопки и серые стены монолитных скал. Современная скоростная автострада, на которой нет машин…

В Северной Корее третий год неурожай. В прошедшие два года непрерывно шли дожди, и все посевы погубило наводне­ние. В этом году засуха. Каналы и реки обмелели. За лето дождь прошёл всего два раза. Гуманитарная помощь, поступающая из Китая, Японии и Таиланда, позволяет лишь не допустить мас­сового голода в стране. Об этом нас заранее предупредили и извинились за возможно скудный и непривычный рацион пита­ния. Вопреки ожиданиям, еды было вволю, правда, качество риса оставляло желать лучшего. Если нас, «туристов», корми­ли таким рисом, можно представить, чем питается население. Впрочем, нам не надо долго рассказывать о колхозно-кооперативных, социалистических трудностях. Мы сами родом оттуда.

…В ноябре 1953 года, нашу семью выселили из Южно-Сахалинска и отправили в колхоз. Шёл снег. Кроме одеж­ды, что была на нас, разрешили взять с собой два неболь­ших узла с одеялами и посудой, узелок с рисом и два ма­леньких фанерных чемодана. Всё, что родители не успели раздать соседям, осталось в пустом доме. Когда подъехал маленький трактор с тележкой, один на пять семей, мы уже сидели на узлах. Быстро закинули вещи, потом, потес­нив уже сидевших на узлах людей, разместились на тележ­ке сами. Так началась долгая одиссея нашей семьи. На пе­ревале бушевала метель, стало темнеть. Мужчины, ука­зывая дорогу, по двое бежали впереди трактора. Я, уку­танный во всевозможные платки, сквозь маленькую щёлоч­ку с интересом следил за блестящей стальной гусеницей и незаметно уснул. Проснулся уже на деревянных нарах, по­крытых слоем пушистой соломы.

Как мы не умерли с голоду в ту зиму, знают лишь Бог и мои родители. Мамины платья и отрезы, бережно сохра­нённые в заветном чемодане ещё с войны, отец обменял на несколько мешков картошки и бочку солёной горбуши. Тай­ком, ночами, преодолевая расстояние в шесть километров, перенёс он на себе продукты и спрятал их под полом. По­чти всю зиму мы ели картошку, перловую кашу и солёную рыбу. Но до весны все равно не хватило.

В конце декабря в наш колхоз на санях привезли полто­ра десятка семей спецпереселенцев с материка — украин­цев и русских. Мы боялись их и не ходили к ним. Через неде­лю к нам неожиданно зашла русская соседка и попросила маму не выбрасывать картофельные очистки. Мы подума­ли, что они привезли поросёнка и, удивившись их запасли­вости, всё рассказали отцу. Родители долго говорили между собой, а утром отец отнёс соседям полмешка картош­ки. Ещё полмешка отнёс украинцам. Через несколько дней страшный бородатый дед в огромных сапогах принёс нам буханку чёрного домашнего хлеба. Я не помню, чтобы до этого случая мы ели чёрный хлеб. Вот так вместе мы выживали. Ближе к весне картошку не чистили, варили в мундире. Наконец, сошёл снег. Появились дикоросы, рыба, дорога в соседнее село. Мы выжили….

Уже в сумерках, проехав город Хенсан, останавливаемся в оте­ле у небольшого пригородного посёлка с домами в чисто вос­точном архитектурном стиле. Наших женщин, изрядно измучен­ных отсутствием тепла в гостиничных номерах  столицы, очень обрадовали уютные тёплые комнаты. А вечером гид пригласил всех желающих на дискотеку. Дюжина искате­лей приключений села в маленький автобус, который тут же резво пом­чался по извилистой тёмной дороге. Через двадцать минут мы подъехали к шикарному отелю на окраине города. Высокое здание, сверху похожее на трёхлучевую звезду — одно из самых красивых в Северной Корее. Внутренняя отделка и убранство отеля на порядок выше интерьеров, виденных нами в Пхеньяне. В скоростных лифтах поднялись на восемнадцатый этаж и по изогнутому дугой коридору подошли к дверям ночного клуба. Входим в большой полутёмный зал с ярко освещенной стойкой бара. По периметру стоят невысокие столики с креслами, на подиуме музыкальный центр. В середине зала, под аккомпане­мент аккордеона поют и танцуют, а точнее, водят хороводы  группа парней и девушек. Происходящее в зале напо­минало наши «деревенские» посиделки.

… На окраине посёлка, у разрушенного деревянного здания, принадлежавшего когда-то воинской части, была ровная бетон­ная площадка, размером шесть на шесть метров, известная всем как «пятачок». С одной стороны площадки, возле чудом сохранившейся стены, лежали в беспорядке сваленные друг на дру­га бетонные блоки. С другой, смежной, росло несколько берёз и какие-то колючие кусты. На противоположной стороне про­стиралась так называемая «поляна», используемая жителями в утренние часы как место сбора коров. Чтобы ненароком не на­ступить на «мины» (коровьи лепёшки), ходить по поляне нужно было очень осторожно.

Летними вечерами, собираясь на «пятачке», молодёжь пела и танцевала. Нам, тринадцатилетним мальчишкам и девчонкам, доверяли разжигать и поддерживать около площадки большой костёр. Под аккомпанемент аккордеона и гитары наши девчон­ки вместе с «взрослыми» танцевали модный твист и выходя­щий из моды вальс-бостон.

Чуть позже уже все вместе водили хороводы, играли в «ру­чеек» и какие-то другие, уже позабытые мной игры. Иногда, под смех и крики возмущённых девушек, подвыпившие парни пели нецензурные, похабные частушки. Но чаще всего до поздней ночи на пятачке звучали тревожные, волнующие песни: «Там вдали за рекой…», «Я не знаю, где встретиться нам придётся с тобой. Глобус крутится-вертится…», «Сиреневый туман…». Наши звонкие голоса, украшенные гитарными аккордами и минорны­ми переливами аккордеона, улетали к домам, далёким сопкам, звёздам. Мы были искренними, наивными и восторженными…

                                                         

                                                              ***

Слегка разогревшись, попросили бармена включить музы­кальный центр и поискать современную музыку. Нашлись запи­си российских мелодий и даже ламбада. После вальса в нашем исполнении посетители потихонечку стали покидать дискотеку, а после ламбады в большом зале, кроме нас, осталось только несколько самых стойких отдыхающих. Пришлось извиниться перед ребятами за испорченный вечер. Познакомились, поси­дели вместе за столиками. Оказалось, что здесь отдыхает груп­па молодых передовиков из Пхеньяна, награждённых за удар­ный труд недельной поездкой по историческим и революционным местам. Девушки одеты в скромные платья, у ребят по­верх рубашек пиджаки или ветровки. На столах — слабенькая рисовая водка и пиво. Время пролетело незаметно. Было видно, что они как-то сочувственно относятся к нам, словно в их ду­шах есть нечто такое, чего у нас быть не может.

                                  ГОРА МОЯНСАН

  1. 10. 97 г.

 Шестой день в Корее начался осмотром экспозиции подар­ков, полученных от частных лиц, общественных организаций и правительственных делегаций великим руководителем Ким Чен Иром и его отцом, великим вождём Ким Ир Сеном. На берегу небольшой речушки, у подножья живописных гор, стоят два ог­ромных здания, которые разделены между собой большими зе­лёными газонами. Массивные двери из монолитных каменных плит, открываются легким нажатием руки. Великолепная внут­ренняя отделка, роскошные хрустальные люстры. Надев на обувь специальные чехлы из плотной ткани, мы с опаской скользим по свер­кающему белизной мраморному полу. В экспозиции подарков больше всего произведений живописи, скульптуры и прикладного искусства. Десятки сверкающих пузатыми бока­ми самоваров. Здесь и большие двухведерные и очень малень­кие, всего на одну кружку воды. Поражают воображение  укра­шенные тончайшей резьбой бивни моржей, слонов и даже ма­монта. Множество изделий из красного и черного дерева, морё­ного дуба, золота, стекла, хрусталя и коралла. Богатейшей па­литрой оттенков и нюансов в изделиях искусных мастеров мож­но любоваться часами. Среди даров — трёхметровые фарфо­ровые вазы, расписанные индийскими и китайскими мастера­ми, чеканка из Пакистана, сине-белая посуда из Гжели, японские ширмы из рисовой бумаги, нэцке, деревянная статуэтка жирафа из Южной Африки. Более сорока тысяч подарков, полу­ченных Ким Чен Иром из ста восьмидесяти стран мира. Его действительно почитали и уважали. Разве могут быть неискренними лидеры и народы ста восьмидесяти стран.  Интересно, были у Гитлера подарки от Советского правительства и делегаций и наоборот? На заре перестройки  мне на глаза попала заметка об именном маузере подаренном Гитлеру в 1935 году в Москве. Якобы вручал оружие сам Сталин.

От обилия экспонатов, сияния драгоценных камней, золота и хрус­таля, постепенно перестаёшь различать отдельные детали и вос­принимаешь всё, как сплошной фейерверк. На всеобщее обозрение выставлены все подарки, независи­мо от их художественной ценности и статуса дарящего: от пре­зидента до простого рабочего. Дмитрий Язов, последний ми­нистр обороны СССР, подарил сыну великого вождя золотую саблю с памятной скромной надписью «Вождю мирового пролетариата от Д. Язова», общество «Память» — огромный, в рост человека, двуручный меч, фракция КПРФ Госдумы России презентовала саблю в позолоченных ножнах с самоцветами. Меня поразило пристрастие наших политиков к холодному оружию. В книге отзывов лидер российских коммунистов написал: «У Вас пост­роено общество, к подобию которого мы стремились и стре­мимся все годы». Кто-то из руководства КПРФ подарил вели­кому руководителю Ким Чен Иру небольшой бронзовый бюст Ленина. Неужели эти бюсты ещё кто-то изготавливает или это из старых партийных запасов? Есть подарки от «Жириновцев» и от фракции «Наш дом — Россия».

