Сергей Ян. Страна отцовских грёз

Писатель Сергей Ян, опекал нас на Сахалине, вывозил нас на море, рассказывал о богатствах Сахалина, рассказывал о судьбе родителей — корейце и японки. Все его рассказы мне казались необыкновенными. Многое из того, что услышал, нашел в его книге «Страна отцовских грёз»:

Он был самым обычным человеком, так рано скончав­шийся мой отец. Малограмотный, любивший шумные за­столья, он всю жизнь работал землекопом и ничем, каза­лось бы, не выделялся среди своих товарищей и односель­чан. Ничем, кроме высокого, в сто девяносто сантимет­ров роста, и непомерной доброты, от которой иногда страдала его семья. Он приносил домой бездомных щен­ков и на последние деньги покупал нам ёлочные игрушки и сладости. В доме часто жили какие-то знакомые отца, которые брали у него деньги в долг, а затем надолго исчезали. Порой он корил себя за это, но ничего не мог поделать с собой. К нам постоянно приходили гости. Отец всех встречал, провожал, угощал. Никто не уходил от него обиженным. Он отдавал людям всё, что имел, всё, что ни попросят…

… Всё самое хорошее, самое светлое и доброе, что жи­вёт во мне — это от мамы. Она научила меня видеть пре­красное и не бояться иметь своё мнение. Она открыла мне пленительный мир поэзии, литературы и музыки. Дзен-буддизм, стихи танку, история Японии и Кореи, основы искус­ства аранжировки цветов, рисунки тушью. Казалось, нет на свете того, о чём не знала бы моя мама. В её руках обыч­ный лист бумаги превращался в маленький домик или за­бавного зверя. Из охапки веточек и цветов получался кра­сивый букет. Как-то необыкновенно чарующе звучали в её устах слова «оригами» и «икебана». Помню маленькое чудо — карликовое дерево бонсаи, которое до переезда в колхоз росло у нас в доме в специальной нише, рядом с цветами и изречениями Конфуция.

Писатели Сергей Ян, Александр Кан, Роман Хе

Писатели Сергей Ян, Александр Кан, Роман Хе

Сергей Ян

СТРАНА ОТЦОВСКИХ ГРЕЗ

(путевые заметки)

2002 г.

                                                                                           Моим родителям  –

                                                                                           Отцу  Ян Дюнхо

                                                                                           и матери Чан Боксун

                                                            *  *  *

 

                                                 По тоненькой ниточке

                                                 В небо отправил письмо.

                                                 Сорок лет сторожу  облака

                                                 А ответа все нет…

ПРЕДИСЛОВИЕ

Две родины,  два языка,  два стиля поведения… Всё это мы — поколение корейцев, ро­дившихся на Сахалине после окончания Второй мировой войны.  Земля, чужая для наших отцов, стала нашей Роди­ной, отчим домом. Здесь живут наши дети и внуки. Но невольная ностальгия, переданная от родителей, необъяснимо гложет наши души, заставляя в неясной на­дежде обращать свои взоры к Корее… Какая она, Родина моего отца? Страна его грез, его Шамбала.  Страна, в которую он так и не попал, скон­чавшись от непосильной работы и болезней задолго до перестройки, в 1979 году. Сахалин — бывшая территория Японии, куда его насильно при­везли добывать уголь в шахтах, где он прожил ещё тридцать шесть лет и вырастил восемь детей, так и не стал для него родным. В первые послевоенные годы отец с нетерпением ждал отправки в Корею, однако «холодная война» и «железный занавес» внесли  жестокие кор­рективы в его жизнь.

В то время, когда сын старательно пел в школьном хоре: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек»,   ему выдали «Вид на жительство», и стал мой отец челове­ком «Без Гражданства» — человеком без Родины. Во времена «Хрущёвской оттепе­ли» он пытался разыскать своих близких в Южной Корее через международный Красный Крест в Японии, через Министерство Иностранных Дел СССР, но самое «свободное и справедливое общество на земле» не позволило ему увидеться с родными. МИД СССР имел честь сообщить отцу о том, что дипломатические отношения между Республикой Корея и Советским Союзом не установлены, тем самым, давая понять, что  нет никакой возможности помочь найти родных ему людей в несуществующей, для дипломатов, стране. Бдительные товарищи из «со­ответствующих» органов посоветовали не проявлять излишней настойчивости в поисках, а сосредоточиться на судьбе подрастающих детей.

Это были не просто советы. До сих пор неизвестна судьба сорока человек, открыто изъя­вивших в 1975 году желание выехать через Японию в Южную Корею. Сначала взрослых поместили в областную пси­хиатрическую больницу, а потом всех — и взрослых и детей, депор­тировали в КНДР и их судьба до сих пор никому неизвестна. Действительно,  разве может у нор­мального человека возникнуть желание, уехать из самой свободной и прогрессивной державы в капиталистичес­кую Корею? Нас учили, что трудящиеся всего мира мечтают о такой счастливой жизни, как в Советском Союзе.  Чувство ностальгии в то время ассоцииро­валось только с белой эмиграцией.

После Сеульской олимпиады мы неоднократно пытались отыскать своих родственников  в Корее, но тщетно. Во вре­мя последней войны на Корейском полуострове армия Ким Ир Сена — Великого вождя корейских коммунистов, поддер­живаемая советским воинскими соединениями и дивизиями китайских «добровольцев», не жа­лея никого, смерчем пронеслась по Южной Ко­рее.  С тех пор к разрозненным и без вести пропавшим се­мьям прибавились ещё сотни тысяч человек. Война, начавшаяся с разрешения, полученного от Сталина, унесла миллионы жизней ни в чем не повинных людей.  Северная Корея получила мандат на убийство детей, женщин, стариков во имя торжества коммунистических идей, во имя торжества справедливости и гуманизма.  Или были ещё какие-то иные, непостижимые нам, простым смертным, цели, позволяющие, вот так, запросто, убивать миллионы  людей. Возможно, что все наши родные погибли или пропали в трагической, бес­смысленной бойне, закончившейся окончательным разделом некогда единой страны на два враждебных государства. На родине  отца, в Пуса­не, оставались родители, братья и сестра. Где они сейчас, помнят ли о своём сыне и брате? Скорее всего, они уже никогда не узнают о моем отце, а мы ничего не узнаем о своих родных в Корее.

Отец, папа! Безвинный человек, неведомо зачем, унесённый ветром войны на чужбину, слезинка в море человеческих страданий, жертва политических амбиций «вершителей судеб» мира. Советский Союз, США, Япония и Корея, — четыре страны, до самой его смерти, за тридцать четыре года после окончания войны, так и не решили вопрос о его возвращении на родину. Ни увидеться с родителями, ни позвонить, ни написать письма, ни услышать родные голоса, на Сахалине старательно глушили  все передачи сеульского радио – разве люди так поступают, у вас просто нет сердец!   Может  кому-то станет плохо, если соединятся разделённые войной семьи и счастье войдёт в их дома. Обычное, простое человеческое счастье: жить в родном доме, ухаживать за престарелыми родителями, проявляя заботу, любовь и сострадание, проводить их в последний путь…

Помню, как мы смотрели первые телемосты «Сеул — Южно-Сахалинск».

-Омони! Омма! — кричали на весь мир, сквозь полувеко­вое ожидание наши седовласые старики.

— Мама! Мама! Это я! Ваш сын.

-Да. Ты мой сын! Ты мой сын! — доносился из-за моря слабый старческий голос.

-Как вы жили без меня? Простите меня – и земной поклон, и рыдания…

Слёзы, горе и радость одновременно.  Я не мог досмотреть до конца ни одного телемоста. Я их ждал и не смотрел. Тогда всем нам хотелось только одного: что­бы наконец-то встретились все разлучённые войной люди, и мы не были готовы к новым, грядущим расставаниям. Потом  встречали первые самолёты из Кореи и провожали на ро­дину  своих родственников. Мне уже некого было провожать, мои родители скончались молодыми ещё до «перестройки», но я вместе с другими стоял, держась за холодные металлические прутья ограды аэропорта,  и смотрел… смотрел. В каждом голосе, зовущем родных, мне слы­шался голос отца. В каждом старике, улетающем в Корею, я узнавал его облик.  Вот он, сутулясь, поднимается по шатким ступеням трапа, оборачивается и со счастливой улыбкой машет мне рукой…

— Идите домой, я скоро вернусь, — кричит он. Нет, это не он. Отец был повыше…

Сколько их таких, не до­живших до этих счастливых дней…

С тех пор прошло десять лет. Мои друзья уже неоднократно летали в Корею. Некоторые из них пересели­лись туда навсегда, а я всё как-то не решался вот так «про­сто» получить визу, сесть в самолёт  и праздным турис­том сойти по трапу на землю, о которой мечтал отец. Но всему есть начало и есть конец. Сегодня нас, чьи родители покоят­ся в Сахалинской земле, в организованном порядке направ­ляют в Корею для знакомства с «исторической» родиной. Мне не нравится словосочетание «историческая родина». Какая же она «историческая» если там родился мой отец. А я сын своего отца и Корея – моя родина, такая, как и Сахалин.  Осенним днём, зах­ватив с собой горсть земли с холодной отцовской могилы, в страну его мечты летит старший сын…

Какая она, страна отцовских грёз?

Республика Корея

ВСТРЕЧА

20.11.96г.

Наше путешествие в Корею началось холодным ветре­ным днём  с тесного, неуютного «накопителя» в международном секторе Южно-Сахалинского аэропорта. Три часа, проведённые в этом мрачном, продуваемом сквозняками помещении могут надолго отбить охоту к заграничным поездкам любому, отнюдь не избало­ванному изысканным сервисом, сахалинцу. Кроме нас, восьмиде­сяти восьми «туристов», направляющихся в Корею под эги­дой Красного Креста Кореи и Общества разделённых семей, по­садки в самолёт ждут ещё сорок-пятьдесят человек. Это бизнесмены с  неумолкающими телефонами, шумные суетливые «челноки», чуть подвыпившие рыбаки – сменный экипаж краболова  и  сахалинские корейцы, отправ­ляющиеся на историческую родину в поисках средств к существованию.

После утомительного ожидания, уютный светлый салон «Боинга» авиакомпании «Азиана» кажется раем.  Ровный гул двигателей, небольшой разбег — и вот уже под нами  родной сахалинский ландшафт, прошитый чёрными строчками дорог. Сопки, речки и озёра — всё белое искристое.  На снегу от деревьев прозрачные тени – штрихи.  Долго летим над побережьем Японии, затем круто поворачиваем на запад. Пушистые горы облаков плывут по морю, словно айсберги. Белопенные хво­сты от тёмных точек и чёрточек судов  кажутся росчерками падающих метеоритов в темно-синем ночном небе. Ещё не­много, и вот из-под редких кучевых облаков, словно воспо­минание, стремительно наплывает земля…

Здравствуй, Корея! Не своя и не чужая, долгожданная и незнакомая страна. Каждое мгновение приближает меня к тебе, заставляя учащённо биться сердце. Я представляю  рядом с собой отца и чувствую в горле горь­кий ком от невольно набегающих слёз.

Вся Корея в огнях: яркие, сверкающие букеты огней в долинах и на побережье, тоненькие светящиеся паутинки в ущельях. Пос­ле полутёмного, едва освещаемого по ночам Южно-Сахалинс­ка это кажется сказочной феерией. Наконец, в сияющем маре­ве огней появляется Сеул. Томительно тянутся секунды, еще миг и мы на земле.  Родина встречает меня прохладным, проходящим проливным дождём. — Приезжать и переезжать в дождь хорошая примета, — говорил мне отец. По крытому трапу спускаем­ся к автобусу, где для нас приготовлены дежурные зон­тики, и через уже несколько минут входим в просторное здание аэро­вокзала. На удивление быстро получаем багаж и проходим паспортный контроль.

Невозможно описать тот шок, который я испытал, получив в багажном отделении распотро­шённую сумку. Кроме водки и кое-каких мелочей, исчезло са­мое главное: пакет с документами отца, его фотографии и узелочек с землей. Морозным ноябрьским днём  руками, так подсказали старики, набрал несколько горстей смешанной со снегом земли с отцовской могилы на старом  кладбище.  При японцах это был  район Осава города Тойёхары, ставшего после войны Южно-Сахалинском,  и когда говорили о человеке, переехавшем в Осаву, всем становилось понятно, что больше они его не увидят. Дома долго сушил  комочки земли на радиаторе отопления, перетирал их, лелея в душе мечту; довезти и рассыпать ее если не в родной де­ревне отца, то хотя бы на территории ближайшего буддийского храма, по­просив монахов помолиться за его многострадальную  душу. Моя миссия внезапно закончилась в багажном от­делении нашего аэропорта.

Иногда мне снится тот человек без лица, который крутился возле гружённых чемода­нами тележек. Ещё несколько человек недосчитались своих вещей. Почему-то все уверены, что случилось это не в Корее.

В Сеуле – семь вечера, разница с Сахали­ном — два часа. Получив нагрудные  знаки со своими фамилиями, именами и  номерами телефонов сопровождающих нас гидов, на случай если вдруг кто потеряется, на двух огромных автобусах едем в гостиницу. Сквозь пелену дождя сияют разноцветные буквы и иероглифы рекламы, сверкают витрины магазинов, гирляндами огней светятся запра­вочные станции и мастерские. Вот бы нам на Сахалин хотя бы тысячную долю это­го сияния!

«Ramada Olytnpia Hotel» — так называется «наша» гостини­ца. У входа встречает швейцар в высокой каракулевой шапке и в сером драповом пальто с каракулевым воротником. Электрон­ное табло  показывает двенадцать градусов тепла — в Корее поздняя осень. В вестибюле, выстроившись в две шеренги,  улыбаются и кланяются юные де­вушки в униформе жёлто-голубого цвета. Оставив у стойки ад­министратора вещи и верхнюю одежду, шумной толпой направ­ляемся на ужин в ресторан, находящийся чуть дальше по кори­дору. В уютном ярко освещённом зале стоят массивные столы, накрытые тёмно-зелёными скатертями. На столах изящные миниатюрные вазочки с красными цветами. Рис в маленьких чашечках с металлическими крышками, тёмно-коричневые жареные грибы, кимча малинового цвета – вкусная, не оторваться, суп из ракушек вмес­те со створками раковин и крупицами песка. На маленькой га­зовой плитке сковорода с выпуклым сферическим дном и сквор­чащим мясом. Холодная вода в тонких высоких стаканах, со­евые приправы.

Так, или примерно так кормили нас все после­дующие дни, соблюдая определённую очередность: утром зав­трак в стиле «вестерн», обед в одном из ресторанов города, ужин в отеле.  На десерт почти всегда подавали фрукты, а вместо чая — рисовый отвар. Только один раз весь день был посвя­щён японской кухне. Сидя на теплых соломенных циновках за длинными низенькими столика­ми съели по кусочку рыбы с зеленью, и запили всё чашечкой бульона. Быть корейцем для желудка приятнее. Как говорит мне Миша, мой компаньон по номеру, — на полный желудок и душе легче летать.

Стандартный двухместный номер отеля deluxe «Олимпия» обходится Красному Кресту около ста долларов за сутки. На столе визитные карточки отеля и телефонные справочники, в углу бар-холодиль­ник. В шкафу мы обнаружили моток ворсистой верёвки. По мнению Миши, на слу­чай эвакуации. На какой свет он будет эвакуироваться с девятого этажа, по веревке длиной в девять метров, я не уточнял. На всякий случай мы предусмотрительно подергали  крюк под окном, проверили на прочность. Больше всего нас, а какой спрос с провинциалов, живущих в условиях веерного отключения от всех благ цивилизации, удивил способ эко­номии электроэнергии: пока не положишь в специальный кар­манчик бирочку от ключа, номер обесточен. У нас экономят проще и надёжней: отключают рубильником или кнопочкой энер­госнабжение всего района и никаких затрат.