В первом по порядку осмотра здании — дары Великому ру­ководителю Ким Чен Иру, во втором — экспозиция подарков Ве­ликому вождю Ким Ир Сену. Говорят, что при жизни вождя-отца, эти здания соединяла подземная галерея с эскалаторами. Однако нас перевозили на автобусе. Подарков у Великого вож­дя Ким Ир Сена почему-то меньше, чем у Великого сына. Рас­положение экспонатов совершенно идентичное.

В одном из залов стоит сам Ким Ир Сен в нату­ральную величину, поразительно, но как живой, будто только подошел. Чёрный костюм, белая сорочка, присталь­ный взгляд через большие роговые очки. Каждый волосок на руке как настоящий. Это подарок китайского народа к годовщине смерти Великого вождя. Местные женщины уходят из зала в слезах. Мы же ограничиваемся общим поклоном.

В уютном уголке леса, на берегу речушки, русло которой усеяно огромными валунами, нас ожидает обед. В маленьких жаровнях тлеют угли, вьётся сизый дымок. Официантки в крас­ных спортивных костюмах расстилают на земле длинные бе­лые скатерти, расставляют стаканы и тарелки с закусками. Тихо журчит вода, огибая  камни, ярко светит солнце. От разлапистых кедров на поляне длинные пятнистые тени. Выше по течению реки ещё дымок  и несколько человек у чёрной легковой ма­шины. Мы догадываемся, кто они… Поднимаем тосты за дружбу, за процветание стран. На жаровнях, исходя аппетитным запа­хом, готовится мясо. Поём разрешённые корейские песни, по­том переходим на русские. Под аккомпанемент импровизиро­ванного шумового оркестра из наполненных камешками буты­лок из-под пива и крышек от кастрюль с воодушевлением танцу­ют наши бабушки и семидесятилетние деды. В самый разгар веселья женщины заметили спрятавшихся за валунами трёх голодных мальчишек. Несмотря на запрет двух неизвестно от­куда появившихся военных, женщины умудрились передать де­тям свертки с едой. Настроение катастрофически падает.

Полчаса езды по хорошей дороге и мы у подножия горы Моянсан, вершину которой нам предстоит покорить. Тысяча де­вятьсот метров над уровнем моря, а от подножия всего полтора километра. Поднимаемся вдоль русла кристально чистой ре­чушки, и на каждом шагу нашему взору открываются нево­образимо красивые виды. Жёлто-красно-зелёно-оранжевым цветом мерцают листья деревьев и кустов. По синим скалам,  струится прозрачно-изум­рудная вода. Срываясь со скал, она расцветает у подножия водопада семи­цветной радугой. На нашем пути девять водопадов.  Пос­ледний девяностометровый водопад находится у самой верши­ны горы. На всём протяжении с десяток красиво обустроенных обзорных площадок и беседок. На крутых подъёмах в скале вырублены ступени, а на самых отвесных местах установлены металлические лестницы с перилами. Изо всех сил карабкаем­ся наверх. По качающимся канатным мостикам,  несколько раз  пересекаем речку, на четвереньках проползаем под нависшими над тро­пой громадными валунами. Задыхаясь от невыразимого восторга и недостатка воздуха в лёгких, мы постепенно приближаемся к вершине. Не всем под силу такая прогулка. До предпоследней беседки добирается всего двадцать человек. А на самую вер­шину к началу девятого водопада поднимается только двенад­цать. Последним приходит семидесяти шестилетний  дед. По местному преданию, тому, кто взойдёт на вершину горы, пред­стоит долгая жизнь. Хотелось бы верить!

С наслаждением искупались в холодном горном ручье. Вода настолько мягкая, что тело будто смазали кремом. Полчаса на отдых и начинается спуск. Оказывается, идти вниз по крутым склонам нисколько не легче, чем взбираться наверх. Все поте­рявшиеся уже в автобусе и аплодисментами встречают каждо­го спустившегося с горы. В отель возвратились в сумерках. После ужина засыпаю под торжественные мелодии о нынешнем вожде народа, Вели­ком Руководителе Ким Чен Ире. Наиболее употребляемые в песнях слова — это Тянгун (вождь) и Мансе (ура).

РАЗДЕЛЕННЫЕ СЕМЬИ

18.10.97 г.

От вчерашней усталости нет и следа. Проснувшись в седьмом часу утра, иду прогуляться по поселку. Не успел отойти от гостиницы на сто метров и приблизиться к первым постройкам, как услышал, — «Сонним! Сонним!», что означает – «гость»! Запыхавшийся человек в военной форме без знаков различия торопливо объясняет мне, что дальше идти нельзя. Запретная зона! Нельзя, так нельзя. Угощаю его сигаретой – не отказывается. Стоим — курим. При этом он все время пытается закрыть что-то своей тощей спиной. Что-то — состоит их приземистых зданий казарменного типа и марширующих на плацу солдат. Ну, этим-то как раз нас и не удивишь. На Сахалине почти в каждом посёлке воинские части, у нас пограничная зона! А к запретам на передвижение нас приучали с детства.

…Перед денежной реформой 1961 года мы жили в поселке Лиственничное Ново-Александровского района. Раз в три месяца мои родители, как лица «Без Гражданства» должны были регистрироваться в районном отделе милиции. Потом, по мере развития социалистической демократии, этот срок увеличили до шести месяцев, а впоследствии до одного года. В период расцвета развитого социализма регистрация корейцев, иностранцев других национальностей постоянно проживающих на Сахалине практически не было —  опять пограничная зона, производилась раз в два года, стала привычной и не воспринималась как ущемление прав. Поколение наших родителей, родившееся в оккупированной Японией Корее, было трудолюбивым,  покорным и законопослушным.

Неграмотный отец брал меня с собой в паспортный стол, чтобы заполнять анкеты. Сколько заполненных детским почерком листков убытия и прибытия хранится в архивах области, никому не ведомо. Существовали многочисленные типовые ответы, которых следовало придерживаться неукоснительно. В графе «откуда прибыл» полагалось писать: «Освобождён Советской Армией на Сахалине», а в графе «цель приезда» — «Прибыл на постоянное жительство».  Естественно, что родственников за границей у прибывших по вербовке и мобилизованных японцами на принудительные работы людей не было, иначе процедура регистрации усложнялась многократно. Через неделю паспорт с отметкой о регистрации выдавался на руки владельцу.

Абсурдность ситуации заключалась в том, что между поселком и районным центром находилось другое административное образование – город Южно-Сахалинск. На въезд в город требовалось специальное разрешение, за которым приходилось ехать в тот же районный центр по единственной дороге, проходящей через город, в который нельзя въезжать лицам «Без Гражданства» без специального разрешения. В то время граждан СССР среди корейцев почти не было, поэтому  «снятие» нарушителей паспортного режима с автобусов и поездов было обычным явлением. Хочешь отличиться по службе — проверь паспорт у любого взрослого корейца выходящего из автобуса на вокзале или иди на рынок, где поселковые женщины продают овощи и зелень. Надо сказать, что наш участковый милиционер был человеком по-своему добрым и никого понапрасну не тревожил. Время от времени какие-то люди собирали деньги среди жителей поселка на подарки милиционеру и председателю поссовета. Но были и другие, пунктуально соблюдающие закон и тогда штраф был неминуем. Спасало то, что для многих представителей закона все корейцы были на одно лицо. Поэтому, при необходимости, всегда можно было взять паспорт СССР на прокат. Запрет на передвижение сохранялся до конца девяностых годов…

                                                           

                                                                  ***

До завтрака брожу вокруг отеля по красивой гранитной набережной. Разноцветные сопки на том берегу, под ногами ярко-желтые листья сапрана, рыбак на надувной лодке поймал белую, большую рыбу и коротеньким веслом бьет ее по голове. У самых ног стрекочут черно-белые сороки. Свежесть осеннего утра и ласковые лучи солнца поднимают мое настроение.

В городе Анджу, куда мы отправляемся после завтрака, двенадцать человек из нашей группы встретятся сегодня со своими родственниками из близлежащих городов и сел. Бабушка в ожидании встречи с восьмидесятипятилетней матерью, кажется, похудела от волнения и  уже в который раз сверяет время по огромным настенным часам в вестибюле отеля. Со дня расставания прошло тридцать пять лет. Теперь ей самой уже шестьдесят пять.  Три года назад, ей приехавшей по такой же путевке в Северную Корею не разрешили встретиться с престарелой матерью из-за траура, объявленного в связи с кончиной Ким Ир Сена. Инфаркт, случившийся с ней,  и сложности с получением визы отложили встречу еще на долгие дни. Как увязываются встречи членов разрозненных семей с трауром, обычному уму не понять. Высокая политика и государственная необходимость — тайна за семью печатями. Правители всеми способами готовы оберегать чистоту помыслов своих граждан, что ради этой цели  контролируют каждое перемещение человека и каждое сказанное им слово.

Почти сто лет продолжается трагедия корейцев. В начале двадцатого века Япония аннексировала Корею на долгих тридцать пять лет. Сорок пять лет не могли встретиться с родными забытые всеми сахалинские корейцы.  В 1937 году депортированы российские корейцы, проживавшие на Дальнем Востоке с конца девятнадцатого века. Сто восемьдесят пять тысяч человек в холодном октябре погрузили в товарные вагоны и через всю Сибирь перевезли в заснеженные казахские степи. По сорок человек в вагонах, по три состава в сутки. Умерших складывали к стенам вагона, чтобы было теплее. Так мертвые спасали живых. На забытых пустынных полустанках остались торопливые безымянные могилы.

В 1945 году по решению СССР и США Корея была разделена на два государства по тридцать восьмой параллели. Разделили, провели роковую черту по горам и рекам, городам и поселкам, судьбам и душам людей.

                                Луна в облаках,

                                на сердце прозрачные тени.

                                Как будто бы только ко мне

                                осени время пришло…

 

                                                          ***

Минуя два контрольно-пропускных пункта, подъезжаем к маленькой пригородной гостинице, расположенной на невысоком холме. Группа нарядно одетых, по меркам страны, находящейся на полувоенном положении страны, людей  с волнением всматривается в окна подъезжающего автобуса. Все вокруг пронизано ощущением ожидания и какой-то тревоги. Открывается дверь. Приветственные возгласы, объятия, рыдания и вдруг – тишина. Молчат, нечего сказать, всматриваются друг в друга, сквозь морщины и годы ожидания узнавая родные черты. И только рука в руке – не разорвать.

Наша бабушка наконец-то встретила свою старенькую маму. Стоят, обнявшись. Обе хрупкие, сухонькие, очень похожие – не различить, лишь волосы у матери белее. Узнав историю жизни этой маленькой энергичной женщины, многие были бы потрясены.

В далекой провинции на юге корейского полуострова, в селении среди водопадов и отвесных скал, жила очаровательная девушка, дочь богатых родителей. Пришло время, и она без памяти влюбилась в стройного красивого юношу из бедной крестьянской семьи. Такие банальные, вечные истории случаются во все времена на всех континентах и никого ничему они не учат. Юноше нравилась девушка, но он был честолюбив, и были у него свои взгляды на эту жизнь. Любой другой на его месте, наверно, воспользовался бы представившейся возможностью спастись от нужды. Он же не хотел быть сытым слугой  в доме своей жены или бедным зятем в своем собственном. Красота и ум — страшное сочетание.

У богатых свои причуды. Родители девушки были уязвлены столь длительным непонятным и неприличным, на их взгляд, сопротивлением молодого человека. Капризы единственной дочери могут свести с ума любого отца. Желая счастья своей любимой дочери, родители вознамерились непременно поженить их. Втайне от нее они дали юноше деньги на дальнейшее образование и уговорили его жениться. После официальной церемонии и обильного застолья новоявленный муж внезапно исчез вместе с деньгами, а рыдающая жена, следуя строгим конфуцианским правилам того времени, перешла жить в убогую хижину свекра.

Не женой и не вдовой прожила она четыре года в тяжелом, непривычном крестьянском труде. Вернуться к родителям она не смела, такое опозорило бы их фамилию на тысячу ли. Братья, видя непомерные страдания сестры, решили найти и примерно наказать сбежавшего мужа, пребывающего по слухам где-то в Японии. Через два месяца упорных поисков им удалось обнаружить беглеца в Токио, где он заканчивал сове образование в высшей школе. Братья доставили сопротивлявшегося студента к жене, ожидавшей его в маленькой квартире на окраине японского города  и стали ждать ее скорого суда. Но женское сердце не подвластно разуму. Годы испытаний не прошли даром для супружеской четы. Взаимная любовь и страсть вспыхнули с такой силой, что теперь братьям приходилось буквально отрывать их друг от друга, чтобы  блудный муж мог сдать выпускные экзамены.

                       О. если б знать, когда любовь придет,

                       в ночи шаги ее прозрачные услышать,

                       глазами звезд в глаза ей заглянуть,

                       чтобы случайно мимо не пройти

                       в извечной суматохе бытия.

                       О, если б знать, себя бы не растратить,

                       заветные слова не расплескать.

                       О, если б знать…

 

                                                        

Через определенное природой время у них родилась дочь, которую в годовалом возрасте, в 1936 году, они привезли на Сахалин. Девочка росла, не зная нужды, прилежно посещала школу, играла с младшими братьями и сестрами, и неизвестно, как сложилась бы ее судьба, если бы не начавшаяся война. Каждому человеку и радость и горе даются в равной пропорции, а потом через призму времени  они так перемешиваются, что становятся неразличимы.

В один из летних дней, всех детей и женщин шахтерского поселка погрузили в открытые железнодорожные платформы и увезли в сторону Тойёхары – нынешнего Южно-Сахалинска. Погода была плохая, бомбардировщики не летали, и до Тойёхары семья добралась за сутки с небольшим без особых происшествий. Говорили, что несколькими днями раньше такой же состав с   беженцам с севера попал под обстрел Советской авиации. А ещё, знающие утверждали, что на подходе к городу русские высадили десант. Вот и верь после этого слухам и знающим людям. Северян размещали в привокзальной гостинице. Из-за нехватки мест несколько семей, в том числе оказались и родные нашей девочки, утром следующего дня отправили в товарном вагоне в Отомари- город Корсаков. Через полчаса после отправки состава вокзал бомбили и здание гостиницы было разрушено. Погибло много односельчан.  В Корсакове они опоздали на судно, которое должно было вывести их в Японию, но, как оказалось, и тут им повезло. Транспорт с беженцами на подходе к острову Хоккайдо потопила неизвестная подводная лодка. Ни одного человека в живых не осталось.

Через месяц нашелся ее отец. В поисках семьи  через порт Маока – ныне Холмск, он попал в Японию, а затем вернулся на Сахалин в Корсаков, чтобы продолжить поиски. Сойдя с трапа парохода, на первой же улице он встретил свою дочь. После капитуляции Японии, по разнарядке советских властей, семью отправили на жительство в Поронайский район. Надо ли описывать нужду послевоенных лет? Старшая дочь, наравне со взрослым стойко переносила все тяготы новой жизни. За два года настойчивая девочка экстерном закончила четыре класса корейской школы, мечтала стать врачом, но жизнь распорядилась по-своему.   Пришлось оставить школу и заняться домашним хозяйством, чтобы помочь родителям прокормить семью. В шестнадцатилетнем возрасте, по обычаям тех лет, девочку выдали замуж. Через год пропал без вести отец, работавший в одном из леспромхозов. Вся ответственность за судьбы детей легла на плечи жены и старшей дочери. Не имея возможности получить в СССР образование, сестра и трое братьев уедут в Северную Корею для продолжения учебы в университете имени Ким Ир Сена, через год вслед за детьми уедет мама.

На далекой островной земле она останется совсем одна  с парализованным мужем и тремя детьми на руках. Восемнадцать лет жизни посвятит она уходу за неподвижно лежащим больным человеком, всю свою молодость и зрелые женские годы. Годы ярости и страдания, отчаяния и смирения, ревности и жалости, ненависти и любви. Чтобы прокормить семью и поднять на ноги троих детей, маленькая хрупкая женщина  устроится на работу в строительную бригаду, успевая содержать хозяйство с огородом и всевозможной домашней живностью. От непосильной мужской работы страшно болели руки, и не разгибалась спина. Однажды она упала с наспех сколоченных лесов и попала в больницу.  Несовершеннолетние дети, старшему исполнилось тринадцать лет, носили ей передачи, присматривали за скотиной, варили себе еду, прилежно посещали школу.

Было все — одинокие холодные вечера, полные безысходного отчаяния, праздники с почетным грамотами  и красивым словами. Но не они придавали ей силы. На этой земле держало ее неодолимое стремление вырастить детей, спасти мужа и увидеть маму. Какие душевные силы позволили ей совершить этот подвиг? Спросите у нее. «Что тут особенного, все так живут»,- ответит она. Даже сейчас в преклонном возрасте она работает, чтобы помочь братьям и сестре, живущим в Корее. Сегодня сбывается ее мечта. Через тридцать пять лет она встречается со своей мамой, и только четыре часа им отпущено на эту встречу…

                                                                     ***

Уже в который раз нас приглашают в автобус. Медленно отъезжаем, оставив их, бесконечно счастливых и несчастных, на маленьком пятачке земли посреди огромного мира. За отдельную плату им предоставят одноместный номер, где они, наконец, останутся наедине.  Шестидесятипятилетняя дочь накинет на маму заранее купленную, бережно сохраненную теплую куртку и пуховый платок. Забыв обо всем на свете, держась одной рукой за сморщенную, сухую руку матери, она станет что-то искать в баулах, наконец, достанет тщательно сложенные среди белья несколько стодолларовых купюр и разложит их в мамины карманы, чтобы при случайном обыске не забрали все сразу. Вся белая и, как ребенок, маленькая мама со счастливыми слезами на глазах терпеливо примерит все обновы, изредка интересуясь ценами и по-детски удивляясь результатам каких-то своих нехитрых подсчетов. Она старательно попробует все, чем будет угощать ее дочь, десятки раз переспрашивая о здоровье внуков. За полчаса они расскажут друг другу о себе, об общих знакомых и бывших соседях с ужасом осознавая, что говорить-то,  в сущности, не о чём.  Все известно без слов.  И заплачет дочь, припав к руке матери, а старая мать, почти невесомой рукой лаская её поседевшие волосы, будет отрешенно вглядываться в какую-то неодолимую, одной ей известную даль.  Так и выйдут они, заплаканные, взявшись за руки, из стеклянных дверей гостиницы и молча шагнут навстречу, как окажется потом, вечной разлуке…

                    Огромен мир,

                    Но нет нигде земли,

                    Где встретиться могли бы

                    Мать и дочь…

                    Быть может – в небесах

                    Всё по иному…

 

                                                              ***

После невыносимо тяжелых мук прощания родственники из Кореи, спрятав в заранее вшитые в белье тайные карманчики полученные на проживание деньги и, унося с собой тяжелые баулы с подарками, с чувством непонятного облегчения, разъедутся по домам. На этот раз повезло. Не подвергая строгому досмотру, им разрешили доехать вместе с родными до самой магистрали, минуя контрольно-пропускные пункты.