Утомленные перелётом, разморённые ужином и горячим душем, удоб­но расположившись  в креслах, мы принялись за изучение путеводи­теля.  Из него мы  узнали, что в двенадцатимиллионном Сеуле, занимающем площадь свы­ше двух тысяч квадратных километров, таких гостиниц, как наша «Олимпия», около полусотни, а всех отелей, наверное, бо­лее двухсот. Река Хан, по-местному Ханган, делит город на две почти рав­ные части, связанные между собой девятнадцатью мостами. Несколько районов города представляют собой деловые, туристические и культурные центры. Это Центральный Сеул, Итевон, Инсадон, Вондон и другие.  Также выяснили, что самый удобный и дешевый вид транспорта в городе это метро,  попутно ознакомились со списком фирменных блюд «нашего» ресторана. Как впоследствии оказалось, наименования основных блюд почти во всех столовых и ресторанах практически одинаковые, но вкус и цена – разные. Причём дороже это вовсе не означает, что вкуснее.

Через час, несмотря на категорический запрет руководителя группы, мы с Мишей – компаньоном по номеру, сняли с пиджаков нагрудные знаки и, приняв, на­сколько это было возможно, вид обычных местных жителей, вышли в город. Находиться в столице Кореи и сидеть весь ве­чер в отеле? Нет — это не для нас.  Дождь давно закончился, и вечерний город встречает нас ласковым тёплым, по меркам Сахалина, ветром. По залитым светом улицам несутся  нескончаемые потоки блестящих машин. Вспыхивают, мигают, переливаются разноцветные огни реклам. На кронах деревьев и декоративных кустах мерцают тысячи гирлянд. Горят  фонари, освещая стоян­ки машин, переулки и подъезды домов. Может потому и темно у нас, что у них так светло? На тротуарах  горы товаров. Нет решёток на окнах!  Одинокие прохожие в переулках не боятся нас и охотно вступают в разговор. Нам сказали, что Корея очень безопасная страна. Даже глубокой ночью на улицах можно встретить девушку с сумкой одну, без сопровождающих.  Когда в последний раз вы без опаски гуляли по Южно-Сахалинску  после десяти часов вечера? Вот и я не помню. У нас принято вечерами сидеть дома за надёжной дверью и смотреть телевизор, если  в доме есть электричество.

Вернулись в отель во втором часу ночи.  Не спится. Убиваем время, изучая прейскурант бара-холодильника. Цены — волосы дыбом. Бутылка виски стоит в номере 35 долла­ров, банка пива — восемь. Смириться с окружающей действитель­ностью нам помогла водка из Мишиных запасов.

СЕУЛ – КЕНДЖУ

  1. 11. 96 г.

Взбираясь на пологие волны путепроводов, ныряя в жёлтые провалы тоннелей, наш автобус важно, словно кит, плывёт по широким городским магистралям.  В эти утренние часы тротуары заполне­ны студентами и школьниками в форменной одежде.  На мужчинах строгие костюмы. Женщин мало, и они, как и их туалеты, особого внимания не привлекают.

Красивые здания, ухоженные газоны, чистые площади и скверы. Кру­тые склоны холмов обтянуты металлической сеткой. Мага­зины, банки, офисы всевозможных кампаний, рекламные щиты – всё непривычное, незнакомое, только успевай смотреть. Паутинки иерог­лифов   на балках путепроводов и машины, машины, машины…

Внезапно город обрывается, и начинаются теплицы. Их, по­крытых чёрной и прозрачной плёнкой, бесчисленное множество. В промежутках между блоками теплиц аккуратные рисовые чеки с золотисто-жёлтыми снопиками соломы. В лепестках дорожных развязок  — огороды и огородики. По узень­ким грунтовым дорогам ползут мини-трактора, одинокие фигурки людей на полях, маленькие грузовики у невысоких складских помещений.  Города, посёлки и поля словно вытекают из ущелий невысоких, покры­тых лесом гор.

Изумрудная зелень.

Березки в   коротеньких платьях.

Дорога, шурша, под колеса покорно ложится.

Что же там впереди?

Неужели одна только старость…

                                                                ***

На окраине небольшого городка, среди зелёных газонов и скульптурных композиций стоит красивое здание. За ним среди деревьев ещё несколько больших корпусов. Так выглядит всемирно известный завод LG.  На бетон­ных дорожках, обрамленных декоративными хвойными кустами в виде животных и правильных геометрических фигур, — ни со­ринки. Всё увиденное больше похоже на парк или научное учрежде­ние, чем на завод.

Вестибюль с бюстом основателя фирмы у цент­ральной стены. Чуть в стороне — кофейные и сигаретные автоматы. Торопливо осматриваем стерильные, начиненные роботами заводские цеха, сдержанно выслушиваем дежурные речи, вручаем сувениры в виде  водки, красной икры в маленьких баночках и матрёшек,  полу­чаем в ответ пакетики  с косметикой и маникюрные наборы. С икрой перебор. Этот символ России здесь неизвестен и в кулинарном отношении восторга не вызывает. Экскурсии на заводы явление достаточно обыденное. Школьники, студенты и туристы приезжают чуть ли не каждый день. В администрации есть гиды, под потолками цехов,  вдоль стен, специальные остеклённые обзорные галереи.

На постоянно действующей выставке, в нескольких боль­ших смежных залах экспонируются образцы продукции завода, демонстрируются чудеса биоинженерного искусства. Телевизоры, магнитофо­ны, бытовая химия, парфюмерия, линолеум и обои. Отдельно стоят два огромных чучела: покрытая настоящей овечьей шер­стью свинья и почти метровая курица. Рядом с курицей чудо­вищных размеров яйцо.

Корея, как и всякая развивающаяся страна, очень гордится своей промышленностью. Наши старики, никуда не выезжав­шие ранее за пределы Сахалина, а если кто-то, получив разрешение, и побывал на материке, кто его на завод-то пустит, охают и ахают. Молодых боль­ше интересуют социальные гарантии, заработная плата и экология. Учтивый гид едва успевал отвечать на все вопросы.

Экскурсия завершается вкусным обедом в одной из шести заводских столовых. Представители завода поспешили поразить  наше вни­мание тем, что рабочие за обедом съедают в общей сложно­сти шесть мешков риса, но это нас не удивляет.  Рис здесь удивительно вкусный, а корейцы все­гда славились способностью много и вкусно поесть.  Чтобы отведать полюбившееся блю­до, они готовы ехать за десятки километров от дома. Но больше, чем есть, корейцы любят петь. Поют здесь все. В каждом квар­тале любого города несколько караоке-баров. А в тенистых беседках многочисленных парков по выходным дням  по всей Корее поют старики. Это удивляет и трогает до слез. Страна, в которой поют старики, достойна уважения.

После короткого прощания шумно рассаживаемся по автобусам и снова в путь. Всё дальше и дальше на юг: мимо городов, посёлков, зелё­ных лугов и полей. С каждым километром становится теплее. Природные условия Кореи очень специфичны. Муссонный кли­мат страны, расположенной на одной широте с центральной ча­стью Средиземного моря, не столь благоприятный, как кажет­ся на первый взгляд. Тайфуны и циклоны здесь обычное явле­ние. Весной и осенью перепад температур между севером и югом страны составляет до двадцати градусов. Шестьдесят пять процентов территории занимают горы и возвышенности. Тёплые и холодные течения Восточного (Японского)  и Западного (Жёлтого) морей Кореи, ничего не поделаешь – в море у берегов полуострова не может быть «Жёлтым» или, тем более, «Японским», в со­четании с влажным климатом создали причудливый раститель­ный мир. На сопках «мирно уживаются» вишни и берёзы, дубы и магнолии, корейский кедр и апельсин. Многое здесь  на­поминает нашу сахалинскую осень. Разнообразен  и животный мир Кореи. Самые почитаемые корейцами существа это журавли, черепахи и тигры, любимые персонажи корейских сказок и легенд.

Вообще животные занимают значительное место в мифологии и религиозных обрядах корейцев. Довольно часто они выступают как предки родоначальников корейских родов. Существуют предания об основателях династий, ведущих своё происхождение от медведя, лягушки или появившихся из яйца.

С тотемом лягушки  связано повествование о чудесном рождении одного из правителей древнего корейского государства — Пуё.    «Государь  Хэ Пуру до старости не имел сына. Он молился горам и рекам — просил наследника. Однажды в поездке он увидел, большой камень, источавший слезы. Государь удивился и послал людей перевернуть этот камень. Под ним оказался маленький ребёнок, окутанный ореолом лягушки золотого цвета. Государь обрадовался и сказал: «Это небо послало мне наследника». Он вырастил его  и  назвал Кымва — «Золотая лягушка»».

          Мифы, сохранившиеся в «Самгук саги», свидетельствуют о том, что лягушка как тотемное животное почиталась в Пуё и в более позднее время. А согласно древним мифам племени Чинхан, супруга первого вана – царя государства Силла,  родилась из ребра дракона.

                                                               ***

Следы деятельности человека повсюду. Вся стра­на огромная строительная площадка. Строят мосты и дороги, магазины и дома, заводы и тоннели. Всё аккуратно уложено, бережно сохранено, отремонтировано.

На отдых остановились у большой и красивой заправочной станции. Пока водители и пассажиры отдыхают, молодые улыбчи­вые парни и девушки, видимо студенты, заправляют и моют машины, после чего пригоняют их назад на стоянку. Цена бен­зина в Корее чуть меньше одного доллара за литр. Дизельное топливо стоит в два раза дешевле.

Чуть свободнее стал говорить по-корейски и лучше воспри­нимать информацию. Язык изменился, особенно в столичном округе. Интонационно он совсем не похож на язык наших роди­телей. Старшее поколение говорит по-старому, то есть понятно для меня. У молодых  говор мелодичнее и протяжнее. Ка­жется,  не говорят, а поют. Слышал, что это внедря­лось намеренно, чтобы избежать стрессовых ситуаций. Человек, как объясняют здешние психологи, изначально реагирует не на смысл и содержание фразы, а на интонацию. Поэтому слова, произнесённые резким, отрывистым, команд­ным тоном, могут излишне раздражать окружающих. Нам бы их заботы!

На улице семнад­цать градусов тепла. На небе ни облачка. А у нас, на Сахалине, уже лежит снег… Почему-то все хорошее постоянно достаётся другим — философское наблюдение.

После короткого отдыха снова в путь. Через час  подъезжаем к конечному пункту нашего путешествия — небольшому городу Кёнджу в провинции Кенсанпукто, что означает «Северный Кенсан».  На протяжении девятисот лет, до 935 года, Кёнджу был столицей государства Силла, очагом расцвета ко­рейской культуры и науки. Ныне окрестности города  это му­зей под открытым небом. Старинный буддийский храм Пульгукса, построенный в 528 году, захоронения царей эпохи Силла, каменная обсерватория Чхом-сондэ — Башня звёзд, старейшая из известных астрономических обсерваторий в Азии, национальный музей,  пещерный храм Соккурам, включённый в 1995 году в список памятников Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО — вот далеко не полный перечень достопримечательнос­тей древней столицы.

На юго-восточной окраине города у подножия невысокой сопки пятизвёздочный супер де люкс «Kolon Ноtе1» — наш «дом» на ближайшие три дня. Вокруг гостиницы раскинулись огромные поля для игры в гольф, несколько теннисных кортов, бассейны, озеро.

За ужином нас развлекают народными  танцами девушки в разноцветных национальных костюмах. Огромные расписные веера в их руках трепещут, как крылья гигантских бабочек. Всматриваясь в плавные движения девичьих рук, вслу­шиваясь в чарующие ритмы барабанов, я опять невольно вспо­минаю отца. Жаль, что он не дожил до этих дней.  Сейчас я уже догоняю его по возрасту, и образ отца в моей памяти с годами стано­вится всё светлее и светлее.

 

…Помню пронзительно-щемящее, трепетное ощуще­ние счастья, которое охватывало меня, когда мы, братья и сестры, шумной компанией, с детьми, жёнами и мужьями, собирались на выходные у родителей в нашем маленьком деревянном доме в поселке Хомутово.  Осознание скоротечности этого счастья, предчувствие нео­братимых потерь, которых еще не испытала наша семья, заставляло каждого пристально вглядываться в мельчай­шую деталь нашего бытия, дорожа и наслаждаясь каж­дым часом, каждым мгновением. В зале чуть приглушённо звучали  любимые мамой старинные японские мелодии. Шум, беготня, крики де­тей заполняли все углы нашего старого дома. Женщины на кухне что-то постоянно мыли и готовили. Мужская поло­вина семьи, под предлогом ремонта очередного сарая или парника, неизменно сбегала в небольшой дворик или ого­род. Там, в тени строений, под ленивый стук молотков и бульканье пива, разливаемого в большие эмалированные кружки, мужчины предавались неспешным беседам. Ужи­нали по очереди: сначала мужчины, затем женщины и дети. Нередко, по памятным дням, домой заносили длинный де­ревянный щит, который устанавливался на невысоких ко­зелках. Наша многочисленная семья с детьми и внуками с трудом умещалась за этим импровизированным столом. Чуть погодя из комнаты в кухню вплывала струйка синего сигаретного дыма. Это, после очередного приступа каш­ля, курил отец. Счастливо улыбаясь, скорее по привычке, ворчала на расшалившихся внуков мама, а после уединя­лась с сестрами в маленькой комнатушке. Там они о чём-то шептались, чем-то делились друг с другом, что-то приме­ряли. А мы, оккупировав летнюю кухню, предавались праз­дным разговорам или играли в маджонг.

Этот тёплый, незабываемый свет домашнего очага, чуть приправленный горьковатым дымком скоротечного вре­мени, навсегда остался в моей памяти, в моей душе…                                       

                                                                    ***

Кончается второй день  пребывания в Корее. Стран­ное чувство не покидает меня. Все время кажется, что я уже был здесь когда-то, видел эти дома с изогнутыми, словно крылья чаек над морским прибоем, крышами и эти поля невдалеке до боли знакомы и одновремен­но незнакомы мне. Словно после долгих лет странствий я вер­нулся в родительский дом и увидел, что там живут другие люди. Всё переделано, переставлено по-другому, и только такие неприметные  постороннему взгляду детали, как камень у крыль­ца или щербинка в чуть покосившемся наличнике, подтвержда­ют, что это действительно он, наш дом. Хочется войти, прикос­нуться к родным стенам, но почему-то страшно. Боишься разо­чароваться и потерять ту искорку, которая была передана тебе отцом, которая согревала и вела тебя по жизни.

В последние годы жизни отец тяжело болел.  Тихо, без стонов, лежал на своём диване в комнате, который считался «залом», где ему время от времени делали уколы, массаж от пролежней, и подолгу, не моргая, смотрел куда-то сквозь потолок.  О чем он думал, что ему виделось там в безвременье. Как-то, после последних для него новогодних праздников, не выдержав долгого молчания, решил поддержать, утешить его, —  Вот  ещё один год прожили, скоро морозы пройдут, снег растает и станет вам легче, на поправку пойдёте. А он, будто бы и не слышал, смотрел мимо меня и прошептал, — Не хочется зимой умирать, вам забот прибавится – земля мёрзлая. И еле слышно добавил, — Земля в Пусане тёплая, до сих пор помню. Сны вижу, как  босиком бегал, ещё ребёнком…,  —  Замолчал и отвернулся, а по впалой, морщинистой щеке – слезинка.