Долго махала мать вслед автобусу, навсегда увозящему от неё седую дочь. Ровный гул двигателя автобуса прерывается всхлипами и тяжелыми вздохами. Неужели уже все прошло. А не приснилась ли встреча?

                              Вечность смотрит в окно

                              серебристыми льдинками звезд…

                              Все смешалось во мне,

                              то ли сон, то ли явь – не пойму.

                              Может, прожил я жизнь, 

                              или жизнь лишь пригрезилась мне…

                              Серебристой звездой

                              на холодном  окне…

 

                                                ***

В Северной Корее – оттепель, слабый ветерок перемен. Они появляются, как маленькие зеленые ростки на растрескавшейся бетонной дороге, ведущей к старым, забытым казармам. Может с годами, вырастут здесь красивые деревья, а, может завтра, безжалостный каток раздавит эти слабые всходы. И тогда оживут казармы, и снова день и ночь будут маршировать по дороге колонны революционных солдат.

Впервые за десятилетнюю историю посещения Северной Кореи в страну приехала столь многочисленная группа Сахалинских корейцев, вызывающая откровенное внимание населения. Впервые были удовлетворены все просьбы о встречах.  Двое из нашей группы, к которым по разным причинам не приехали родственники, смогли остаться в Пхеньяне еще на  неделю. Если родственники жили в городах, где останавливалась наша группа, время встречи не ограничивалось, и несколько человек, с негласного попустительства сопровождающих и местных властей,  смогли погостить у  них дома. Впервые разрешен «свободный доступ»  граждан в гостиницы. Впервые, в любое свободное время, туристы могли гулять по улицам без сопровождающих.

В городах и поселках открываются рынки, изредка на улицах встречаются  киоски и торговые палатки. В магазинах – пусть пока валютных – на витринах появились товары. Появились бойкие молодые люди, скупающие талы – инвалютные воны. В городах, довольно часто, встречаются машины западного производства. Как сказал в частной беседе один из гидов, в Корее изучают опыт китайской «перестройки». У них с Китаем давно сложились «особые отношения». Местные жители, имеющие там родственников, могут почти свободно посещать их по частным визам, тогда как на аналогичную поездку в Россию установлен пятидесятилетний возрастной ценз.

Сегодня день свободный от экскурсий. Все разбрелись по Пхеньянским магазинам в поисках сувениров и подарков. Магазины в столице  народно-демократической Кореи самые что ни на есть социалистические: скучные прилавки, длинные очереди в кассу и неторопливые, вальяжные продавцы.

Вечерний отдых сводится к просмотру в  гостиничном кинотеатре документального фильма о трудовых буднях героического народа, строящего социализм под мудрым руководством вождя и его сына, великого руководителя Ким Чен Ира.

Вот что совсем недавно сказал Великий руководитель Ким Чен Ир – «И верноподданный,  и лжеверный — они оба рядышком с тобою… Верноподданному и лжеверному не жить под одной крышей и не питаться из одного котла… Рот у верноподданного в душе, а душа у лжеверного на кончике языка.»( Брошюра Маяк на русском языке за 1997 год.) Особенно нас озадачило последнее предложение. Должен ли верноподданный вкушать телесную пищу и может ли душа уместиться на кончике языка. Сомнения развеял гид снисходительно разъяснивший, что всякий, думающий прежде всего о своем желудке является лжеверным и это  их отличительный признак. Тогда как верноподданный сыт пищей духовной и не продает себя за чашку риса коварным капиталистам, вот почему у него рот в душе. Восток штука тонкая – рот в душе, но душа на кончике языка.

Читаю доклад ко дню рождения Ким Ир сена: -« Рождение Великого вождя Ким Ир Сена явилось большим счастьем, принесшим зарю возрождения страны и национального процветания на утонутую во тьму (орфография сохранена) землю Родины, озарившим путь человечества к самостоятельности… Великий отец нации, встреченный корейским народом в многотысячной истории страны, выдающийся руководитель эпохи самостоятельности и вождь-старейшина мировой революции, общепризнанный человечеством.»  Прочитать весь труд не смог — ностальгия одолела.

В текущем году отметить столь памятную для всего прогрессивного человечества дату, как быстро восстанавливается во мне высокий слог партийных документов, на фестиваль «Пхеньянская весна» (читай – на день рождения вождя) прибыли делегации почти ста стран. Особенно порадовали столичных жителей выступления творческих коллективов из России, Украины и Белоруссии. Оглушительный успех имел украинский хор, исполнивший в сопровождении симфонического оркестра революционные корейские песни и песни, прославляющие гений вождя на языке его народа.

ПХЕНЬЯН-ВОНСАН

  1. 10. 97 г.

В центре Пхеньяна, у гранитных ступеней набережной реки Потхон, среди фонтанов и скверов с геометрически вычерчен­ными формами, высится гигантский 150 метровый шпиль, увенчанный двадцатиметровым каменным факелом. Это монумент идей Чучхе, идеи ре­волюционного преобразования Кореи. «Философия чучхе, обращая основное внимание на человека, дала новый взгляд на мир, выработала отношение и подход к миру, ставя человека в центр внимания. Именно в этом состоит главная особенность философии чучхе как современного революционного мировоззрения», — цитата из книги Ким Чен Ира «Об идеях чучхе».  Наконец-то все стало  понятно. Недаром открытие монумента было приурочено к шестидесятилетию товарища Ким Ир Сена.

Шпиль является одновременно и смотровой башней. Слово «Чучхе» отсвечивает золотом. Основание монумента, возле массивных каменных дверей, облицовано разноцветными мраморными плитками, на которых выгравированы золочёные надписи. Белая с голубыми прожилками плитка прибыла из Си­бири. Красно-белая плитка прислана чилийским народом ещё в бытность Сальвадора Альенде. Плитки из Грузии, Армении, Египта, Германии, Венгрии, Пакистана — всего из ста четырёх стран мира. После краткой лекции об истории создания мону­мента на скоростном лифте поднялись на круговую обзорную площадку, находящуюся на высоте 150 метров. Это самая вы­сокая точка города. Отсюда видна вся столица от охватываю­щих её полукольцом невысоких сопок до полей и лесных масси­вов на другой стороне горизонта.

 Нашли глазами «нашу» гостиницу, рядом ледовый дворец спорта, потом  идет здание цирка с сияющим куполом, ещё дальше, за городом, на возвышенности Тесонсанское мемориальное клад­бище революционеров. За рекой в сиянии струй двухсот пятидесятиметровых фонтанов, бьющих из середины реки, стоит на­родный дворец образования, правее — целый комплекс зданий в восточном стиле. У пирса замерли разноцветные прогулочные катера и лодки. Немного в стороне уникальное произведение архитектуры — крытый футбольный стадион. Пирамидой воз­вышается над городом гостиница  Рюгён в сто пять этажей, самое высокое здание в Азии на этот момент. Правда, недостроенное.

 Ещё одно приметное сооружение — ко­пия нашего Дворца съездов в Москве. Монумент Чхонлима — взмывающий в небо крылатый конь, а чуть правее — памятник в честь основания Трудовой партии Кореи, следующий пункт на­шей утренней программы. Налюбовавшись окрестностями, ми­нут сорок простояли на довольно свежем утреннем ветру. Из-за отключения электроэнергии лифт не работал.

Перед смотровой вышкой 30-метровая скульптурная группа: рабочий с молотом, крестьянка с серпом и интеллигент с кистью. Перекрещивающиеся молот, серп и кисть являются эмблемой Трудовой партии Кореи. Три огромные вздымающиеся руки на каменном диске ди­аметром двадцать и высотой два метра, опоясанные широкой бетонной лентой с надписями и барельефами, и есть мо­нумент в честь основания  партии. Руки, держа­щие маленькую косу, молот и кисть, по замыслу создателей па­мятника, олицетворяют собой единство рабочих, крестьян и ин­теллигенции. Замкнутое вокруг них кольцо — это забота партии о сплочении народа. В отличие от учения Ленина, где интелли­генция является лишь прослойкой, в учении Ким Ир Сена она выступает как отдельный, самостоятельный субъект революционного процесса. Всё остальное — на ваше усмотре­ние. Несмотря на воскресный день, а может благодаря ему, осмотреть памятник при­шли сотни людей. Художественная ценность монументального ансамбля, на мой взгляд, близка к нулю, но, видимо, так сильны партийные чувства у народа…

Совершенно очевидно, что вся современная история Кореи, как было и у нас, сводится к истории развития партии. Партий­ные съезды воспринимаются корейцами как исторические вехи.

…Исторические семнадцатый, двадцатый, двадцать второй съезды КПСС, отчётные доклады, неуклонное повышение жиз­ненного уровня, укрепление социалистической демократии, аг­рарный вопрос… Я помнил наизусть даты проведения съез­дов и принятые на них решения. «Нынешнее поколение со­ветских людей будет жить при коммунизме!». К такому-то году бесплатный проезд, бесплатный хлеб, спички. К двух­тысячному году полностью решить в СССР жилищную про­блему — это уже из программы М. Горбачева. Жизнь оказа­лась сложнее всех партийных решений и не пошла по указан­ному съездами курсу…

 

                                                             ***

В полдень мы уже на пути к Вонсану, крупному портовому городу на берегу Японского, или, как здесь считают, Восточно­го моря. Пять часов езды от столицы с двухчасовым отдыхом в придорожном мотеле. Кроме красивого пейзажа, вокруг нет ничего интересного. За зданием мотеля работает шумный кол­лектив молодых людей. По всей видимости, проходит очередной про­летарский субботник. Девушки носят длинные тяжёлые пучки ржавой, погнутой арматурной стали. Юноши кувалдами прида­ют прутьям нужную конфигурацию, затем закладывают их в опалубку и заливают бетоном, который замешивается тут же на листе железа. Постепенно к работающей группе подошли чуть ли не все туристы. Некоторые энтузиасты, взяв кувалды, пытаются поработать молотобойцами. Наши попытки общения с корейской молодёжью прервал мужчина в военном кителе, удаливший нас с площадки под предлогом соблюдения правил техники безопасности.