Кто ответит за слёзы  отца? Почему он не мог вернуться домой, поклониться родителям, выполнить свой сыновий долг?  Вот приехал я в страну грёз своего отца, размышляю, смотрю и чувствую — не чужая она мне,  а внутри все время только папа, папа, папа…, душа пополам разрывается…

                                                               ***

Стемнело. Термометр у входа в отель показыва­ет девять градусов тепла. Через дорогу  пологий склон невысокого  холма.  Между редкими деревьями петляет  мощёная камнем тропинка. Поднима­емся по ней вместе с Мишей и вдруг в  метрах ста от дороги, на огромных валунах, заросших пожелтевшим мхом, замечаем ма­ленькую пагоду. Вокруг неё стоят вырубленные из камня фи­гурки людей и большие каменные глыбы, покрытые иероглифа­ми. Прожектора-фонарики неярким рассеянным светом причудливо высвечивают кроны деревьев. Тропинка к пагоде выстлана резиновыми ковриками. То ли веч­ность глянула на нас глазами каменных идолов, то ли неведо­мые боги что-то шепнули нам, но мы, не сговариваясь, осто­рожно повернули назад.

Наш поход на сопку «засёк»  Пак-сонсенним — Учитель Пак, один из самых известных и уважаемых на Сахалине.  Услышав рассказ о пагоде и каменных идолах, он посоветовал нам не ходить туда в тёмное время суток. По его словам, в таких местах живут «ками», что в переводе с японского означает — духи, и с наступлением темноты их тревожить не следует. Оказывается, этим древним изваяниям уже более трёх тысяч лет.

 Мы обращаемся к нему «Сонсенним» вовсе  не потому, что он работает где-то преподавателем. Уважительное отношение к старшим один из основных принципов  Конфуцианства, философской системы, возникшей в Китае  в 500 годах до нашей эры и получившей своё развитие в Корее  с середины второго тысячелетия. Правила «Пяти Взаимоотношений»  устанавливают нормы поведения между правителем и подданным, отцом и сыном, мужем и женой, старыми и молодыми и между друзьями.    Многие в Корее  связывают  успехи страны  за последние годы, не в последнюю очередь,  такому отношению к жизни.  Конфуцианство в обыденной жизни  проявляется во взаимоотношениях между людьми. Помню ещё в шестидесятых — семидесятых годах прошлого столетия в среде сахалинских корейцев (мужчин) старшего возраста сохранялся ритуал знакомства, в котором собеседники обязательно говорили друг другу  о месте работы, должности, возрасте и семейном положении, чтобы понять, как обращаться друг  к другу и определить  перспективу дальнейших отношений. Если человек находится вне системы правил взаимоотношений, то он как бы существует для корейца. Некоторым, кажется, что местные жители не очень вежливы, но есть вероятность, что вас просто не замечают. Если человека кому-то представили, то он сразу попадает под правила взаимоотношений, и тогда всё  становится другим. Ну а если в разговоре вы восхититесь Кореей, все присутствующие «будут у ваших ног».

Постепенно в поездке у нас сложилась своя «тёплая» компания: Татьяна, дочь мистера Пака, супруги Наташа и Вик­тор, «рыжая» Хе Ира из Анивы, Галя и мы с Мишей. Стараем­ся всегда быть рядом. На экскурсиях обмениваемся впечат­лениями, обедаем  за одним столом. Фамилий у своих новых друзей я не спрашивал, да это и не нужно. Скорее всего — Кимы или Паки.  На нашу группу из восьмидесяти восьми человек приходится тридцать два Кима, двадцать один Паков и Ли. Если  произвольно собрать такое же коли­чество русских или англичан, вряд ли Ивановых или Смитов наберётся более чем по десятку. Некоторое однообразие корейских фамилий, часть которых имеет китайские корни, в какой-то мере компенсируется обили­ем имён. До недавнего времени существовал обычай давать мальчикам сначала детское имя — амен, затем подростковое, а по достижению совершеннолетия официальное имя — кванмен. Независимо от наличия официальной фамилии, у каждого ко­рейца есть некое патронимическое имя — Пон. Лица, относящиеся к одному Пон, считаются родственниками, и до недавних пор браки между ними были запрещены. Причём, Пон не всегда и не обязательно ограничивается рамками одной фамилии. Нали­чие десятков Пон в наиболее распространённой среди корейцев фамилии Ким исключает  между ними родственные связи.

Семейный этикет и традиции конфуцианства запрещают  младшим членам семьи обращаться к старшему по имени. Обя­зательными были обращения «старший брат», «старшая сест­ра» или «первый брат». Многие обычаи сохранились и соблю­даются до настоящего времени. Наиболее сложные, торжествен­ные и неукоснительно соблюдаемые обряды посвящены памя­ти родителей, памяти предков. Обряд поминовения — чэса со­вершается в начале суток каждой годовщины смерти родите­лей и по утрам в традиционные праздники Нового года и Чусок — Праздник урожая и день поминовения усопших. При соверше­нии чэса, как правило, поминают предков до четвёртого колена. Предков старше четвёртого поколения поминает весь род в спе­циальном обряде «Сичже». На сто пятый день со дня зимнего солнцестояния проводится весенняя церемония. День осеннего обряда в десятом месяце по лунному календарю выбирается по специальным книгам на основе теории о взаимодействии ян и инь, светлого и тёмного, мужского и женского начала. По этим книгам, учитывающим циклы солнечной активности, влияние луны и расположение планет, назначают дни свадеб, определя­ют благоприятное время для начала строительства дома и т.д. Празднование «ста дней» — бекналь, годовщины рождения — толь, юбилей­ного шестидесятилетия — хангап, соблюдение свадебных, похо­ронных и поминальных обрядов и обычаев являются естествен­ной частью жизни восточного человека, элементом традицион­ного восточного воспитания.

                                                                       ***

Вечером, заплатив за входные билеты по двадцать тысяч вон, посиде­ли в ночном баре, расположенном в цокольном этаже здания отеля.  В зале  массивные тём­ные столы, стулья и диваны под чёрной кожей чередуются с высокими белыми колоннами. Официант, мальчик на вид лет пятнадцати, а на самом деле ему, наверное, далеко за двадцать,  принёс пиво, очищенные, нанизанные на бамбуковые палочки дольки яблок, блюдо с солёными орешками, мелкой сушёной рыбой и водо­рослями. Ожидая дополнительного заказа, он долго стоял у стола по стойке «смирно», иногда кланялся, но так ничего и не дождался. Не скажу за других, а у меня каждый доллар на счету. Всем нужно привезти подарки, а родных и друзей – считать устанешь…

  На ярко освещённом подиуме, сменяя друг друга, танцуют две девушки в бикини и высоких шнурованных ботинках. Одна из них высокая, нескладная с длинными раз­вевающимися волосами и отменным чувством ритма — кореянка. Только присмотревшись замечаешь в её танце какую-то завораживающую грацию. Другая, кажется, филиппин­ка, красива, великолепно сложена и прекрасно владеет тем, что имеет. После полуночи забрели в казино. Пропускают только иностранцев, для местных жителей это запретная территория. В залитой светом большой комнате стоит десяток столов покрытых зелёным сукном.  Заведение пустует, лишь в самом дальнем углу за рулеткой сидят несколько человек, по внешнему виду и говору американцев. Законодательство Кореи запрещает своим гражданам пре­даваться азартным играм.  Запрещена также и проституция, однако «массажные» кабинеты и «розовые» кварталы есть во всех крупных городах.

Мне принесли рюмку виски со льдом и два жетона на игру, стоимостью тысячу вон каждый — копейки по их меркам. Роскошная немолодая жен­щина выиграла при мне кучу жетонов, поставив на «зеро». Не­много выждав, поставил туда оба жетона и — ничего. Над сто­лом видеокамера, в зале приглушённо звучит  музыка. У крупье мож­но обменять валюту и купить жетоны. Один доллар меняется здесь на семьсот восемьдесят вон, хотя тремя этажами выше за этот же доллар можно получить восемьсот пять вон. С часу до трёх ночи «вечер» продолжился в нашем номере. Мистер Сон, наш гид, рассказывал корейские анекдоты. В переводе они не «зву­чат». Непривычный для нашего  российского  восприятия  юмор, приправленный небольшим количеством спиртного, отдавал натурализмом и казался чуть плоским. Однако энтузиазм, вдохновенные жесты и позы рассказчика так увлекли нас, что он сумел «достучаться  до нас», и мы веселились от души. Только потом мы заметили, что  переводчик давно ушёл, однако такое не мешало нашему общению.  Мы, как небезызвестная «людоедка Эллочка» из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова, обошлись словарным запасом в тридцать слов.

ПРОШЛОЕ

  1. 11. 96 г.

Раннее утро… Тихие шаги. На кухне зажёгся свет. Осто­рожно хлопнула дверца печи,  в топке затрещали дрова. Скоро станет тепло.

«Шурр, шурр » — это мама моет рис.

Через стенку, в комнате, натужно закашлял отец. Лежу на полу под толстым ватным одеялом. Чуть шевельнешься и сразу чувствуешь ползущие по ногам противные змейки холодного воздуха. Мороз разрисовал окна пушистыми бе­лыми цветами. Если долго дышать на стекло, откроется маленький чёрный глазок, через который можно разглядеть одинокую лиственницу у чуть покосившейся калитки, суг­робы снега, колодец с воротом и соседский дом под огром­ной снежной шапкой. Из кухни доносятся привычные, ус­покаивающие звуки: деловитый стук ножа, пение чайника на плите. По всему дому разносится аппетитный запах. Ин­тересно, что же она там готовит? Через секунду, переми­наясь с ноги на ногу, стою у печки. Из открытой духовки веет густым теплом. Мама смотрит на меня и   понимаю­ще улыбается. Из комнаты выходит отец — значит, скоро сядем завтракать. Терпеть уже нет сил. С разбегу ныряю в стоящие у порога тёплые отцовские валенки и, накинув на плечи старенький ватник, бегу по скрипучей снежной тро­пинке через двор в пристройку. За стеной сарая ворочает­ся и тяжело вздыхает наша кормилица Марта. Это самая красивая корова на свете, в белых носочках и широкой бе­лой полосой вдоль спины. Забегаю в сарай и вижу как она грустно смотрит на меня огромными глазами, обрамлёнными длинными, загнутыми кверху ресницами. Скоро у неё родится телёнок, и мы сно­ва будем с молоком. Ласково и осторожно погладив Марту по белой звёздочке на лбу, я выхожу во двор. На улице мо­розно, звёздно и темно…

 

 

Беспечное детство.

Каждый день — в ожидании чуда.

О, светлый подарок судьбы.

***

Раннее утро… До завтрака уйма времени.  От скуки изучаю прейскуранты, на этот раз отеля «Kolon». Оказывается, что цены здесь в полтора-два раза выше, чем в Сеуле. В частности, на спиртное, пиво и соки. Коньяк «Наполеон» стоит триста пятьде­сят долларов, водка — сто двадцать. Пить спиртное в России значитель­но экономнее, чем в Корее. И вообще у нас пока всё дешевле.  Если зарплату получать как здесь, а покупать все там, на Сахалине — жизнь станет намного уютнее. Но у нас, как всегда, наверное будет всё   наоборот: цены станут как здесь, а зарплата – как  всегда в разы меньше.  После плотного завтрака – дань местной традиции, едем в крупнейший промышленный центр Кореи  город Ульсан.

…Где-то в окрестностях этого города родился наш дядя Ким. Какие-то узы, прочнее кровных, родственных связали его с моим отцом и нашей семьёй. Маленький, юркий, удач­ливый во всех делах крепыш, он являлся полной противополож­ностью  отца, который к тому же был старше его на один­надцать лет. «Енчери» — так по имени  называл его отец, а дядя Ким называл отца «Мебу», что означает степень родства – «Муж Старшей Сестры». Для корейцев возраст и степень родства являются определяющими в отношениях между собой.  Для нас он был «Кинсан-одисан» (Дядя Ким. яп.), а наши дети называли его между собой «страшный дядя». В далёком 1953 году, когда тяжёлая трав­ма на семь месяцев уложила отца на больничную койку, он спас от голода нашу семью. Дядя Ким появлялся у нас как добрый ангел, принося с собой конфеты, продукты и день­ги. Потом, ослепительно сверкнув золотой коронкой, снова исчезал на одну — две недели. Отца выписали из больницы,  нашу семью отправили на поселение в колхоз, и мы с ним долго не виделись.

 Судьба забросила дядю Кима в далёкий северный леспромхоз в селе Оноры, где он надеялся обрести се­мейное счастье. В первое послевоенное десятилетие на Сахалине почти не было девушек-кореянок. Жениться без проблем могли только состоятельные или очень привлека­тельные молодые люди. В 1956 году тридцатилетний Кин­сан-одисан, бесплатно отработав три года у своего бед­ствующего многодетного знакомого, женился на его четыр­надцатилетней дочери. Он стал для юной девушки отцом, старшим братом, а затем и мужем в одном лице. Через два года у них появился первый ребёнок, наследник фами­лии. А как же любовь? Строго соблюдаемые конфуцианс­кие нормы поведения и пуританские нравы не давали ни­кому права вслух судить о взаимоотношениях в семье. Все знали, что любовь и семья —  совершенно разные явления.

 Через много лет,   вырастив троих детей, уже в зрелом возрасте она уйдёт от него к другому, более молодому и состоятельному человеку. Внешне он перенесет все совершенно спокойно. Мужчины станут размышлять о женской неблагодарности и глупости, ну а поселковые женщины станут подыскивать ему новую жену. Через два года дядя Ким сойдётся с другой женщиной, которая и прово­дит его в последний путь. Лишь однажды, в годовщину смерти моего отца, он в порыве откровенности расскажет мне, тогда уже  тридцатилетнему, о своих чувствах, о сво­ей обиде и муках одиночества.

В 1963 году семья дяди Кима из далёких Онор переехала в посёлок Хомутово. И снова, как когда-то, почти каждую неделю он появлялся в нашем доме. После кончины родите­лей я, к своему стыду, редко навещал его. А весной 1989 года в Корее нашёлся его родной дядя, у которого он после  трагической, скоропостижной смерти родителей воспитывался с малолетства. Как он ра­довался и волновался, получив вызов из Ульсана, но ему не суждено было увидеть родную землю. Внезапно дядю Кима сразила болезнь, и через два месяца он скончался от рака. На тумбочке у кровати остались заграничный паспорт и билет на самолёт до Сеула…

 

                                                              ***

Ульсанский автомобильный завод — одно из многочислен­ных предприятий, принадлежащих крупнейшей частной компании «Хёнде». Знакомство с заводом является частью обя­зательной экскурсионной программы. Ходим по автоматизи­рованным и роботизированным сборочным цехам. Каждые тринадцать минут с конвейе­ра сходит готовый автомобиль. Весь технологический про­цесс сборки машины занимает четырнадцать часов. В глав­ном сборочном цехе, где практически на наших глазах обретает привычные формы автомобиль «Аванте», огромном здании длиной око­ло пятисот метров, работает молодёжь до трид­цати лет, принимавшая участие в строительстве этого цеха. При остановках конвейера рабочие пьют кофе из стоящих рядом автоматов, играют в настольный теннис.

Среднегодовая заработная плата рабочих на этом заво­де от тридцати до тридцати пяти тысяч долларов в год, вклю­чая бонусы, которые выплачиваются один раз в два месяца. Кроме того, на национальные праздники они получают дополнительные пре­мии. Праздников  в Корее намно­го больше, чем в России. Всего в году  девятнадцать праздничных нерабочих дней. По три дня отмечается Но­вый год, причём по двум календарям: лунному и обычному. Пят­надцатое августа также празднуют по обоим календарям. Кро­ме того, есть ещё Детский день, День освобождения Кореи, День рождения Будды, День корейской письменности, День древона­саждения, День независимости, День памяти, День конститу­ции, Рождество Христово и День вооружённых сил.