Впервые за десять дней пребывания в Корее мы увидели собаку. Возле красивой будки, охраняемой строгим человеком в военном кителе, сидел на цепи откормленный пёс-боксёр. Ещё одну собаку повстречали в Вонсане. Худая чёрная дворняжка, чуть пошатываясь, брела по тротуару по своим собачьим де­лам. Кроме того, ещё десятка три откормленных псов резви­лось в вольерах столичного зоопарка. Самое удивительное, что посетителей возле собак было ничуть не меньше, чем у клеток с медведями или бегемотами. Последняя здешняя достопри­мечательность — пчелиные улья на террасе отвесной скалы, выдолбленные из целой колоды и накрытые остроконечными соломенными крышами.

В сувенирном магазинчике, на втором этаже мотеля, торго­вали сушёным кальмаром, ампулами с медвежьей желчью, пивом и «змеиной» водкой. В прозрачном кубе, в чуть желтова­том растворе спирта причудливо колышутся изогнутые почти полуметровые змеи. С торцевой стороны куба небольшой кра­ник. Целебные свойства этого традиционного восточного на­питка известны с давних времён. Змеи, медвежья желчь, пан­ты, порошки из когтей и костей тигра, сушёный трепанг — вот перечень ингредиентов, наиболее часто используемых при из­готовлении лекарств. До этого столетия большим спросом пользовались лекарства с добавлением порошка из нефрита. Целебные свойства этого камня известны на востоке каждому.

Наконец наш вынужденный отдых, вызванный ремонтом од­ного из тоннелей, подошёл к концу. Ровная асфальтированная дорога, плавно огибая сопки, проходит через десяток тоннелей и бесчисленное количество мостов. Неповторимую гармонию создают отвесные стального цвета скалы с островками клёнов и кед­ров, глубокие каньоны с извилистыми ленточками бурлящих речек и старинная мелодия «Ариран», льющаяся из динамиков автобуса. В памяти сразу же всплывают старинные офорты корейских художников.

Вот, наконец, и цель нашего сегодняшнего путешествия – весь в зелени портовый город Вонсан на берегу лазурного залива. К гостинице подъехали  в сумерках. Наш ав­тобус сразу  окружили взволнованные, заждавшиеся родственники. Большой галдящей толпой вваливаемся из темноты в чуть освещенный вестибюль. После шумных приветствий, слёз и объя­тий собравшиеся разбились на небольшие группы и потекли между ними задушевные разговоры: кто-то умер, не дождав­шись встречи, кто-то женился. Вспоминали годы совместной жизни на Сахалине, знакомились заочно по письмам и фотокарточкам, приготовленных специально для этого случая,  с внуками и пле­мянниками. Радостные, печальные, трогательные, незабывае­мые встречи. Без них впечатления о Корее были бы неверными и неполными.

Через час, выстояв длинную очередь к лифту, оказываемся в своем номере. Ужинать спустилось человек пятнадцать, все остальные сидят в комнатах с родными. Купив в баре местную водку и сладости, мы поднимаемся в гости к бабушке и застаём её  сияющей от счастья. У неё в номере гостят брат и сестра со своими детьми. «Дети» — это три очаровательные девушки, двадцати, восемнадцати и че­тырнадцати лет. Они просто покорили нас своей непосредствен­ностью, наивностью и чистотой помыслов. Самая младшая из сестёр красивым завораживающим голосом исполнила несколько песен. После окончания школы она собирается в армию, чтобы потом, если повезёт, попасть на эстраду. Другого пути, видимо, нет. Старшие работают вместе с отцом, получая ежемесячно сто сорок местных вон на двоих. Для сведения: килограмм риса на рынке стоит пятьдесят вон.

Два вечера в Вонсане мы  общались с девушками; гуляли вокруг гостиницы ходили в бар — место, недоступное для них ранее, разговаривали и сме­ялись над моим произношением. За ограду выходить нам запретили. Платья и костюмы, привезён­ные моей женой, оказались девочкам впору. Они, счастливые, без конца примеряли их, вернувшись ночью домой  после  первой встречи с нами. Юность прекрасна тем, что предстоящие за­боты её нисколько не волнуют. Как ни странно, в тяжелейших условиях, дети растут  добрыми и любознательными. Им неведомы обычные детские развлечения. Они не смотрят те­левизор, не ходят на дискотеки. В шесть часов вечера, экономя электроэнергию, свечи и дефицитный керосин, все ужинают и ложатся спать. Их — таких трогательно-наивных и приветли­вых, живущих на грани выживания и не понимающих этого, ли­шённых даже маленьких благ цивилизации, — жалко до слёз. Так хотелось увезти хотя бы одну из них к двум нашим девочкам домой на Сахалин, чтобы как-то устроить её судьбу. Но это, к сожалению, невозможно.

В течение месяца они считали дни до приезда тети из России. Дело даже не в двух-трёх сотнях пода­ренных долларов, на которые можно будет питаться целый год. На всю жизнь им запомнится общение с людьми из другой стра­ны. Дома, долгими вечерами, дети будут смаковать подробнос­ти этой встречи. В школе они сразу окажутся в центре внимания, и им будут страшно завидовать. На второй день девочки с гордостью угощали нас хурмой и лепёшками из риса, который привезла им тётя. В семидесятые годы мы, будучи школьника­ми, точно так же ждали приезда родственников из Японии.

Это был визит одной из первых неофициальных делега­ций, в состав которой вошли   японцы, чьи род­ственники жили на Сахалине. Официальная версия трехдневно­го пребывания  — посещение могил в родительский день. О приезде в составе делегации своей младшей сестры мама узнала из передачи Токийского радио.

С самого утра к гостинице «Сахалин» стали собираться ме­стные японцы и корейцы, желающие передать письма родным и хоть что-то узнать об их судьбе. Автобус с делегацией где-то задержался. Как оказалось потом, они совершили незапланированную поездку на  турбазу «Горный  Воздух» чтобы дать возможность милиции «навести порядок» вокруг гостиницы. Из вестибюля гостиницы нас попросили выйти и  никого больше туда не пропускали. Когда перед зданием  собралось человек пятьдесят, подъехали  милиционеры и попросили всех разой­тись, чтобы освободить тротуар для движения пешеходов, ко­торых, кстати, в этот час не было вообще. Потом они начали проверку документов, и напуганные люди, многие приехали из близлежащих городов и поселков, не оформив разрешения на въезд в областной центр, перешли на другую сторону улицы Ленина. Но и там нас попросили не собираться большими группами, и мы по два-три человека, встали вдоль улицы с интервалом несколько метров, старательно изображая беспечных зевак. Несколько смельчаков спряталось за торцевой стеной гостиницы, и время от времени кто-либо из них осторожно выг­лядывал из-за угла.

Уже ближе к обеду подъехал большой новенький автобус. Мама, быстро перебежав дорогу, в одном из его окон увидела младшую сестру. Прикладывая ладони к стеклу, они что-то кри­чали друг другу, но в общем шуме ничего нельзя было услы­шать. Милиционеры и дружинники, выстроившись в две шерен­ги, создали живой коридор, по которому японцы проходили в ве­стибюль. По пути многие успевали сказать несколько слов сво­им родным. Чуть позже из гостиницы вышел человек, который попросил всех разойтись по домам и не мешать работе иност­ранной делегации.  

Мы с мамой знали расписанную по минутам программу их поездки. Успев до оцепления пройти на городское кладбище, мы спрятались за густыми кустами малины. Там, возле захороне­ний японских граждан, после двадцатилетней разлуки,  ук­радкой,  моя мама встретилась со своей младшей сестрой. Целый час они сто­яли, обнявшись, и плакали, вытирая слёзы мокрыми платками. Разговаривая о чём-то друг с другом, они время от времени хлопали меня по плечу и прижимали к себе. Элегантно одетый человек, поговорив немного с представительным японцем, не стал нас тревожить. Хорошие люди есть везде. На следующий день, вечером, нас пропустили в гостиницу, и мама смогла по­быть со своей сестрой ещё целых два часа. Как мало нужно человеку чтобы стать счастливым.  Два часа свидания после двадцатилетней разлуки…

 

                                                                ***

Судьба раскидала корейцев по всей планете. До сих пор разлучены дети и родители, братья и сестры. Никак не могут они найти друг друга в этом странном мире. Холодная война, «железный занавес», «санитарные кордоны», а теперь и эконо­мические проблемы неодолимой преградой стоят перед ними. Кто и на каком основании так распорядился их судьбой. Пожилые люди, уехавшие в Республику Корея и Японию, име­ют возможность раз в год посетить сахалинских друзей и род­ных на выплачиваемые Кореей минимальные пенсии. Нашим старикам пенсий, заработанных в России, не хватает даже на пропитание. Из всех стран только Япония, не признавая своей вины,  в виде гуманитарной помощи финансирует возврат в Корею насильно увезённых ее граждан. Рос­сия, признавая исключительную роль в становлении островной экономики уезжающего поколения своих граждан-пенсионеров, отнеслась ко всему с восточной отрешённостью и равнодуши­ем. Корея за японские деньги радушно принимает своих соста­рившихся «блудных» детей, поселяя их в приюты для престаре­лых. Неужели приюты при церквях, бесплатный билет на само­лёт до Сеула и казарменная жизнь вдали от внуков — это всё, что заслужили наши старики. Неужели это и есть долгождан­ное возвращение на Родину?