Средняя цена легкового автомобиля последней марки до восьми тысяч долларов. Для работников завода существуют скидки. Три тысячи восемьсот человек выпускают в сутки  пять тысяч восемьсот автомобилей. Получается полторы ма­шины на каждого. Готовые машины размещаются не только на складах, но и на свободных площадях между цехами. Десятки тысяч новеньких, сверкающих краской машин стоят на обочи­нах внутризаводских дорог. Как правило, в течение десяти дней машины проходят специальную обработку. Их покрывают специальной смазкой и толстым слоем пыли или оклеивают липким жёлтым материа­лом. Обработанные таким образом машины не боятся попада­ния морской воды и не ржавеют.  У причала день и ночь грузятся  специальные суда. Каждой такой пароход может принять на борт до шести тысяч легковых авто­мобилей. Прямо с пирса, по широкой аппарели, в чрево корабля вползают две длинные змейки разноцветных машин. Иногда змейку разрывают большие порожние автобусы, которые затем возвращаются заполненные водителями перегонщиками.

Другая, тоже ведущая отрасль «Хёнде» — судостроение. В подарен­ных нам проспектах история завода расписана чуть ли не по месяцам. Он основан на пустынном побережье и скалах, отвоё­ванных у моря. Поражает количество и размеры сухих доков. Строят суда, как гражданского, так и военного назначения во­доизмещением до миллиона тонн. Проехали по цехам чтобы проследить весь технологический цикл изготовления деталей кораблей. Сделать это пешком невозможно, протяжённость внутризаводских транспортных магистралей составляет более пятидесяти километров. На прощание судостроители подари­ли нам маникюрные наборы, а автомобилисты по модели «Аванте» в одну сотую натуральной величины. Видимо мы стоим у истоков новой корейской традиции – дарить по каждому поводу маникюрные наборы. Традиция понравилась, никто не роптал и не отказывался от подарка.

Кампания «Хёнде» имеет свой научно-исследовательский центр, университет, школу и детские сады. Построен целый микрорай­он жилых двенадцатиэтажных домов. Желающие могут купить квартиры, однако, боль­шинство предпочитает арендную систему найма жи­лья. Заключается договор чаще всего на срок до двух лет, затем вносится залог, размер которого зависит от многих факторов, в том числе от престижности района предполагаемого проживания и никакой арендной платы.  По окончании срока арендатору возвра­щается залоговая сумма. Дёнсе – так называется эта характерная для Кореи система аренды жилья. Собранные средства завод направляет на развитие производства или помещает на депозитные счета в банке. Получаемая таким обра­зом выгода заключается не только в получении прибыли, но и, скорее всего, помогает решить вопрос обеспечения производства необходимыми кадрами.  Раньше в России тоже практиковалось нечто подобное, но только без внесения залога. Существовала категория ведомственного жилья которое предоставлялось только на период работы.

 Обедаем в городе, в университетской столовой, расположенной на невысоком холме в оригинальном две­надцатиэтажном здании, окруженном скверами, теннисными кортами и сверкающими фонтанами. Пе­ред центральным входом небольшая площадь, мощённая гра­нитными изогнутыми кирпичиками. В актовом зале идёт це­ремония вручения дипломов выпускницам факультета домаш­них хозяек. Вместе с ними выходим на площадь. Вспышки фо­тоаппаратов, поздравления, песни. На девушках нарядные на­циональные платья, скромные украшения, минимум косметики на лицах. И никаких перстней и крупных серёжек. Это показная скромность или стиль жизни? У нас в Южно-Сахалинске, на восточном факультете иной раз увидишь на студентках такой парад  ювелирных изделий, такое сияние – глаза слепит.

 Незаметно площадь опу­стела. Свободного времени ещё сорок минут. Обходя вокруг здания,   набрёл на университетский детский садик.  Малыши в одинаковых жёлто-зелёных курточках, с одинаковым выражением любопытства на личиках выг­лядят как цыплята. Галдят, шумят, бегают, но стоит воспита­тельнице сделать замечание — сразу наступает тишина. В Корее культ преподавателей. Их почитают почти как ро­дителей. И в Корее очень старательные и дисциплинированные школьники. Вообще, получение достойного образования  едва ли не самый ответственный и важный период в жизни корейца. Диплом престижного университета, как правило, столичного, практически обеспечивает престижную работу и безбедное существование. Причём «престижная работа» очень часто не является синонимом высокооплачиваемой, но до сих почёт и уважение в обществе ставятся выше богатства, настолько сильно сказывается влияние традиций конфуцианства. Многие школьники старших классов средней школы очень ответственно относятся к занятиям и  даже прихватывают каникулы для дополнительных курсов или самостоятельного обучения.

… Время стёрло из памяти имя немолодой женщины, научившей меня читать и писать на русском. Мне говорили, что иероглифы я стал рисовать с четырех  лет, но я этого уже не помню. Учительница строго следила за моим про­изношением и правописанием, а  в морозные зимние дни провожала меня, ма­ленького шестилетнего первоклассника, до самого дома. Начальная четырёхлетняя школа колхоза «Светлый путь», где мы с сестрой  проучились три года, разме­щалась в обыкновенном бревенчатом доме. Большая кир­пичная печъ-трёхколенка делила внутреннее пространство дома   на две неравные части. В маленькой, служившей зи­мой раздевалкой, стоял обычный кухонный стол с чайником и металлическими кружками, накрытыми белым вафельным полотенцем. Около печки лежали всегда аккуратно сло­женные дрова. В большой комнате, за тёплой печной тру­бой, в два ряда стояли восемь парт. В первом от окна ряду сидели мы, трое первоклашек, за нами четверо второкласс­ников. Во втором ряду, на самой последней парте, с тру­дом умещалась высокая, почти взрослая, как нам тогда ка­залось, ученица четвёртого класса. Ещё два пацана   и дев­чонка составляли третий класс. Одна на всю школу учи­тельница, раздав всем задания, обычно присаживалась за пустую парту и о чём-то шепталась с   пионеркой-стар­шеклассницей. Кроме того, она заведовала   колхозной биб­лиотекой, занимавшей две этажерки у дальней стены, и исполняла обязанности секретаря правления колхоза. Наша учительница была единственным представителем советс­кой интеллигенции в колхозе, если не считать грубого, шум­ного, всегда как будто пьяного   ветеринара, который од­новременно лечил   колхозников.   Его невежество, бездорожье, рас­путица и наводнение, привели к смерти моего третьего брата  Суери, прожившего на этой земле чуть меньше года. Где-то там, в лесах между Очепухой и Долинкой осталась  его  маленькая  забытая могила. В тот год мама, оставаясь дома одна с двумя младшими детьми Володей и Олей, час­то плакала. Придя со школы, я старался сразу убежать на улицу и там, за огородом у ручья, молча просил кого-то о том, чтобы, вернувшись домой, застать живого Суери. Тогда в доме стало бы по-прежнему…

Все без исключения ученики пели в школьном хоре и участвовали в художественной самодеятельности. По праздникам мы выступали перед своими родителями в комнате колхозного правления, находившегося в таком же доме напротив школы, через единственную в деревне улицу. В маленьком сарае возле конюшни тарахтела кол­хозная электростанция, состоящая из старенького дви­гателя с генератором. Зимой свет в жилые дома пода­вался ровно на два часа в сутки. В это   время мы обычно готовили уроки и читали книги, а потом, вместе с ма­мой, рано ложились спать.

Каждую зиму отец, с молчаливого согласия председа­теля, тайком уезжал на заработки в леспромхоз, валить лес. В конце марта — начале апреля он внезапно появлялся дома, чуточку незнакомый, заросший, с гостинцами в ру­ках. На следующий день, пошептавшись с мамой, отец шёл к председателю колхоза. Каждую осень, по первому морозу, к на­шему дому подъезжала подвода, с которой выгружали два-три мешка картошки, мешок серой муки, четверть туши свиньи, пол-ящика рыбных консервов и несколько килограм­мов мятых, липких конфет. Это было все, что выдавали моим родителям на заработанные летом трудодни. Мы, пацаны,   сопровождали эту подводу по всем дворам.

Как же звали её, мою первую учительницу, выправив­шую мой японско-корейский диалект, которым мы пользо­вались дома, на литературный русский язык? Потом была восьмилетняя школа в посёлке Христофоровка с добрым, любимым всеми директором Майей Петровной. Строгую, всегда красиво одетую учительницу русского языка мы называли «Русыней». Единственного в школе учителя-муж­чину звали Иваном Алексеевичем. Затем учёба в Южно-са­халинской школе. Мне везло на хороших добрых учи­телей. Их было немало в моей жизни. Безжалостное время стирает из памяти их имена, оставляя в душе светлый со­бирательный   образ доброго наставника — Учителя…

 

                                                              ***

С разрешения молоденькой воспитательницы заглянул в по­мещение детского сада. Просторные коридоры, полы с подо­гревом, комнаты для игр и занятий, бассейн, спортивный зал, столовые. Везде цветы и картины. Чистота — идеальная. Кро­ме всего перечисленного, имеются два автобуса  для выездов детей на природу. Стоимость содержания ребёнка в этом дворце, называемом детским садом, двести долларов в месяц. В здании университета тоже есть детские комнаты для игр и занятий. Молодые мамы-студентки оставляют там своих детей под присмотром воспитателей и в переры­вах между лекциями навещают их. Стоимость этой услуги око­ло семидесяти долларов в месяц. Разумеется, всё это в пере­счёте с национальной валюты.

Очередной объект нашей экскурсии — сахарный завод. Сно­ва рекламный ролик, осмотр цехов, какие-то цифры, но после заводов «Хёнде» они уже не впечатляют. В отличие от Сеула, окраины Ульсана — это сплошь огромные заводы, декоратив­ные заборы и высокие трубы. Как ни странно, ни одна труба не дымит. Миша ради эксперимента второй день не полирует свои лакированные туфли и ничего, пока блестят.

В гостиницу возвратились за два часа до ужина. До на­ступления сумерек, а темнеет здесь рано, в шесть ве­чера,  мы с Мишей бродим по прилегающим к отелю холмам и неожиданно набредаем на посёлок — туристический ком­плекс Помун. Все здания, в том числе и жилые, построены в традиционном корейском стиле и чем-то похожи на Южно-Сахалинский краеведческий музей. Красиво — дух захватыва­ет!   На первых этажах, как водится, магазины и рестораны, но общего вида они не портят. На фоне заходящего солнца сияет реклама, блестит брусчатая мостовая.  Зеленые кедры — стволы в пятнах, словно в камуфляже, ухоженные, цветущие палисадники и мокрые от поливки тротуары. Возле одного из домов, видимо, рыбный ресторан, стоят  большие аквариумы с рыбой самых эк­зотических расцветок и размеров.

Сегодня ужинаем в уютном банкетном зале корейского ресторана  на втором этаже отеля.  На белоснежных скатертях изысканно выделяются тёмно-зе­лёные салфетки и красные декоративные вазы с желтыми цветами. На столе неиз­вестные нам блюда. Выручил, как всегда, мистер Пак. Оказывает­ся, мы вкушаем лотос, салат из бамбука и картофель кубика­ми, который показался нам совершенно безвкусным.  Была ещё жареная рыба-тунец, ярко-красная от перца кимча, но как оказалось не горькая и очень вкусная, традиционная рисовая каша, соевый суп, тубу, по бутылке пива на каждого и бутылка двадцати пятиградусной местной водки соджу на четверых.

После ужина все собрались небольшими компаниями в но­мерах и продолжили застолье. Соджу  против нашей водки ока­залась слабовата. Через час, когда мы потихоньку сбежали от своих новых друзей, в отеле уже, во всю, чувствовалось, что гуляют наши. Часов в одиннадцать вечера прохожие видели изряд­но подвыпивших и шумных сахалинцев на улицах этого сказоч­ного посёлка.

Мы с Мишей  долго бродили по чистым, вымытым ули­цам: любовались красивыми аккуратными домами, заглядыва­ли в уютные, мощеные камнем, маленькие дворики с цвета­ми. Оглушающее первое впечатление уже улеглось, и я начи­наю замечать детали непростого быта местных жителей. Вот семья: дед, отец и двое сыновей подросткового возраста. Вруч­ную подвозя на тележке песок и камни, они ремонтируют доро­гу. Старенькая бабуля с тёмными узловатыми пальцами просит поднять на голову тюк, весящий не менее двадцати килограм­мов. Пришлось поднимать его вдвоём с Мишей. Чуть дальше две женщины подметают и моют тротуар. Живут, видимо, не­просто, но достойно. Здешним корейцам есть чем гордиться. Последняя война на полуострове не обошла ни одну семью, по­вергнув народ в нищету, но с 1965 года в Корее начинается подъём экономики. При жизни одного поколения отсталую аграрную страну превратили в одну из ведущих индустриальных держав. Говорят, в Корее была принята одна из программ «русского» американца Леонтьева. Всё восстановили и ещё больше пост­роили. Заново создали машиностроение, судостроение, автомо­билестроение, электронную промышленность и энергетику. Всего за двадцать лет поднялись так, что в 1988 году смогли провес­ти Олимпийские игры. В Корее хорошо отзываются о русских и о Горбачёве. В частности, здесь признают немалую заслугу Рос­сии в том, что Олимпийские игры в Сеуле состоялись. Мы помним, что социалистические государства Северная Корея, Куба, Монголия, Ангола, бой­котировали Сеульскую олимпиаду. Участие России (тогда ещё СССР) в играх  показало масштабы перемен происходящих в мире.

Корейцы с уважением и гордостью относятся к своей стране и стараются воздерживаться от критики своего правитель­ства. Они мечтают превзойти  Японию, признавая, однако, что по уровню промышленного развития, по культуре производства, по сервису и благоустройству городов им до неё ещё расти и расти. До недавнего времени, чтобы под­нять своё автомобилестроение, население покупало только ко­рейские автомобили, которые зачастую, дороже японских и явно уступают им по качеству. Но, учитывая существующее между Кореей, США и Японией соглашение о взаимных торговых обя­зательствах, автомашины американского и японского производ­ства завозятся в страну и выставляются на продажу в магази­нах.

Вообще, отношение к Японии здесь ревнивое, болезненное. Когда корейцам говорят, что жизненный уровень населения в США выше, чем в Корее, они улыбаются и легко соглашаются. Но стоит в качестве примера привести Японию, и вас начнут убеждать, что в какой-то из корейских провинций такой уровень уже достигнут или, в лучшем случае, промолчат. В сознании корейцев доминирует идея догнать Японию в любых областях чело­веческой деятельности. Корейская фирма, опередившая по ка­ким-либо показателям аналогичную японскую фирму, становится знаменитой. О ней рассказывает телевидение, а её руководи­тель возводится в ранг национального героя. При всём этом сохраняется вежливое и предупредительное отношение к япон­ским туристам. Иена принимается в стране так же, как и аме­риканский доллар. Работают в Корее старательно и много, по десять часов в день, хотя официально установлен восьмичасо­вой рабочий день. Чем больше я узнаю Корею, тем больше влюбляюсь в неё и, что удивительно, здесь я совсем не чувствую себя чужим.