                                     КЫМГАНСАН

  1. 10. 97 г.

Восход солнца встречаю на балконе. Аккуратные белые до­мики среди высоких зелёных деревьев. Редкие прохожие, пус­тые причалы, два-три рыболовецких судна, пограничный катер и огромное малиновое солнце, поднимающееся из тяжёлой гла­ди тёмного моря.

Сегодня у нас долгожданная поездка на Кымгансан — Алмазные горы, зна­менитый своей неповторимой красотой на всю Азию горный массив, находящийся в пятиде­сяти километрах к югу от города Вонсана. На небольшом полу­станке в одном из пригородных посёлков, в автобус садится специально приглашённая девушка-гид и до самого подножия одной из гор рассказывает нам ле­генды о Кымгансане, о рождении песни «Доради» и сама поёт необыкновенно красивые, старинные песни. На одной из остановок любители сувениров приобрели трости из красного дерева с набалдашником в виде головы змеи. Обогащенные опытом восхождения на гору Меонсан, многие сразу расположились у подножия на отдых, а мы, человек пятнадцать энтузиастов, двинулись по извилистой тро­пе к вершине. Благо, гора оказалась намного ниже — всего ты­сяча пятьсот метров.

Бодро шагаем по широкой, местами бетонированной тропинке. Ме­таллические мостики, каскад водопадов, красивые беседки и обзорные площадки. За час, до последнего семидесятиметро­вого водопада, без особых усилий добралось семь человек, вклю­чая корреспондента одного из столичных журналов, который сопровождал нас по всей стране. Самые отчаянные искупались в маленькой заводи у водопада и теперь, согласно древней легенде, им теперь предстоит долгая, до ста лет, жизнь. Кто бы возражал! Примечательно, что почти все корейские легенды завершаются счастливым концом, предрекают долголетие и здоровье или содержат некую мораль. Вода в речке ледяная. Получаешь неописуемое наслаждение, когда по мокрым сколь­зким камням торопливо выползаешь на берег и чувствуешь, как не по-осеннему жаркое солнце согревает тело. Ощущение на­столько необычное, что мы решили окунуться в воду ещё раз. Быстро обсохнув на гладких теплых валунах, покурили в бесед­ке и неторопливо спустились вниз к ожидающему нас автобусу. Вот ещё одна «дурная» привычка, объединяющая корейцев с русскими – всякое дело начинать и заканчивать перекуром. Другая —  это отношение к спиртному. В Корее пьют « и в радости и в горе», по поводу и без повода.

Прощай, Кымгансан — драгоценная жемчужина, сверкаю­щий бриллиант в ожерелье гор, овеянный легендами символ Кореи. О тебе сложены сотни песен, написаны тысячи картин. Каждый человек, шаг за шагом поднимаясь к твоей вершине, очищается от всего будничного, серого, вспоминает самых до­рогих сердцу людей, самые счастливые мгновения жизни. Тебя нельзя покорить. По твоим тропам нужно идти и созерцать. Самое сильное потрясение — это старик в беседке, всю жизнь пишущий один и тот же горный пейзаж с водопадом. Предлагая свои картины, он говорил: «Посмотрите, они все такие разные». Сколько мудрости в его словах. Природа постаралась собрать здесь всё самое красивое, и каждый найдет в этих местах уго­лок, похожий на заветное место своей Родины. Видимо, прав был отец, когда много лет назад, видя наш детский восторг от сахалинской природы, говорил: «Вы еще не видели Кымгансан». После восхождения на вершину, в роскошном загородном ре­сторане на берегу изумительно красивой лагуны, нас ожидает праздничный обед. О сваи нависшего над водой белокаменного здания чуть слышно бьётся волна.   Причудливо мерцают на песке чёрные тени от прибрежных скал. У маленького острова, посреди лагуны, в серебристо-голубой воде замерли разноцвет­ные катера. Вдали скользит красно-белый парус. Сотнями бли­ков отражается на лепном потолке яркое солнце. Под старин­ные национальные мелодии подают деликатесы: говядина, пти­ца, устрицы в соусе. Всё кладётся на решётки специальной жа­ровни, и каждый сам готовит себе лакомство. Юные официант­ки, порхая по залу, разносят водку, пиво, фрукты. Они вместе с нами поют и танцуют. Через три часа, сытые и утомлённые, отблагодарив сувенирами обслуживающий персонал, возвраща­емся в Вонсан. От ужина почти все отказались. Довольная бабушка угощает нас приторно-сладкой хурмой и рассказывает древнюю корейскую легенду.

…В стародавние времена в глухих горных провинциях Кореи соблюдался жестокий обычай, обусловленный суро­выми реалиями полуголодного существования. Престарелых, немощных родителей, после совершения специального обряда, чаще всего по исполнению шестидесятилетнего возраста,  сыновья уносили далеко от селения к священной горе и оставляли их там, на верную гибель. Нарушившего этот обычай ожидала смертная казнь.

Староста небольшой деревни, у которого отец сам ушёл к священной горе, никак не мог решиться отнести туда свою мать. За несколько ночей, скрываясь от односельчан, он выдолбил в скале под домом большой погреб. После со­вершения обряда провожания, когда все разошлись по до­мам, он спрятал мать в этом погребе, где она прожила несколь­ко лет, лишь изредка по ночам тайком выбираясь на улицу.

Однажды пришла беда. Свирепый, могучий царь сосед­ней страны пригрозил захватить провинцию и истребить всех её жителей. Чтобы отвратить беду, нужно было решить задачу, заданную коварным соседом: из двух кобылиц, связанных родственными узами и похожих друг на дру­га, как две капли воды, нужно было определить старшую. Шло время, но никто в провинции не мог помочь своему правителю. В один из последних дней пришел во дворец староста отдалённой деревни и сказал: «Вели загнать лоша­дей в конюшню, где только одни ясли, и через день пусть им дадут овса. Лошадь, которая будет подталкивать овёс  другой и, фыркая, подолгу смотреть на соседку, и есть старшая, потому что она мать, а любая мать старается накормить своё дитя». Правитель последовал совету и спас провинцию от разорения. Прославляя на весь свет мудростъ старосты, правитель долго не отпускал его домой, предлагая поместья и должности при дворе. В конце концов, староста вы­нужден был признаться, что дома в подвале умирает от голода его престарелая мать, которая и подсказала реше­ние задачи.

Правитель, увидев седую женщину, спасшую его жизнь и честь, поклонился ей в ноги. С тех пор в этой провинции  никогда больше не уносили старых людей к священной горе. Их опыт и муд­рость привели к процветанию, а сами старики были окружены почётом и уважением.

 

Пока родители живы, их почитай и помни,

сожалений посмертных слушать они не могут.

Оплакав их, не оплатишь неоплаченный долг.

              (Чхон Чхоль, перевод А. Жовтиса)

Р Ы Н О К

  1. 10. 97 г.

В Пхеньяне, на следующий день, маленькой, в пять человек, группой под началом неутомимой бабушки направляемся на поиски центрального столичного рынка. Без посещения рынка ни одна поездка в другую страну не может считаться полностью завершенной. Подземные переходы, редкие, похожие как близнецы безликие магазины, шустрые, неопределенного возраста старушки с клетчатыми дерматиновыми сумками и молодые люди, с быстро бегающими глазами  и шёпотом предлагающие поменять валюту. Стоящие возле них милиционеры отрешенно смотрят вдаль, стараясь ничего не замечать.

Прохожих на тротуарах все больше и больше: женщины с тяжелыми узлами на головах, велосипедисты с громадными корзинами на рамах чахлых велосипедов, художник с кипой пейзажей в простеньких деревянных рамках, группами люди в военной форме,  старики и старушки, запряженные в большие тележки. Обгоняем семейную пару: муж впереди, руки сцеплены за спиной, за ним в пяти шагах семенит жена  с огромной авоськой в руке и ребенком на спине. Муж оборачивается и что-то выговаривает ей – видимо спешат. В узких воротах – людской водоворот. Слегка помятые протискиваемся на территорию рынка. Площадь размером с гектар, огороженная высоким забором, забита битком. Шумит, колышется, струится длинный, зигзагообразный людской поток, образуя у стен небольшие заторы. Продавцы сидят прямо на земле, подстелив под себя бамбуковые циновки. Их скудный товар тут же на невысоких, сантиметров сорок столиках и ящиках. Привычные для нашего глаза настоящие прилавки  сиротливо стоят в три ряда у самой дальней стены. Там торгуют текстильными изделиями и неаппетитными на вид фруктами.