Что позволяет Корее решать экономические проблемы? Мо­жет быть, существует какая-то особенная корейская идея, сродни нашей, общероссийской, которую безуспешно пытаются найти наши политики? Корейская идея, объединяющая миллионера с безработным, бандита с полицейским, идея, являющаяся эко­номическим базисом прогресса и, словно слово «сезам», откры­вающая двери в светлое «завтра»? Но в реальности нет, и не может быть никаких особенных национальных идей, кроме понятий простого человеческого счастья. При наличии «внешне­го» или «внутреннего» врага, общество может временно консо­лидироваться. Но идея борьбы с врагами, успеш­но эксплуатировавшаяся коммунистами на протяжении десят­ков лет, ни к чему хорошему не привела. Консолидация обще­ства, направленная на уничтожение кого бы то ни было, не мо­жет быть созидательной. Корейцы не более патриоты, чем рос­сияне. В тяжелые голодные годы они десятками тысяч покида­ли страну в поисках лучшей доли. Их приоритеты семья и роди­на, но не наоборот. Причём, чётко разделяются понятия: Роди­на и государство, народ и правящие политики. Ностальгия по родине не есть ностальгия по правящему режиму, патриотизм это не преданность каким-то продажным высокопоставленным чиновникам.

Осенней ноябрьской ночью, по ярко освещенной аллее, мы воз­вращались в «Kolon Но1е1», расположенный в пригороде Кёнджу, на юго-востоке Кореи. Мне так не хотелось верить, что этой же ночью у нас, на Сахалине, обязательно кого-то ограбят или убь­ют. Что люди лягут спать в холодных и тёмных квартирах, без особых надежд и иллюзий вглядываясь в беспросветное буду­щее.  Сахалинские города превратились в каменные джунгли, где с наступлением темноты начинается охота на случайных прохожих. В стра­не террор. Без вести пропавших – десятки тысяч. Убийства – обычное явление, аргумент в споре — выстрел. Однако завтра, по много­летней привычке верить каждому печатному слову, мы снова выберем себе лидеров из бывшей партийной номенклатуры и снова, уже в который раз, будем ждать настоящих преобразова­ний. Ждать и с неосознанной тоской мечтать о своём «свет­лом» прошлом. Номенклатурный социализм в России незамет­но оформился в номенклатурный капитализм. Одно небо, одни звезды и такая разная жизнь.

В отеле тепло и уютно. У дверей нам в который раз за сегодняшний день, кланяется швейцар.  К изумлению присутствующих кланяюсь ему в ответ, старик улыбается. Перед сном смотрим спортивную программу — чемпионат по нацио­нальной борьбе — сирым. Победил представитель завода «LG», за которого мы с Мишей болели, как за своего. Всё-таки были у него в гостях. После вручения запечатанных в конверте наград и дипломов началась трансляция японской борьбы сумо. Надо сказать, что спортивные программы не прерываются здесь ни днём, ни ночью. Вообще, телевизионное вещание в Корее идёт по десяти каналам, не считая спутниковое и кабельное телевидение.  В отеле, за дополнительную плату мож­но посмотреть семь каналов  кабель­ного телевидения, два видеоканала с эротическими фильмами и новости отеля. Общенациональное вещание идёт с седьмого по семнадцатый канал. По трём каналам транслируются пере­дачи  японского, китайского и американского телевиде­ния. Есть спортивный и учебный каналы, а также канал ново­стей. Остальные четыре канала такие,  как и у нас.

СТРАНА УТРЕННЕЙ СВЕЖЕСТИ

  1. 11 .96 г.

Сегодня утром довольно прохладно, не более пяти градусов тепла, зато днем обещают за двадцать. Почему-то у них если что пообещают, то обязательно выполнят. У нас же, как повелось, случается все наоборот.  «Страна утренней свежести» — так назвал Корею Марко Поло. Точнее не скажешь.

После завтрака обменяли доллары на воны. Хождение по магазинам основной вид отдыха сахалинцев в любой стране. Наступит ли время, когда за подарками будут приезжать к нам, в Россию.  Нас снова везут на какой-то завод.  Мне бы в музей или картинную галерею. Очень хочется уви­деть изделия прикладного искусства и старинные картины,  выполненные способом монохромной живописи о которых мне  рассказывала мама.  Хорошо бы  подробнее познакомиться с историей Кореи, поэзией. С религией все понятно. Вечерами над городом повсюду пламенеют кресты.

За окном нашего автобуса проплывают  темные чеки рисовых полей с акку­ратно сложенными  кубиками жёлтой соломы, виноградники, накрытые прямоугольными рамками чёрной плёнки, разноцветные домики под изогну­тыми красными  и  синими черепичными крышами. Со скло­нов придорожных сопок, с откосов дорог ещё не убрана спе­лая жёлто-зелёная тыква. Может она здесь растёт просто так?  Изредка виднеются зелёные плантации лука, кимчи и салата. Повсюду теннисные корты, поля для игры в гольф и футболь­ные поля. Лучшие футболисты страны и их  голландский тренер  самые популярные герои телепередач. Корея готовится к проведению чемпионата мира по футболу в 2002 году.

Металлургический завод  города Ульсана занимает второе место в мире по объёму выпускаемой продукции. Первое мес­то было утрачено в прошлом году, после слияния в одно пред­приятие двух японских сталелитейных концернов. Впечатляют не цифры, называемые представителем завода, а продуманный до мельчайших деталей производственный процесс и чистота. Металлургические шлаки и отходы доменного производства прессуются в огромные кубы и вывозятся на берег моря для строительства пирса. Прямо при нас брус ярко-красной  стали, раскатали в лист и свернули  в рулон.  Жар чувствуется на рас­стоянии пятидесяти метров. Всё автоматизировано, лишь из­редка можно увидеть людей в жаростойких блес­тящих костюмах, сидящих за пультами.   По терри­тории завода ходят  свои рейсовые автобусы. Длина внутризаводс­ких железнодорожных путей составляет шестьдесят два кило­метра. Протяжённость автодорог и проездов в два раза боль­ше.  Предметом особой гордости  металлургов являются системы очистки воздуха и оборотного водоснабжения. В небольших прудах, на­ходящихся на водоочистных сооружениях, плавают маленькие карпики. Сопровождающий нас гид повернул краник и отпил глоток воды из бумажного стаканчика. Наши тоже попробовали, но я не рискнул.  В заводской столовой нас угощают вкусным обедом, а после обеда (наконец-то!) везут на древние курганы, в которых похоронены корейские цари — ваны эпохи Силла (Shilla).

История Кореи насчитывает несколько тысячелетий и де­лится временные отрезки,  отличающиеся от общепринятого европейского лето­исчисления. Государство в Корее  образовалось примерно в тот же исторический период, что и античные государства Средиземноморья. Однако люди, объединён­ные племенными общинами,  жили на полуострове с неза­памятных времён. В научном мире нет единого мнения о происхождении ко­рейцев. Одни считают, что полуостров  издревле был заселён «северными» этническими группами, говорившими на тибето-китайских или палеоазиатских языках. Другие отстаивают тео­рию «южного этногенеза», связанного с группами, говорившими на малайско-полинезийских языках. Известный российский исследова­тель Эрнст Мулдашев выдвинул гипотезу о тибетском проис­хождении современных людей. Согласно этой гипотезе, мигра­ция отдельных племён с Тибета на север привела к возникнове­нию палеосибирской расы, из которой выделились урало-алтай­ская раса, ставшая прародительницей современных татар, баш­кир и алтайцев, а также южно-сибирская раса, которая, в свою очередь, разделилась на три самостоятельных ответвления: цен­трально-азиатскую, маньчжуро-корейскую и эскимосскую расы. Из маньчжуро-корейской расы вышли современные северные китайцы, корейцы и японцы.

В книге «Древний Чосон», это одно из названий Кореи, учёный Ю.Бутин пишет: «По этническому составу Чосона можно сделать вывод, что основу населения этого государства составили племена алтайской семьи Е и Мэк, причем Е обитали в его восточных районах, а Мэк в западных. Бесспорно то, что во втором тысячелетии до нашей эры, при­мерно четыре тысячи лет назад, на полуострове уже сложился основной хозяйственно-культурный облик национального  древ­него государства».

На полуострове обнаружено несколько стоянок древних людей: «Сокдяним», возраст которой около пятисот тысяч лет; «Кульпхо 1» — возраст сто пятьдесят тысяч лет и «Кульпхо 2» — около сорока тысяч лет. Останки древнего человека най­дены и в более ранних слоях. Уже в эпоху Неолита, примерно от десяти до четырёх тысяч лет назад, население полуострова было оседлым и занималось земледелием и скотоводством. Основными письменными ис­точниками по истории Кореи являются китайские «Хроники» двух-трёх тысячелетней давности и дошедшее до наших дней одно из крупнейших произведений историка Ким Бу Сика — «Сам-гук Саги»-«Деяния трёх государств». Сохранилось и произве­дение буддийского монаха Ирёна (Иль Ён) — «Самгук Юса» — «За­бытые деяния трех государств». Это примерно 128 год уже нашей эры. Во всех этих источниках имеется информация об основателе пер­вого корейского государства — Тангуне. Его имя также встречается в «Хрониках династии Вэй» древнего Китая. Более ран­них письменных источников пока не обнаружено.

 Некоторые ученые считают, что первоначально полуостров населя­ли племена «Хан» на юге, племена «Окчо», «Е» и «Мэк» — в центральной и северной части. Древнюю историю Корейского государства принято подразделять на два пе­риода. Первый, Кочосон – Древний Чосон или «Чосон Тангуна», или «Мифический период», датируется с момента создания первого корейского государства, основанного третьего октября две тысячи двести тридцать третьего года до нашей эры.  Второй —  «Легендарный период», начался с распада Кочосон на три племенных объединения  Хан, по иному –  создания «Королевства конфедерации Самхан» за двести лет до нашей эры и продлился условно до возникновения на полуострове трех государств. Силла – в 57 году до нашей эры на юго-востоке полуострова, Когурё – в северной части в 37 году до нашей эры и  Пэкче –  в 18 году до нашей эры на юго-западе.  Территория первых корейских государств простиралась до Бакайского залива. Поздняя сто­лица древней Кореи это город Вангомсон. Местонахождение легендарного города Асадаль первой столицы государства Чосон, пока неизвестно. В древ­нем Чосоне существовали нормы права, которые в  сокращённом виде дошли до наших дней. Из восьми предпола­гаемых запретных статей известны три:

—  Совершивший убийство подлежит смертной казни.

—  Причинивший ранение — выплачивает компенсацию.

—  Мужчина, совершивший кражу, вместе со своей семьёй становится рабом в доме потерпевшего.

В древней Корее, в отличие от государств Средиземного моря, невозможно выделить исторический период, в котором  рабовладельческие отношения играли бы доминирующую роль. Ви­димо, это объясняется общинным укладом жизни населения и главенствующей ролью общественного мнения.

 Именно в столице государства Силла – городе Кёнджу в настоящее время наша сахалинская группа попирает ногами древние камни. Примерно в это же время в Корею происходит из Китая буддизм. С  начала третьего века   под нажимом царства Силла идёт постепенное слияние и объедине­ние трёх государств и в девятьсот восемнадцатом  году на полуострове появляется Коре второе объединённое государство, существовавшее до тысяча триста девяносто второго года. Это государство вело много войн и пережило татаро-монгольс­кое нашествие.

В течение двадцати семи лет Корея сопротивля­лось вторжению, но в конце тысяча двести пятьдесят седьмого года монголы захватили полуос­тров. После покорения Кореи Орда предприняла две попытки вторжения на японские острова. После первой самураи остави­ли в живых только одного воина, которого отправили назад в качестве чёрного вестника. Во время второй попытки страш­ной силы ураган «Камикадзе», что означает «Божественный ветер», разметал в Японском море огромный флот, насчиты­вавший десять тысяч судов. На востоке непокоренной оставалась только Япония. Сто лет, вплоть до освобождения Кореи от монгольского ига, страной правили чуже­земцы. Примерно через каждые двадцать пять лет народ Ко­реи восставал против захватчиков, но только на третий раз уда­лось окончательно выдворить иноземцев за пределы страны. Рассказывают, что недавно археологи нашли на острове Дедю-до захоронение, в котором покоятся останки одного из потомков хана Батыя. Сложность поиска таких захоронений заключается в том, что после похорон военачальников Орды на земле не ос­тавалось никаких видимых следов. Могилы засыпались вровень с землёй, а по этому месту прогоняли табун лошадей.

С 1392 по 1910 год Корея снова именовалась «Чосон» в память о первом корейском государстве. В середине этого периода, в тысяча пятьсот девяностом году, происходит захват Чосона Японией и за­тем через восемь лет его освобождение. До 1876 года Чосон факти­чески являлся закрытым государством. В начале двадцатого века в тысяча девятьсот десятом году произошла аннексия Кореи Японией, которая продолжалась до окончания Второй Мировой Войны.   События послевоенного периода всем хорошо известны.

Интересна символика государственного флага Кореи, кото­рая несёт в себе огромную смысловую нагрузку. В центре белого полотнища, олицетворяющего чистоту Бо­жественного Промысла, расположен сине-красный круг древневосточной монады. Окружность символизирует бесконечное сущее Дао, вечное во времени и пространстве. Внутри этой веч­ности постоянный переход, движение и преобразование энергий Инь и Ян. Красное и Синее, светлое и тёмное, мужское и женс­кое, лёгкое и тяжёлое в своём движении и взаимодействии со­здают основу нашего мира и всей Вселенной. По углам полот­нища размещены триграммы. В левом верхнем углу — Цянь – творчество, что означает дух динамичных перемен. Три сплошные чер­ты, каждая из которых олицетворяет энергию Ян, символизиру­ют небо. Цянь является отцом в семействе триграмм. В проти­воположном нижнем правом углу триграмма Кунь — исполне­ние. Это дух, питающий всё сущее. Его действие — воспроиз­водство, его свойство — самоотдача. Три прерывистые чёрточ­ки Инь символизируют землю, дающую начало всем вещам. В семействе триграмм Кунь является матерью. В правом верх­нем углу знак Кань – погружение, знак опасности, знак быстро текущей воды, заполняющей собою все. Необходимо помнить, что Корея с трех сторон омывается морями.  Это сила и энер­гия для преодоления препятствий. Сильная черта Ян в обрам­лении двух Инь означает среднего сына в семействе. После­дняя триграмма обозначает среднюю дочь. Знак Ли — это ма­гическая сила созидания, дух огня и света. По древнему вос­точному преданию, из трёх братьев (Китай, Корея, Япония) Ко­рея является средним братом. Именно поэтому на флаге знаки Ли и Кань.  Изучение символики является важнейшим элементом в по­знании страны и традиций её народа.

Верования древних корейцев мало чем отличались от веро­ваний древних народов других регионов мира. По их представ­лениям, всю Вселенную заполнял сонм божеств и духов — квисин, над которым стоял высший небесный владыка Ханыним. Древние корейцы поклонялись духу (богу) созвездия Большой медведицы и Полярной звезды, духам гор — Сансин, духам воды — Мульквисин, духу тигра — Хосин.  Буддизм, даосизм и конфуцианство пришедшее в страну через Индию и Китай,  в сочетании с существовавшим шаманизмом создает культ предков, мудрецов-пророков и героев. Старая вера с возникновением новой не отбрасывалась.

Все религии причудливым образом смешивались и приспосаблива­лись под местные традиции и условия. Буддизм, в сочетании с верой в духов и культом предков, способствовал возникновению и проникновению в Корею в более поздний период Сон-буддизма. Китайский буддизм направления Чань в Корее получил название Сон, а в Японии преобразовался в Дзэн. Не зная основ этой философии-религии, иногда трудно понять душевные порывы корейца или японца. Она настолько естественно вписывается в их духовные потребности, что мно­гие корейцы на Сахалине и не подозревают, что следуют тради­циям и канонам этой религии.