Достаточно прогуляться вдоль одного ряда, чтобы увидеть весь ассортимент товара на рынке: зелень, красный молотый перец, редька, перец в стручках, корейская  капуста — бечу и несъедобные на первый взгляд пирожки. Чуть дальше на пыльной тряпке лежат ржавые искривленные бывшие в употреблении гвозди, старые батарейки от фонариков, сломанные ручные часы, куски проволоки, обрезки труб и перегоревшие(?) электрические лампочки. Хурма, лапша, старая посуда, ложки не первой свежести, жареные каштаны, а в самом углу на клеенке кусок постной потемневшей свинины. Изредка встречается рис в полотняных мешочках  и некрасивые в оспинах яблоки. Шустрые пареньки что-то предлагают шепотом, оглядываются, уводят покупателей. Тут же, прямо у наших ног, сидя на корточках, быстро орудуя палочками, обедает семья. Время от времени мерный гул рынка перекрывается трелями милицейских свистков.  Все действо до боли напоминает наши послевоенные базары. Нищета проглядывает во всем: скудном ассортименте, качестве продуктов, одежде покупателей и продавцов. Но для местных жителей и это огромный шаг к свободе, к самостоятельности. Еще пару лет назад о торговле на рынках не могло быть и речи. Поражает полное отсутствие гигиены. Грязь почти такая, как на наших Сахалинских рынках. Впервые в Корее мы попали на столь неприглядное и непривычное в смысле запахов место. Вторично посетить рынок я бы не решился. И не только потому, что нас постоянно предупреждали о карманниках, и не потому, что  санитарные условия были далеки от идеальных. Больно смотреть на бедствующих людей.

… Мне было около пяти лет. Наша семья жила в большом деревянном доме по улице Сахалинской недалеко от железнодорожного переезда. К нам подселили большую русскую женщину с ребенком моего возраста. Её звали тетя Нина, имени девочки я не помню. Вспоминаются лишь огромные  в пол-лица совершенно синие глаза и смешные веснушки на ее лице. Я почти не говорил по-русски, а она не знала японского языка, но это не мешало нашей дружбе, нашему общению, и мы прекрасно понимали друг друга.

За переездом находился базар – терра инкогнито – неизвестная загадочная земля, куда заходить нам строго запрещалось. Для пущего страха, а, может, это и было в действительности, взрослые рассказывали, что там крадут детей и продают их цыганам, мало того, даже съедают их. Несмотря на страх быть съеденными, нас постоянно и неудержимо влекло туда, ведь уже на подступах к воротам было столько интересного. Торгующие мороженым киоски где, если повезет, ближе к вечеру можно купить за десять копеек (тогда еще старыми деньгами) хрустящий пустой вафельный стаканчик, прилавки  с вертикально стоящими малиновыми колбами, где за пятьдесят копеек можно было попить сладкой, бьющей в нос газированной воды. Газированная вода без сиропа стоила десять копеек. Воду, водку и семечки продавали в больших граненых стаканах. Прямо на земле, на брезентовых лоскутах лежали старые гвозди, косы, топоры, которые, как мне тогда казалось, никто не покупал. У самого переезда стоял страшный одноногий, бородатый шарманщик с попугаем на плече. Попугай был огромный, красивый, прикованный за ногу толстой, желтой цепочкой. Мы были уверены, что цепь из чистого золота. По команде старика попугай доставал из продолговатого ящика белые, свернутые в несколько раз бумажки с предсказаниями судьбы. Судьба стоила ровно полтинник и, судя по спросу, нравилась всем без исключения. Никто, по крайней мере, бумажки на землю не бросал, клали в сумочки. Недалеко от шарманщика на подушечках сидела толстая цыганка, кормившая грудью ребенка. Она перебирала в руках засаленные карты, складывала веером и отгоняла ими назойливых мух. А еще чуть дальше, сосем рядом с рельсами, расположились нищие, изувеченные войной люди – безногие, безрукие,  со страшными, обожженными лицами. Перед каждым на земле лежала засаленная фуражка или пилотка.

Не помню, кто нас надоумил, но мы повадились дразнить нищих. «Кодики, попрошайки», — кричали мы, показывая языки, и сразу убегали едва кто-нибудь из них делал движение в нашу сторону. Так повторялось два дня, до тех пор, пока за этим занятием нас не застал отец. Ох, и здорово попало мне. Нет, он никогда не бил меня. Но стоять в углу и при всех делать вид, что я раскаиваюсь в содеянном, было так унизительно. Ближе к вечеру он повел меня к убогим извиняться. Я подходил к каждому и ломаном русском просил прощения за неправильное поведение. «Простите меня…Простите меня…Простите меня, пожалуйста…»  Мне было не так стыдно, как страшно. Я боялся смотреть на обрубки ног, на страшные тележки и грязные заросшие, загорелые лица. На одежде у многих блестели начищенные ордена и медали. Некоторые что-то отвечали, жали мне руку, другие смотрели на отца, наливавшего водку в жестяные, неизвестно откуда появившиеся кружки. Вечером за столом мама сказала: «Бедным и убогим быть не стыдно, стыдно разглядывать бедность»  В наказание за проступок я должен был выучить эти слова наизусть…

                                                                   ***

Потолкавшись на рынке минут сорок, с трудом выбираемся на чистую, зеленую улицу  и уже знакомой дорогой возвращаемся в гостиницу. У фонтана древняя старушка выкапывает из газона какие-то корешки и, тщательно отряхнув, складывает их в холщевую сумочку. У ледового дворца маршируют школьники. Пробегает стайка худеньких, смешливых девушек. По широкой улице, обгоняя трамваи, несутся черные «Мерседесы».  Лозунги на стенах домов провозглашают единство партии и народа, совместно построивших самое справедливое общество на земле – социализм.

Под вечер совершаем плановую экскурсию на Пхеньянскую студию художественных и документальных фильмов. Пройдя через проходную со строгим часовым у полосатого шлагбаума, привычно направляемся к памятнику великому вождю. Затем знакомимся  с постановлениями партии и правительства и лично гениального вождя, пронизанными отеческой заботой о развитии и совершенствовании важнейшего из искусств. Декорации к фильмам, киноаппаратура и на всех стенах фотографии вождей в окружении актеров и ликующего народа. Страна полностью обеспечила себя портретами, бюстами, памятниками и трудами великих вождей — отца и сына – и даже готова экспортировать труды и идеи.  В залах уменьшенные копии и макеты почти всех исторических и революционных памятников Кореи: триумфальная арка, монумент в честь основания партии, старинные дворцы, буддийский храм Пульгукса.

На небольшом холме съёмочная площадка. По узенькой улочке старого квартала корейского города начала двадцатого века тихо трусит рикша. Два маленьких, карикатурных японских жандарма с огромными не по росту карабинами наперевес, ведут куда-то рослого революционера. Из окон испуганно выглядывают любопытные обыватели. Параллельно по рельсам едет на тележке оператор со стационарной камерой на треноге. Идут съемки очередного фильма.

Вечером в гостинице познакомились с двумя кореянками из Алма-Аты, прибывшими сегодня рейсом через Пекин. Несколько дней они путешествуют вместе с нами. Рассказывают о Казахстане, о переменах, о надеждах на лучшую жизнь. О чем еще могут говорить люди, бывшие граждане СССР.

                                        ГРАНИЦА. 38 ПАРАЛЛЕЛЬ

  1. 10. 97 г.

Выставка достижений народного хозяйства не оставила никакого впечатления. Павильоны, плакаты, графики, товары, которых нет в магазинах, изобилие фруктов и риса. Чуть ли не самый выдающийся экспонат – огромная шестидесятикилограммовая тыква.  Макеты заводов, портреты вождей, Все безлико, как было раньше у нас  на ВДНХ в Москве.

Днем уезжаем на юг, в город Кессон, бывший ранее в незапамятные времена столицей единого государства, расположенный километрах в десяти от границы с нынешней Республикой Корея. Всего три часа езды, и вот она – тридцать восьмая параллель – незаживающая рана на теле многострадальной страны, пережившей и междоусобные войны, и столетнее татаро-монгольское иго, разделенная по решению  ООН (читай США и СССР) на два государства. Только зарубежная диаспора и с недавних пор корейцы Сахалина служат связующим звеном между простыми людьми одной разделенной на две части страны. Объединение – единственная мечта и надежда народа Северной Кореи на нормальную жизнь. Об этом говорят, об этом поют, лишь на это надеются. Ну а пока соотечественники  с юга подразделены в сознании северян на две категории: забитый, голодный, обездоленный, бесправный народ и марионеточная клика, управляемая из-за океана. Называют их здесь, не иначе, как «Южнокорейские собаки» — более точно перевода не получается. Собака в Корее не является символом благородства и преданности.  Назвать человека собакой –  значит оскорбить его.

В абсолютной темноте въезжаем на огороженную решетчатым металлическим забором  охраняемую территорию гостиницы. В лучах автобусных фар (в городе отключена электроэнергия) проходим в темный вестибюль. Тусклый огонек единственной свечи безуспешно пытается осветить стойку администратора. На лестничных площадках коптят самодельные светильники — жестяные банки из под пива, заправленные жиром (или маслом?) в котором плавает фитиль. В номерах нет и этого. Ужинаем наощупь, что вкушаем, даже на вкус не определить. Те, кто не страдал отсутствием аппетита, ночью страдал от коликов в желудке.   За пределы гостиницы выходить запрещено.

Сидим в номере у соседей, дверь открыта настежь – иначе задохнемся. На свет единственной свечи собралось человек пятнадцать. С каждым вновь прибывшим увеличивается число анекдотических ситуаций и синяков. То, дедок, перепутав комнаты, забрался в кровать к спящим женщинам, то паренек, проводив бабушку до туалета, из вежливости предложил посветить зажигалкой. Неизвестно, где тут правда, где вымысел, но все равно весело. Появилась водка, нашлись стаканы. Удивительное свойство  у водки появляться в нужный момент там, где появляются люди из России. Утром в одном из ящиков тумбочки нашелся  огрызок свечи. Он был таким маленьким — неудивительно, что вчера мы его так и не нащупали.