… Ах, этот таинственно-неуловимый, призрачный, как дым костра в холодном октябрьском небе, загадочный Дзен-буддизм — секрет моего детства, моей юности. Наша с мамой страшная тайна. Видимо, только так, заручившись моим словом, она могла передать мне, пионеру, воинству­ющему материалисту и безбожнику, основы этой нефилосо­фской философии, основы учения «вне слов и вне святых писаний».  Буддийские притчи, сказки о божественном искусст­ве владения мечом — кендо, настолько увлекали меня, что я готов был слушать их часами. Адепты ниндзюцу, воинствующего направления дзен, по словам матери, были практически неуязвимы в бою. Они тенью скользили среди врагов, оставляя за собой бездыханные тела. Стихи – хайку, которые  сочиняли  воины в ночь перед боем или казнью навсегда  пленили мое воображение.  Буддизм – нетленная память о моей маме.

                                                                    ***

Мне кажется, восточному человеку трудно понять или при­нять суровое Христианство или Ислам с их раз и навсегда установленными строгими запретами и обрядами, отделяющие простого человека от Бога целым сонмом посредников — слу­жителей.   Принять изначальную греховность младенца. Буддизм – вера человека в свое предназначение.

Так кто же такой Будда, чьё учение тысячелетиями будоражит умы философов и поэтов, кому поклоняется почти половина на­селения Земли? Прежде всего, он — человек. Пусть не всегда понятный, пусть не во всем обычный, но все равно человек. По канонам одного из четырех древних течений буддийской рели­гии Бонпо, первый Будда появился на земле восемнадцать ты­сяч лет назад. Звали его Тонпа Щенраб. Он прожил восемьде­сят два года и оставил после себя Великое Учение, влияние которого продлится ещё двенадцать тысяч лет. Всего за трид­цать тысяч лет на земле проявятся (родятся) тысяча два про­рока (Будды). Предыдущий Будда — Гаутама пришел к нам две тысячи пятьсот с лишним лет назад. Имя следующего Будды — Матрейя.  Оно означает любовь.

Существовали тридцать два признака, характеризующих вне­шность первого Будды. Вот некоторые из них:

— на ступнях Будды не было подъёма;

— Будда имел сорок зубов;

— глаза Будды были глубокого голубого цвета;

— руки Будды были красивыми и доставали до колен.

По индийским источникам Буддой Шакьямуни стал сын царя неболь­шого государства в предгорьях Гималаев. Мальчика звали Сидхартха. Впоследствии, став аскетом, он взял себе имя Гаутама. Достижение единства человека с природой, с ми­ром, с вечностью, которое возможно лишь через изменение и совершенствование его духовной сущности в этом, навер­ное, смысл озарения Будды.

«Будьте сами своими светильниками, — скажет он на смерт­ном ложе. — Сам человек совершает зло, сам оскверняет себя. И не совершает зла и очищает себя тоже человек. И чистота, и скверна внутри тебя». Человек не должен уходить от реальности. «Все созданное, все рожденное тленно», сказано в «Книге вели­кой кончины». Через сострадание и любовь можно выйти в бессмертие новой сущности, чувствуя, как самого себя, каждую травинку, каждое дерево, каждого человека…

В рамках буддизма родились психологические, логические и научные теории, сохранившие свою актуальность до настоя­щего времени: буддийская концепция элементарных частиц, как сущность единого физического поля, описание состояния пси­хики человека перед смертью (тибетская «Книга мёртвых»), исследования понятий бесконечно малого и нуля.

Буддизм, как и последующие его течения, в том числе и дзен-буддизм, на Западе иногда называют религией без Бога. Буддизм — это скорее философское учение, чем религия. Каж­дый человек несёт в себе Будду, каждый может стать Буддой (просветлённым). Поиск гармонии с окружающим миром, ду­ховное совершенство, достижение состояния просветления (сатори) вот истинные цели приверженцев дзен-буддизма. Через сатори возникает озарение, новый взгляд на жизнь, новое отно­шение к действительности.

«У них не было храмов, но у них было какое-то насущное, живое и беспредельное единение с Целым Вселенной; у них не было веры, зато было твердое знание, что когда восполнится их земная радость до пределов земной природы, тогда наступит для них, и для живущих и для умерших, еще большее расшире­ние соприкосновения с Целым Вселенной» (Ф. М. Достоевский). Может, это и есть дзен-буддизм? Вот как описывает поэт Да­ниил Андреев испытанное им состояние сатори в «Розе мира»: «Тихо дыша, откинувшись навзничь на охапку сена, я слышал, как Нерусса струится не позади, в нескольких шагах за мною, но как бы сквозь мою собственную душу. Это было первым необычным. Торжественно и бесшумно в поток, струившийся сквозь меня, влилось все, что было на земле, что могло быть на небе. В блаженстве, едва переносимом для человеческого серд­ца, я чувствовал так, будто стройные сферы, медленно вра­щаясь, плыли в мировом хороводе, но сквозь меня; и всё, что я мог помыслить или вообразить, охватывалось ликующим единством…»

Просветление неповторимо и индивидуально. «Я брёл куда-то. Внезапно не стало ни тела, ни ума. Всё, что я мог чувство­вать, было великим сияющим Целым вездесущим, совершен­ным, ясным, возвышенным. Это было подобно всеохватываю­щему зеркалу, из которого возникли горы и реки… Мои чувства были ясными и прозрачными, как будто тело и ум исчезли», — так описал своё состояние  монах Хан Шань почти пять­сот лет назад. С дзен-буддизмом, прививающим мгновенность принятия решения, остроту реакции, умение концентрировать энергию, связано создание и развитие восточных школ рукопаш­ного боя. Японское искусство нинзюцу и каратэ, культивируе­мая в монастыре Гольбукса корейская борьба хапкидо и дзенс­кий монастырь Шаолинь в Китае, воспитывающий мастеров ушу, известны  всему миру.

Дзен сохраняется и передаётся в коротких притчах, в каж­дой из которых заключены парадоксы. Всего записано и систе­матизировано около тысячи восьмисот притч. Дзенские пара­доксы и коаны не имеют однозначного толкования. Они содер­жат тысячу ответов и не содержат ни одного ответа. Всё зави­сит от личности человека, от его взглядов на жизнь. Вот одна поучительная притча: «Крестьянина из далекого села угостили в городе вкусным блюдом. «Из чего оно приготовлено?» спро­сил он. Услышав, что кушанье приготовлено из бамбука, крес­тьянин, забыв обо всем, быстро побежал домой. «Как я разбо­гатею, продавая такое вкусное блюдо», мечтал он, перемеши­вая в котле бамбук, надёрганный из старой циновки. Но какие бы приправы он ни бросал в котел, бамбук оставался жёстким и несъедобным. Пришлось ему идти работать на поле».

А вот очень известная на Востоке история: «Одна женщина, жаждавшая Просветления, сделала деревянную фигурку Буд­ды и покрыла её позолотой. Статуэтка получилась очень краси­вая, и куда бы женщина ни шла, она всюду носила её с собой. Прошли годы, и постаревшая женщина нашла приют в малень­ком деревенском храме, в котором помещалось множество ста­туй Будды, каждая из которых имела отдельный алтарь. Каждый день она возжигала благовония перед своим золочёным Буддой, но ей не нравилось, что аромат распространялся и на другие статуи. Она смастерила воронку, через которую дым попадал только на её статую. Это привело к тому, что нос у золочёной статуи почернел».

Очень поучительная история о том, как чрезмерная привязанность способна убить настоящую любовь и привести  человека к ложным идеалам. Разве Будда может быть чьей-то собственностью. Жажда обладания всегда убивает стремление к истине.

Одно время буддизм был доминирующей государствен­ной религией Японии и Кореи. Однако, в отличие от средневе­ковой Европы, религия в этих странах никогда не становилась господствующей идеей, и государства не вели религиозные вой­ны. К сожалению, в первое время, дзенские монахи не записы­вали притчи, отрицая «книжную» мудрость, поэтому система­тические записи стали производиться только с третьего века нашей эры. В настоящее время монастыри обладают больши­ми библиотеками древних книг.

Современные корейцы совершают по праздникам обряды поклонения святым духам (свадьбы, праздники урожая, Новый год). Похороны человека проводятся по буддийскому обряду. При всём этом в Корее имеет большое влияние католическая церковь. Корейцев, вообще, отличает веротерпимость. В стра­не мирно сосуществуют буддийские и индуистские храмы, хри­стианские церкви. Интересно, что индуисты признают Будду аватарой -воплощением Вишну. Поучительны древние тексты од­ного из мудрецов  Дао — дзен   Лаоцзы (VI в. до н. э.): «…Когда все люди узнают, что красивое является красивым, появляется и безобразное. Когда люди узнают, что добро является добром, появляется зло…». Чань, Сон, Дзен — это больше философия, чем религия, потому что сочетает в себе невозможное: монотеизм — теорию единого бога и политеизм, существование бога в образе вели­кой пустоты Нечто и существование бога в человеке (совесть, душа), и также полное отрицание бога. Созерцание, поиск со­вершенства и истины, вот основы этой религии-философии. Че­тыре основных принципа Чань, сформулированные Бодхидхармой в шестом веке нашей эры, указывают путь к Истине:

— не полагайся на слова и символы.

— истина вне священных Писаний.

— прямо указывай на человеческое сердце.

— прозревай природу и становись Буддой.

Отличительной чертой буддизма от других философс­ких школ этого направления является более тесная духовная связь с даосизмом и относительно большая свобода от влияния конфуцианских догм. Западные профес­сора психоанализа К.Юнг и Э.Фромм видели в дзен путь к психо­синтезу, к восстановлению духовной цельности человека.

Есть очень поучительная притча: «Прежде чем человек изу­чил дзен, горы для него были горами и воды водами. Потом, когда он взглянул в истину дзен, горы не стали горами и воды водами. Но когда он действительно достиг обители покоя (муд­рости), горы снова стали горами и воды водами». Религия при­вела к расцвету культуры, литературы и поэзии. Поэтические образы дзен объёмны, противоречивы и передают в основном настроение. Главное в стихах не рифма, не то, что описано сло­вами, а то, что есть между строк.

Классической формой корейского стихосложения, наряду с чанга, каса, хян-га и другими, является короткое трехстишие сиджо. Стихи «сиджо» записывались, как правило, иероглифами. Хаммун, кореизированный вариант китайской письменности, применял­ся повсеместно до создания своего алфавита. Специалисты утверждают, что в «сиджо» современных авторов теряется объёмность образов и возможность передачи в стихах ма­лейших нюансов духовных переживаний человека. В 888 году Ви Хон и Тэ Гю составили первый сборник корейской поэзии под названием «Самдэмок», который, к великому сожалению, не дошёл до наших дней.

Белокрылая цапля на утлом челне одиноком!

Отчего ты бела, не в волне ли морской искупалась?

Тело чисто твое, словно снег на горах оно бело;

Но чиста ли душа у тебя, белоснежная цапля?

(перевод с кор. А. Ахматовой)

Тень промелькнула у моих дверей –

Я выбежала милому навстречу.

Но оказалось — это облака

Прошли по небу и задели месяц.

(перевод с кор. А Жовтиса)

Корейские поэты редко издавались отдельными сборника­ми. Их стихи, в основном, составляли безымянные антологии. Основным источником сведений об устном творчестве ко­рейского народа служат исторические хроники царских динас­тий Китая. Скорее всего, это была обрядовая поэзия, тематика которой была связана с земледелием и крестьянским бытом. Тексты песен и стихов не сохранились. Однако имеется доволь­но подробный перечень их названий и условий, при которых они исполнялись. Четырнадцать стихотворений из сборника «Сам­дэмок» приведены в книге буддийского монаха Ирена «Самбук Юса» и одиннадцать в «Житии Кюне» (1075г.). Это так называ­емые «песни Силла», или иначе Сансай (Хянга это более по­зднее их наименование). В эпоху Коре (X — VI вв.) получила развитие народная поэзия в форме Вольлен своеобразная по­этическая тема с вариациями, приуроченными к каждому ме­сяцу года. Наиболее известные произведения того периода это «Сочен Пельгок» плач девушки, покинутой возлюбленным, и обрядовая песня «Чхоенга», которая позже была положена в основу драматического действия. В 1403 году в Корее изобре­тён первый в мире наборный металлический шрифт для печа­тания книг, а через сорок лет была создана своя национальная письменность. Знание основ стихосложения являлось в Корее одним из критериев конкурсного отбора чиновников на государ­ственную и военную службу.

В 1727 году Ким Чхон Тхек составил антологию корейской поэзии под названием «Неувядаемые слова страны зелёных гор», в которую вошли шестьсот восемьдесят пять трёхстиший (сид­жо) и двести девяносто пять больших стихов (чанга). А в 1763 году вышла ещё одна антология «Поэзия страны, лежащей к востоку от моря», составленная Ким Су Чженом. В ней около девятисот стихов. Обе эти антологии являются памятниками средневековой корейской поэзии.

Классические корейские стихи сиджо, как и японские хайку это образ жизни, это философское восприятие мира по дзен-буддизму, духовное слияние человека с вещами и явлениями окру­жающего мира.

Задремал над удочками сидя,

пробудился — месяц в небе блещет.

Через мост Нефритовый над речкой

с посохом бамбуковым иду.

И шагов моих прозрачный звук

только птицам, спящим в гнёздах, снится.

(Пак Ин Но, перевод А. Жовтиса)

Не только стихи, но и всё Корейское искусство пронизано духом буддизма. Очень колоритны корейские сказки, по­словицы, поговорки. Меня всегда поражало, что мой отец и его друзья (в основном, не очень грамотные люди), в разговоре ча­сто применяли пословицы, читали за столом стихи и рассказы­вали парадоксальные истории. Сейчас я понимаю, что это были коаны. Особенно яркие изречения мы, тогда ещё школьники, по настоянию мамы, заучивали наизусть. Они остались в моей памяти до сих пор.

«Прежде, чем стать учёным — стань человеком. Хакча твеги джоне ингани твера».

«Человек без Родины — хуже бездомной собаки. Нара омнын сарамын чип омнын кэман мотхада».

«И вороне рад, если она прилетела с родной стороны. Камагвидо нэ ттань камагвирамион пангапта».

Жаль, что в ту далекую пору мы недостаточно вниматель­но вслушивались в эти слова. Многое забыто, и многое упуще­но навсегда. Об этом очень мудро говорит ещё одна корейская пословица: «Только вырастив своих детей, откроешь себе душу родителей».

Истоки многих корейских пословиц можно найти в старин­ных обрядах и обычаях народа.

«Кривое дерево сторожит могилу предков». Эту пословицу употребляют, когда сына из-за физических недостатков не бе­рут в армию, и он, взяв на себя заботу о родителях, остается в семье. Само выражение восходит к глубокой древности, к обычаю сажать деревья на могилах предков. В случае крайней нуж­ды эти деревья могли быть вырублены и проданы, кроме кри­вых, непригодных для дела.

«На могиле его предков зацвели цветы. Сансое кочхи пхиотта». Так говорили о человеке, сделавшем удачную карьеру, совершившим для общины благое дело. Распустившиеся цве­ты на могилах, по преданиям корейцев, сулят их потомкам бо­гатство и уважение.

«Чужие родители болеют, а он свой мизинец режет». Эта пословица связана с существовавшим в старину поверьем, в котором говорилось о том, что если сын разрежет мизинец и даст выпить каплю крови больным родите­лям, то они непременно поправятся. Изречение употребляли при­менительно к людям, проявляющим чрезмерную заботу о чужих и забросившим своих близких, или к вмешивающимся в чужие дела.

А вот одна типичная корейская сказка. — В деревне Едон у чёрной свиньи родился белоголовый поросенок. Это было на­столько необычно, что свинья решила повезти своего детёны­ша в столицу к государю. По пути они остановились на ночлег в деревне Хадон. Проснувшись утром, свинья была потрясена, увидев, что все поросята в этой деревне белоголовые. Пришлось ей со стыдом возвращаться в Едон». Когда говорят о свинье с деревни Едон, все знают, о чём идет речь.

...Где вы теперь, таинственные и желанные сказки на­шего счастливого детства? В какие миры, в какие сны вы ушли от нас, оставив в душе яркий и неуловимый след, по­добный росчерку метеорита в черном августовском небе. Морозными зимними вечерами мы закутывались в толстые ватные одеяла и под привычные песни ветра и шорох снега в чёрных провалах окон, затаив дыхание, слушали о вели­ких мудрецах, далёких странах и волшебных феях. Тёмные колышущиеся тени, от желтого язычка пламени керосиновой лампы, расцветали на стенах диковинными цветами, оборачивались свирепыми демонами. Помните тот причуд­ливый мир, который жил, смеялся, пел и умирал на стене, созданный тенями от наших детских пальцев и рук?

Иногда, перед сном, мы рассказывали друг другу наи­вные, но от этого не менее страшные небылицы о каких-то синих пятнах на стенах, о потерянных мертвецами коль­цах, об отрубленной руке на гремящей цепи. Потом, напу­ганные, долго не могли заснуть, со страхом вслушиваясь в загадочные шорохи спящего дома. Где вы теперь, сказки нашего детства…

 

                                                      ***

 Город Кёнджу почти целое тысячелетие являлся столицей государства Силла. Но, по странному стечению обстоятельств,  современной  столицей Кореи стал главный город побежденного государства Пэкче — Висерон, который во времена Корё был известен как Хансон — крепость на берегу реки Ханган.   В период правления династии Чосон — с1392 года по 1910 год, город Хансон был переименован  на  Ханян, а затем  в 1946 году был окончательно утверждён как Сеул.

Окрестности Кенджу — это настоящий музей под открытым небом. ЮНЕСКО объявила этот район истори­ческим памятником всемирного значения. Здесь сохранены жи­лища, парки и целые поместья эпох Силла и Корё.

Просторная стоянка для автомашин, небольшие очереди у билетных касс, ворота с турникетами, а за ними древние кур­ганы, в которых погребены цари Кореи. До настоящего времени обнаружено шестьдесят семь кур­ганов эпохи Силла. На этом захоронении их двадцать три. Кур­ган представляет собой насыпной холм из камней, скреплённых между собой минеральным вяжущим веществом, покрытый тон­ким слоем растительного грунта. Высота курганов от пятнад­цати до двадцати трёх метров. Встречаются двуглавые курга­ны, в которых хоронили царя вместе с царицей. В одном из та­ких курганов, известном как Чхонмачонг — Гробница Небесного коня, получившая своё название по изображению на ней  восьминогого Пегаса, обустроен вход и произведён срез кургана по вер­тикали. Верхнее покрытие, толщиной в несколько метров, со­хранено. В центре основания кургана, в специальной нише, на­ходятся останки царя, его золотое оружие и украшения. Отдельно выставлены на обозрение корона, керамическая посуда, череп­ки с иероглифами, остатки истлевшей одежды. Сокровища гробницы, в том числе золотая корона царя государства Силла включены в список национальных достояний Кореи.

Известны фамилии пятидесяти шести царей государства Сил­ла. Из них сорок шесть царей носили фамилию Ким, остальные десять — Пак. Между этими породнившимися династиями су­ществовал целый свод правил, регламентирующих наследова­ние фамилии. Например, мужчина династии Пак, женившийся на царице династии Ким, должен был взять фамилию жены. Существуют предания, согласно которым на территории Кореи, в эпоху раннего неолита – около десяти тысяч лет назад, был матриархат, часть обрядов и обычаев которого сохранились и в более по­здние сроки. В истории Кореи существовали династии царей Ли, Хан, Сон и другие.

Бродим вокруг курганов. На ветках редких деревьев поют птицы, спешат по своим делам хлопотливые белки. Неярко светит осеннее солнце. Старик собирает со склонов сухую тра­ву и листья. Неужели так было всегда? Прошло полторы тыся­чи лет. И каждую осень старик собирает сухие листья, и каж­дую весну зеленеет  на склонах трава..

ХРАМ ПУЛЬГУКСА

Комплекс буддийских храмов эпохи Силла — Пульгукса  — священная земля для всех корейцев. Каждый чело­век, живущий в Корее, хотя бы раз в жизни побывал здесь. Со всей страны приезжают сюда студенты и школьники старших классов для изучения истории религии и государства. Именно сюда я вёз в узелке горсть земли с могилы отца, которую в Южно-Сахалинском аэропорту выкрал из сумки тот человек без лица — Человек из моего сна. Отсюда до родины отца  де­вяносто километров, всего час с небольшим езды на такси. Сегод­няшней ночью я увижу тебя, Пусан.

Проходим по широкой аллее. Под ногами камни, выложен­ные тысячу шестьсот лет назад. Шестьдесят четыре поколения людей приходили сюда, и каждый желал счастья себе и своим детям. Может быть, здесь бродил мой далёкий предок и также мечтал, молился и надеялся.

Сбылось ли всё,

о чём мечтали вы?

Сквозь сотни лет

о чём молитвы ваши?

Сбылось ли всё,

Неужто, всё напрасно …

 

 

  Над ручейком, вытекающим из небольшого пруда, переки­нут горбатый мостик. Чуть шероховатые перила блестят от прикосновений миллионов ладоней. В пруду лотос и водоросли, среди которых плавают разноцветные карпы величиной с небольшую горбушу. С мостика открывает­ся вид на великолепное воздушное здание с огромной традици­онно изогнутой крышей. Трудно найти слова, чтобы описать гар­монию этого храма, настолько естественно он вписан в окружа­ющий ландшафт. Его можно слушать, как музыку. Он как ак­корд, как высокая звенящая нота. К огромным воротам ведут массивные каменные лестни­цы, по которым никто не ходит. Каждая лестница имеет своё наименование. Ступени с восточной стороны называются «Мост в Лазоревых Облаках». Западная нижняя лестница «Мост в Рай­ский Дворец» («Енхваке»), верхняя — «Мост Семи Драгоценнос­тей» («Чильбоке»). Говорят, что в прежние времена храм опоясывал запол­ненный водой канал, по которому плавали лодки, перевозящие паломников. Наверное, поэтому лестницы именуются мостами. По преданиям, именно по этим каменным ступеням поднима­ются на небо души усопших. Каждая лестница символизирует небесные ворота, через которые необходимо пройти душе, преж­де чем она войдет в небесную обитель. По второй, более короткой лестнице, поднимаются души, одолевшие первую. В период военных действий храм неоднократно разру­шался. В двенадцатом веке это были монголы, в середине ше­стнадцатого — японцы. Цоколь и ступени сохранились в перво­зданном виде, а кровля и большая часть стен реставрированы. Обойдя лестницы, мы попадаем в огромные ворота, за которыми небольшая площадь и действующая более полутора тысяч лет буддийская церковь. По обеим сторонам ворот безмолвно сто­ят исполинские статуи персонажей буддийских притч. Ворота символизируют вход в чистилище, где происходит окончатель­ный отбор праведных душ. Маленькие измученные человечки корчатся в бесконечных страданиях за свои земные грехи у ног двух страшных демонов. Другие каменные исполины держат в руках музыкальные инструменты. Под их аккомпанемент танцу­ют люди, удостоенные небесной обители. Глаза их широко рас­пахнуты от радости и неземного наслаждения.

Древнюю площадь украшают две башни-пагоды высотой около девяти метров каждая. Первая, украшенная четырьмя лестницами и массивными прямоугольными колоннами, покры­та тончайшей резьбой и опоясана балюстрадой. Она называет­ся «Таботхап» («Изобилие драгоценностей»). Другая, со стро­гими формами и изогнутыми карнизами, именуется «Соккатхаб», что означает «Ступа с останками Будды Шакьямуни». Рассказывают, что в давние времена у основания пагоды «Изобилие драгоценностей» стояли четыре каменных льва. Два из них были увезены иноземцами, и их дальнейшая судьба неизвестна. Хо­дят слухи, что в начале века кто-то видел этих львов в одном из токийских ресторанов.

 В юности мне довелось услышать историю мастера, создав­шего эти изумительные шедевры камнерезного искусства. Мо­лодого каменотёса, разлучив с красавицей женой, по царскому указу привезли сюда из одного из  далекого западного района Кореи. Все свои силы, душу и талант вложил он в создание пагод, увидев в этом своё земное предназначение. Через год истосковавшаяся жена при­ехала повидаться с мужем, но строгие стражники не пустили её на территорию строящегося храма. Видя страдания молодой женщины, один из окрестных крестьян посоветовал ей пойти к расположенному рядом озеру, в водах которого отражались стро­ящаяся пагода и фигуры работающих там людей. Долго броди­ла красавица Асане (так звали жену каменотёса) вдоль берега озера. Но где бы она ни находилась, в зеркале воды отража­лась лишь одна пагода. Второй башни, на которой работал её муж, не было видно. Изо дня в день вглядывалась Асане в зер­кальную водную гладь. Постепенно образы в воде стали для неё большей реальностью, чем окружающий мир. И вот однаж­ды у пагоды показался её муж. С радостным криком она мет­нулась к нему и утонула в глубокой воде.

 Молодой каменотёс, до которого дошли слухи о красавице Асане, кинулся на её поиски, но всё было тщетно. Много дней он бродил вокруг озера, громко окликая её по имени, пока од­нажды не увидел в воде светлый облик любимой жены. Он бро­сился к ней, но на дне озера оказался лишь огромный каменный валун. Безутешный муж решил увековечить в нём образ своей любимой. Целый год он высекал статую из валуна, а когда за­кончил, то оказалось, что он высек из камня образ Будды. Рас­сказывают, что если долго смотреть на изображение Будды в камне,  то можно увидеть просвечивающий сквозь него облик печальной молодой женщины. И назвали это озеро «Енчхи», что означает «Небесное явление Будды во исполнение последней воли усопших».

 Пульгукса — священный для всех корейцев храм, священная земля…

 

В небо

по лестнице

скорбные тени бредут.

Взлететь не дает им тяжелая ноша земная.

Свирепые демоны, вечный покой охраняя,

в незримые чаши весов все деянъя кладут.

Всезнающий Будда с улыбкою мудрой

задумчиво смотрит на мир.

Секунда, как жизнь.

А века,

словно миг, пролетают

над стрелами каменных пагод,

взмывающих вверх

к облакам,

словно руки

прекрасной Асаны,

рожденной в образе Будды

из озёрного камня Енчхи.

  Специально приглашённый на эту экскурсию преподава­тель из университета посоветовал всем нам, независимо от веро­исповедания, отрешиться от всего суетного и с самыми за­ветными светлыми мыслями войти на территорию храма. «Бог един. На небе ли, на земле или в душе человека. Бог, каким бы име­нем его не назвать, есть совершенство, искренность, совесть и познание», — сказал он. Через каменную, мощёную тысячу лет назад площадь под­хожу к храму. В глубине исполинское изваяние сидящего Буд­ды, одного из трёх самых древних на земле. Держа в руке подаренную спонсорами трость из красного дерева, и опираясь на плечо сына, у храма стоит старичок из нашей группы. По его впалым, морщинистым ще­кам текут слёзы.

-Можно ли мне войти в храм?- спросил я проходящего мимо монаха в жёлтой одежде.

  -Двери в Храм, как и двери к Истине, открыты всем,- отве­тил он.

Сняв обувь, поднимаемся с другом по скользким, отпо­лированным до блеска, деревянным ступеням. Проходим вглубь, к изваянию. Опускаюсь на колени, и вдруг нахлынуло:

— вспомнил отца, пришедшего зимой с работы в старень­ком ватнике и больших резиновых сапогах. Мы, дети, бежим встречать его, замёрзшего и худого, у дверей. Берем отца за руки, как нас постоянно учила мама, и лицо его светлеет… Он достаёт из сумки бутерброд, остатки скудного обеда и отдаёт младшим: «Заяц в лесу передал»;

 — вспомнил отца, крутящего по ночам ручки старенького «Ре­корда», в надежде услышать что-либо о родных. В то время Сеульское радио вело специальные передачи  в которой родственники искали уехавших на Сахалин, но сквозь шум и треск помех, создаваемых глушащими радиоволны станциями, были слышны лишь обрывки фраз и мелодий. «Тише, дети спят», — говорит ему мама.

 — вспомнил отца, хромающего после страшной травмы, по­лученной на работе. Высокий, нескладный, с бутылочкой моло­ка в руке, он катит впереди себя летнюю коляску с первым при его жизни внуком Андрейкой. Внучки, скачущие вокруг него, были не в счёт. Нет, он конечно их баловал безмерно, но внук …

 — вспомнил отца уже на пенсии по инвалидности. Не желая быть никому обузой, больной, он, вопреки нашим доводам, ра­ботает в огороде.  В здоровой руке тяпка –грядки окучивает…

 — вспомнил отца, умирающего от рака. В глазах боль и стра­дание, а под подушкой лежат конфеты — гостинцы внучкам. Ждал их…

 Как плакали мои маленькие дочери и племянницы, утк­нувшись мокрыми личиками в холодный подоконник, как вздрагивали их худенькие плечи, когда в строгом чёрном ко­стюме, под печальный реквием духового оркестра, в тём­но-красном гробу, по заснеженной, заполненной людьми улице уплывал от них навсегда их любимый дедушка. Тогда мне казалось, что я никогда больше не буду смеяться. Вре­мя лечит всё…

Он был самым обычным человеком, так рано скончав­шийся мой отец. Малограмотный, любивший шумные за­столья, он всю жизнь работал землекопом и ничем, каза­лось бы, не выделялся среди своих товарищей и односель­чан. Ничем, кроме высокого, в сто девяносто сантимет­ров роста, и непомерной доброты, от которой иногда страдала его семья. Он приносил домой бездомных щен­ков и на последние деньги покупал нам ёлочные игрушки и сладости. В доме часто жили какие-то знакомые отца, которые брали у него деньги в долг, а затем надолго исчезали. Порой он корил себя за это, но ничего не мог поделать с собой. К нам постоянно приходили гости. Отец всех встречал, провожал, угощал. Никто не уходил от него обиженным. Он отдавал людям всё, что имел, всё, что ни попросят.

Отцу не везло в жизни: болезни и страшные травмы преследовали его. Всё, что он умел делать, это — работать. Работать, зачастую безрезультатно. Постепенно, с года­ми мне открывались глубины его души. В нём жила такая духовная щедрость и любовь к людям, такое исполинское терпение и умение переносить страдания, наличие кото­рых никто не мог предположить в этом нескладном, иног­да любившем крепко выпить, простом человеке. Главными составляющими его жизни на земле были любовь к жизни, к жене, к детям и две мечты: вырастить детей и вернуться на Родину. Детей он вырастил…

 Отец почти никогда не рассказывал нам о своём прошлом. Лишь за несколько дней до смерти, глядя сквозь замёрзшее окно в неодолимую даль, он неожиданно для нас стал увлечённо говорить о своём детстве, о родителях и вдруг замол­чал, сказав только: «…Хоть бы одним глазом, хоть бы од­ной ногой…».