В центре бывшей демилитаризированной зоны до сих пор сохранены здания казарменного типа, в которых проходили в 1953 году переговоры о перемирии. По зданию каждой воюющей стороне и еще одно для рабочих встреч. Эта часть Кореи радиусом десять километров не знала артобстрела и бомбардировок. Через невысокие двустворчатые двери входим в зал, предназначенный для совместных заседаний. Широкий длинный стол под белой скатертью,  обтянутые белыми чехлами стулья, два микрофона. С разрешения лейтенанта – гида я посидел на стуле, где некогда восседал представитель ООН – американский генерал. На стороне КНДР присел семидесятилетний дед с Сахалина.

Документ о перемирии был подписан в четвертом по счету, специально оборудованном здании. Три стола в линию с разрывами около трех метров, накрытые плотным зеленым сукном.  Один – для правительства Кореи, второй для делегации ООН. Третий, нейтральный,  установленный по настоянию представителя Кореи служил местом передачи документов делегаций. Поскольку подписывалось соглашение о перемирии, а не мирный договор корейцы не сочли возможным брать документы непосредственно из рук врага. Гид многократно подчеркивал, что война еще не закончилась, и страна находится на военном положении. Границы не установлены и существует  только линия раздела воюющих сторон или иначе –  военно-демаркационная линия.

На последнем контрольно-пропускном пункте наш автобус повергли тщательному досмотру. Нас высадили, выстроили в шеренгу и поодиночке, с интервалом в пять метров через узенькую калитку пропускали на специальную площадку, где мы  должны были ждать автобус. Суровые  взгляды офицеров просвечивали нас с двух сторон насквозь. В глухие металлические ворота, створки которых с трудом отворили два тщедушных пограничника, протиснулся  автобус с нашими вещами. Минут десять едем вдоль высокой ограды, густо оплетенной колючей проволокой и увешанной гирляндами керамических изоляторов. Проехав арку с массивными «тюремными» воротами, стоящими посреди чистого поля,  пару шлагбаумов, прикованных к столбам огромными замками, останавливаемся на холме у трехэтажного каменного здания. Вдоль дорожек с чисто выбеленными бордюрами – портреты, транспаранты и прочая наглядная агитация, чуть дальше, на пятачке – Доска Почета – бравые парни, отличники боевой и политической подготовки. Типичная советская, образцово-показательная пограничная застава.

Метрах в тридцати  — несколько бараков, похожих на склады, дальше – стройка: металлические крашеные колонны, оранжевые каски рабочих в оконных проемах. Догадываюсь, что там уже Южная Корея. Между бараками, друг против друга, разделенные невысоким бордюром, пограничники КНДР в кирзовых сапогах и советской военной форме и пограничники республики Корея в синих мундирах под белыми касками. Оружия в руках нет, лишь у каждого на поясе расстёгнутая кобура. Вот она какая, та роковая черта разделившая страну. Два года назад северокорейцы поставили на холме трехэтажное здание из лоджий которого через стационарные подзорные трубы хорошо видна сопредельная территория.  В ответ Южнокорейцы начали строить свое здание как раз напротив первого. Видимо  тоже намереваются  возить туристов.  Будем теперь смотреть друг на друга.

Сама граница – невысокий бетонный бордюр, соединяющий середины стен шести бараков. Три из них, окрашенные в синий цвет,  принадлежат южанам, остальные, белые – северянам. Входим в белый барак, пройдя вдоль стены пересекаем границу, проходящую по шнуру микрофона,  который разделяет стол, стоящий поперек здания. У дверей северокорейские пограничники, в окна заглядывают военные из южной Кореи. Сплошной абсурд. По словам гида, если южанин заговорит с пограничником, то первому грозит дома восьмилетнее тюремное заключение. То же самое о северянах говорили мне прошлой осенью на юге полуострова. Отсюда до двенадцатимиллионного Сеула всего пятьдесят километров – сорок минут езды! Даже не верится, что так близко раскинулся современный мегаполис, в котором ночью светло, как днем; круглосуточно работают рынки, магазины, рестораны, где в любое время суток много прохожих.

Вижу, как наши бабушки тайком приветствуют южан, а те в ответ улыбаются и приветливо машут руками. Двадцать минут на осмотр и съемки и мы уезжаем. Наше место занимают другие туристы, судя по акценту и одежде, корейцы приехавшие из Китая. Поля начинаются сразу от колючей проволоки и ограждений под высоким напряжением. Эти поля на границе, по словам гида, как ничто другое, отражают мирную внешнюю и внутреннюю политику Партии и Правительства Северной Кореи. На другой стороне нетронутая природа и изредка сторожевые вышки. На обратном пути, проехав  через большой поселок на берегу чистой реки, мы остановились у  ворот старинного буддийского монастыря. Рядом с дорогой, у массивной монастырской стены, под гулкие ритмы барабанов танцевали местные крестьянки. С другой стороны дороги, за редким кустами на небольшой поляне, изрядно захмелевшие мужики, громко, не в лад распевали песни о великом вожде. Видимо сегодня  в воскресенье отмечался очередной пролетарский праздник. Из автобуса нас не выпускают. Дружинники с красными повязками на руках поворачивают назад приблизившихся к автобусу излишне любопытных подростков. Из-за кустов в наш адрес раздается брань, все понятно, нас приняли за японцев.

Наконец какие-то формальности соблюдены, и, поехав через узкие ворота, останавливаемся на берегу чистого озера. Мощеная камнем набережная, синее зеркало воды, широкие аллеи древнего парка, ручей, горбатый мостик, маленький пруд с карпами. Мы на территории старинного буддийского монастыря начала второго тысячелетия.  «Революция открыла двери монастыря и освободила одурманенных религией людей. Сейчас – это охраняемый государством, музейный комплекс», — объясняет нам гид.

 В глубине парка на возвышенности высокие резные ворота на деревянных колоннах и маленькая площадь с пагодой, окруженная тремя деревянными зданиями с раздвижными на полстены дверьми. В каждом изваяние Будды и сотен его воплощений. Стены в росписях, перед постаментом столик и ящик для пожертвований. На дне прозрачного ящика несколько монет. По словам гида, лишь немногочисленная категория отсталых, одурманенных людей приходит сюда молиться. Остальные, озаренные светом великого учения Маркса – Ленина – Ким Ир Сена не нуждаются в религии, и социалистическое государство сохраняет все это, как культурно-историческую реликвию. Так печально: дороги без машин, магазины без товаров, храмы без верующих…

                                                               ***

В гостинице нас ожидают корреспонденты столичных газет. Мы совершенно искренне благодарим всех жителей Кореи за гостеприимство, восхищаемся чистотой их городов, воспитанностью детей и изумительной красотой природы. За оставшиеся два дня успели сходить в зоопарк с огромными слонами и белыми носорогами.  Собрано все, что летает, бегает, плавает, ползает со всего света. На газонах пасутся черно-белые зебры и бородатые антилопы. Если осторожно приблизиться, можно дотронуться до них рукой…

Съездили на захоронение первого царя государства Когурё (приблизительно двенадцатый  век нашей эры). Восхищались старинными росписями на стенах гробниц, смотрели в суровые лица бородатых древних воинов, держащих за поводья могущих коней, охраняющих высокие курганы с могилами царей. Недолгий прощальный ужин завершился раздачей сувениров гидам, водителям и персоналу гостиницы. Все, до предела переполненные впечатлениями от двухнедельной поездки  по стране, мечтают теперь только о доме. Утром двадцать шестого октября, возложив двухсот долларовый венок к памятнику великому вождю, едем в аэропорт.

Прощай, Корея! Встретившись с тобой, я вернулся в свое прошлое, окунулся в атмосферу далекого детства и юности. Я пытался беспристрастно всмотреться  в твои сегодняшние ценности, в твою жизнь, чтобы понять свое прошлое и настоящее.

Прощай,  Корея!  Окажусь ли я еще раз  на твоей прекрасной, гостеприимной земле, полной страданий, отчаяния и надежды…

От сердца к сердцу,

 От звезды к звезде,

 Наверное, мосты я не дострою…

 Так быстро опадает спелый лист,

 И  первые морозы сковали льдом

 Растущую луну на дальнем озере,

 Где радуга цвела, качаясь на волне

 Под шепот облаков,

 Плывущих в глубине мерцающей воды.

Уже ничто не может растопить

Пьянящий иней на моих висках…

Из инея дострою я мосты

От сердца к сердцу,

От мечты к мечте.

 

                                                                       Пхеньян – Южно-Сахалинск,  1997 г.

***

                                                         Содержание

Предисловие ………………………………………………………………………2

                                                   Республика  Корея

Встреча…………………………………………………………………………     4

Сеул – Кенджу ……………………………………………………………….       6

Прошлое ………………………………………………………………………      12

Страна утренней свежести……………………………………………………     18

Храм Пульгукса ………………………………………………………………      27

Экскурсия в музей ……………………………………………………………      34

Намдемун ……………………………………………………………………..      39

До свилания,  Сеул ……………………………………………………………     41

Возвращение  ………………………………………………………………….     42

                              Корейская Народно-Демократическая Республика

Владивосток – Пхеньян ………………………………………………………     43

Встреча с прошлым …………………………………………………………..     45

Идеология ……………………………………………………………………..     48

Западноморский шлюз ………………………………………………………..    52

Мавзолей ……………………………………………………………………….   56

Гора Моянсан ………………………………………………………………….   59

Разделенные семьи ……………………………………………………………    61

Пхеньян – Вонсан …………………………………………………………….     67

Кымгансан …………………………………………………………………….     71

Рынок …………………………………………………………………………..    72

Граница. 38 параллель …………………………………………………………   75

***

ББК 84 (2Рос=Рус)6-4

Я60

Я60. Сергей Ян. Страна отцовских грез: Путевые заметки. –М

Издательское содружество А.Богатых и Э.Ракитской (Э.РА), 2002 -260 стр.

                             Редактор  Я.Квятковская

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.