Звёздной, морозной, январской ночью, не ска­зав ни слова, умер наш многострадальный отец. Проводить его в последний путь пришли сотни людей.  Через восемь лет тихо угасла от инсульта ещё не старая мама.

 Всё самое хорошее, самое светлое и доброе, что жи­вёт во мне — это от мамы. Она научила меня видеть пре­красное и не бояться иметь своё мнение. Она открыла мне пленительный мир поэзии, литературы и музыки. Дзен-буддизм, стихи танку, история Японии и Кореи, основы искус­ства аранжировки цветов, рисунки тушью. Казалось, нет на свете того, о чём не знала бы моя мама. В её руках обыч­ный лист бумаги превращался в маленький домик или за­бавного зверя. Из охапки веточек и цветов получался кра­сивый букет. Как-то необыкновенно чарующе звучали в её устах слова «оригами» и «икебана». Помню маленькое чудо — карликовое дерево бонсаи, которое до переезда в колхоз росло у нас в доме в специальной нише, рядом с цветами и изречениями Конфуция.

Споры о произведениях Максима Горького, которого она читала в оригинале и в переводе на японский язык, красивые песни, тяжёлый труд на приусадебном участ­ке и работа прачкой в областной больнице, уход за коро­вой и многое другое — всё это наша красивая, строгая, добрая, умная мама.

 В памятном старшему поколению сорок пятом году ей исполнилось семнадцать лет. Позади были  почти девять классов японской школы, по тем временам  недостижимый, особенно для девочек, уровень образования. Затем — год работы на «трудовом фронте» по мобилизации. Этот год, проведённый вдали от дома на изнурительной работе по переработке рыбы с тремя выходными в месяц и двенадца­тичасовым рабочим днём, стал тяжёлым испытанием для юной девушки из обеспеченной интеллигентной семьи. Он явился как бы прологом всей её будущей жизни. Не успев эвакуироваться, она осталась навсегда на этом острове, где прошла её юность. На острове, который вне­запно стал чужим в непонятной и страшной стране. Ока­завшись в новой языковой среде, она за два года в совершенстве освоила корейский язык. Русский же давался ей с гораздо большим трудом: она говорила по-русски с явным японским акцентом. Стиль письма и орфография также были далеки от совершенства, однако Шолохова и Толсто­го мама читала в оригинале. В послевоенные годы на Сахалине было много корейских политработников, присланных из Казахстана, а позже из Северной Кореи. На какое-то время маму увлекли коммунистические идеи, но социалис­тические реалии тех лет быстро погасили её пыл. Впослед­ствии, усмотрев мою излишнюю актив­ность, она с изрядной долей юмора рассказывала мне о сво­их идейных исканиях.

 Всепоглощающей была её страсть к чтению. В комнате родителей стопками лежали книги и журналы на русском, корейском и японском языках. Я любил рассматривать тол­стые глянцевые журналы, наполненные паутинками иерог­лифов, рекламой невиданных товаров и фотографиями по­луобнажённых красивых женщин. В них была сосредото­чена другая далёкая и загадочная жизнь. Какими-то слож­ными путями: через друзей в общественных организациях, через Японское посольство, в посылках маминых сестёр по­падали к нам в дом произведения великого Басе, Кензабуро Оэ, Мисима, переводы Толстого и Достоевского.

 Другая её страсть — это музыка и песни. В доме никогда не умолкало радио, настроенное на токийскую волну. Все самые важные новости о событиях в стране и за рубежом мы узнавали сначала от мамы, а уже потом из газет и те­левидения, зачастую в совершенно другой интерпретации. Мы  спорили с ней по этому поводу, и эти споры, по всей вероятности, формировали наш разум. К маме часто приходили односельчане — писать и пере­водить письма, совершенствовать японский язык. В нашем посёлке с ней считались, её уважали. История религии, ис­тория государства Силла, сёгунат Токугава, кодекс самурайской чести «Бусидо», биография глухого Бетховена, основы музыкальной грамоты — обо всём этом и многом дру­гом я узнал от мамы. Её знания, интеллект и духовность были решающими факторами в формировании моего ми­ровоззрения. Вместе с ней мы учили и пели песни, сочиняли и переводили танку и хокку, ходили в кино и театр. Иногда украдкой от отца, считавшего всё это развлечениями, ко­торым надо знать меру.

Помните историю маленькой япон­ской девочки Садако из Хиросимы, которая умерла от лейкемии через десять лет после взрыва атомной бомбы «малыш». Тогда, в августе 1945 года, ей исполнилось два с половиной года. Первые симптомы болезни проявились за год до смерти.  Она верила, что если успеет сложить тысячу бумажных журавликов, обязательно поправится.   Мы с мамой тоже делали птиц, хотели помочь девочке.  Стаи журав­лей, раскачиваясь на тонких ниточках, долго летали в окнах и под потолком нашего дома. Мы не могли отправить птиц в Японию. Девочка умерла… Мама плакала, и все мы плакали вместе с ней.

Она не могла работать преподавателем или перевод­чиком. Отсутствие гражданства и общественная деятель­ность по поиску родственников налагали запрет на интел­лектуальный труд. Ей оставалась тяжёлая работа на при­усадебном участке, рынок с постоянными унижениями, ра­бота прачкой в больнице, уход за детьми и нужда. Наша семья не обладала даже средним достатком, но бедными мы себя не считали. Мама всегда отказывалась от помощи, потому что другим, по её мнению, она была нужней. А как прекрасно всё складывалось вначале…

Однажды, листая у сестры страницы старого фото­альбома, я увидел пожелтевшую от времени фотографию. В парке, на фоне деревьев стоит красивая стройная девуш­ка. Светлая блузка с короткими рукавами, узкая талия пе­ретянута ремешком, в руках сумочка. Неужели это моя мама? Тогда ей было двадцать три года, а значит, мне уже исполнилось три. А вот ещё одна фотография. Счастливая сестра под белой фатой. Рядом, с припухшими, заплакан­ными глазами ещё молодая женщина. Маме здесь всего со­рок два года. Сейчас я старше, чем она на той фотогра­фии, а ведь тогда она казалась нам уже старой. Реализо­вала ли себя в этой жизни мама? Зачлись ли там, в иной реальности, восемь детей, рождённых и воспитанных ею? Оправдали ли мы её надежды?

Мы не смогли похоронить маму рядом с отцом. Незадолго до её кончины старое кладбище в Южно-Сахалин­ске закрыли. Место в ограде, рядом с холмиком, оста­лось пустым.

Вся жизнь, как взмах крыла,

как след звезды.

Как капелька росы сверкнула

и пропала вмиг,

оставив лёгкий след

на нежных лепестках.

И – боль …

 

Мне всё чаще кажется, что светлые добрые души ро­дителей наших где-то здесь, рядом с нами, в нас. Нет-нет, да и проглянет мамин образ, её взгляд, интонация в одной из сестёр. И брат с годами всё более походит на отца. А иногда мне хочется, чтобы их души, вознаграждённые за все земные страдания, ничего не ведая о наших проблемах, бедах и грехах, унеслись далеко-далеко от нас, в тихую не­бесную обитель…

В юные годы, когда сердечный пыл заглушал все доводы неокрепшего разума, я совершил немало поступков, доста­вивших боль и страдания матери и отцу. Безмерна вина моя и не оплачен мой долг…

 

Папоротник рву,

Кукушка года считает,

Улитка с трудом заползла

На ладонь лопуха.

Всё, как в детстве моём,

Только волосы в инее белом.

Все, как было тогда,

Только мама ушла… Давно…

                                                                          

                                                                     ***

 

 Кланяюсь трижды, как учил меня, старшего, отец. В голове мелькают мысли о семье, детях, братьях и сестрах. Страх от отчаяния — вдруг кого-то забыл. «Пусть всем будет хорошо. Счастья и благополучия всем: детям, родным и друзьям… Всем… Пусть будут счастливы все существа во всех мирах».

 Встал, отошёл в сторону, в горле ком. Чуть дальше стоит и смотрит на нас  монах в оранжевой накидке. Не помню, как подошёл к нему, посмотрел в глаза и неожиданно для себя, путая корейс­кие и русские слова, стал сбивчиво рассказывать об отце, де­тях, семье. Он всё понял. «Подойди к столу. Запиши в книгу имена всех родных своих по мужской линии, начиная от отца. И здесь сто дней будут молиться за них», сказал он и добавил: «Ищи и найдёшь. Судьбы людские никому не ведомы, и благо­получие твоё и детей твоих в неведомых руках Провидения». Как мог,  коряво записал в книгу имена род­ственников своих и место их проживания — Сахалин. Потом, вспомнив, снял табличку с груди и старательно переписал в книгу корейские буквы – свое имя. Сколько времени прошло? Быть может, се­кунда, а может, целая жизнь… Сотни людей стоят внизу. Смот­рят, переговариваются. На глазах у многих слёзы… Впервые, после потери узелка с землёй, почувствовал себя свободным. Я прощаю тебя, человек без лица. Твой Бог тебе судья…

 Не спеша бродил по древним тенистым аллеям, смотрел, размышлял. Куда мы идём? Россия, всегда считавшая себя оп­лотом духовности, стремительно поменяла свои идеалы и те­перь поклоняется золотому тельцу. Деньги, деньги, деньги — не считаясь ни с чем. Не останавливает даже страх наказания, не говоря уже о духовных принципах. В «царство Божие на земле», коммунизм — вторично народ не загонишь. Во что будут верить наши дети? Люди лишились своих идеалов. Образова­лась пустота, в которую стремительно вливаются новые суеве­рия, заморские религии, крайний нигилизм. Поклон праху пред­ков и могилам родителей приравнивается к поклонению сатане. Произошёл раскол внутри монолитных когда-то корейских се­мей. Старшее поколение, оторванное в молодости от своей национальной культуры и религии, заполняет духовный вакуум верой в христианского Бога. Не разбираясь в религи­озных течениях, они ведут в церковь внуков и ходят одновре­менно в баптистские молебенные дома, Вселенскую и Пресви­терианскую церкви. Благодатную почву нашли на Сахалине па­сторы из Кореи. Густо всходят их посевы. Всё страшно запута­лось и усложнилось. В одной семье живут буддисты, атеисты, христиане и мусульмане. Что из этого выйдет, никто не знает. Настораживает не приверженность человека к отдельному ре­лигиозно-философскому учению, а его претензии на свою ис­ключительность, монопольное обладание истиной. Мне кажет­ся, великие источники человеческой мудрости, духовности и знаний (Коран, Библия, Талмуд и другие) должны объединять людей. К духовному совершенству и познанию можно идти раз­ными путями, не мешая друг другу, но помогая. Различия же пусть только украшают эту общность. Одна древняя легенда гласит:

 «Однажды, какая-то старая женщина подошла к Будде и спросила его: «Учитель, я привыкла молиться богу Индре. Могу ли я при этом добиться спасения?» И ответил он ей: «Да, бабушка, молись Индре. Этим путём ты тоже придёшь к спасению».

Выбери путь и начни с себя — примерно так звучит одна из истин буддизма. А разве не об этом говорил Иисус Христос: «Не придёт царство Божие приметным способом, и не скажут: вот оно здесь или вот оно там. Ибо царствие Божие внутри нас». Смысл человеческой жизни, по учению Будды, это духовное со­вершенство, справедливость, добро и милосердие. Все дороги ведут к Храму, но любая из них может закончиться тупиком. Всё зависит от нас…

Интересна судьба древнего храмового колокола, возвещающего на­чало Нового года по лунному календарю. Оказывается, здесь мы видим только его копию. В шестнадцатом веке, во время первой оккупации Кореи, японцы хотели вывести оригинал  из страны. Они погрузили колокол на корабль, но не успели отплыть от берега, как море расступилось, колокол упал с палубы и раз­бился о скалы. В ту же секунду волны, с рёвом обрушившиеся на корабль, разнесли его в щепки. Осколки колокола до сих пор лежат на дне моря у берегов Кореи, недалеко от города Ульсана. Эта красивая легенда имеет своё современное продолже­ние. В семидесятые годы в течение нескольких лет ученые пытались поднять со дна моря осколки древнего колокола. Однако попыт­ки эти не увенчались успехом. Каждый раз этому что-то меша­ло. То внезапно рвался трос, то шторм сбрасывал в море уже поднятый фрагмент или не оказывалось осколка там, где его фиксировали приборы.

                                                            ***

 Почти рядом, минут двадцать езды в автобусе, с храмом Пульгукса — ещё одно чудо света — пещерный храм Соккурам. Гранитная статуя Будды, находя­щегося  в состоянии сатори, была создана в середине восьмого века и является объектом паломничества верующих всех стран Востока. К сожалению, этот храм не входил в про­грамму наших экскурсий. В автобусе непривычно тихо, все задумчивы, молчат. Руко­водитель группы с микрофоном подходит к каждому и расспра­шивает о родителях. Фамилии и названия городов зву­чат разные, а судьбы родителей наших почти все одинаковы.

Я уйду по осеннему лесу,

Навсегда растворюсь в синеве.

В умирающем шорохе листьев

Будут песни мои о тебе.

Перед страшной дорогою дальней,

Прикоснусь паутинкой к щеке.

Лебединою песней прощальной

Вдруг окликну тебя…

 

                                                                               ***

Ужинаем в японском ресторане, сидя на полу за низенькими столиками. На стенах рисунки тушью, иероглифы изречений, матово светящиеся бра.

      …Ночное такси. Сказочный Пусан – родина отца. Сумасшедшая гонка по улицам неизвестно куда. Всё море до самого горизонта в ярких огнях. Тысяча судов. Кладбище «Объединенных наций», парк «Иондусан», районы Кванбоктон и Нампхводон знают все, но никто точно не знает, где располагался раньше пригород Донне. Есть район Доннэ, но он настолько обширный, не знаю где искать отчий дом и сохранился ли он.  Случайный полицейский неопределённо махнул рукой в сторону от моря. В новом районе – автобусный терминал, санаторий с водолечебницей и огромный и супермаркет. В компьютере полицейского управления сведений о жителях бывшего приго­рода нет. Светает. Долгая дорога в отель… Прости меня, отец…

На полу под большим одеялом

Горячий речной валун,

Укрытый заботливо мамой.

Со звёзд, с темноты забежишь —

Грохнет дверь, словно гром,

                                                        Снежинки, иголками в спину,

А следом невидимый кто-то,

Страшный, тысячеглазый…

Скорее в постель,

Ногами к тёплому камню.

Под крики  сестёр, морозной рукою,

Чьей-то коснувшись спины,

Затихаешь.

Потом ещё долго дрожишь,

Засыпая

Под стоны стропил,

Под шорох мышей,

Под мелодии старого дома.

Ощущая, как дарит тепло

Камень, с реки принесённый

Вечно простывшим отцом.

                               ЭКСКУРСИЯ В  МУЗЕЙ

  1. 11. 96 г.

Современная Корея — это обворожительная смесь ста­рого и нового. Незримое веяние Древнего Востока, сохранившееся в ти­хих буддийских храмах, старинных королевских дворцах и са­мобытной чарующей музыке, естественно сочетается с небос­крёбами, заводами-гигантами и современным укладом жизни людей. Страна известного всему миру Чосонского белого фарфора и  селадона нефритового цвета  с подглазурной резьбой. Страна свершившегося экономического чуда, древних празд­ников, суеверий и полуфеодальных обычаев. Она как волшеб­ное зеркало наших ожиданий, в котором каждый видит то, что хотел бы увидеть.

Поток автомашин, несмотря на воскресный день, не уменьшился. На скоростных магистралях место больших рефрижераторов и грузовиков заняли легковые машины и автобусы с туристами и школьниками. На склонах придорожных сопок, на небольших, не более десяти-пятнадцати квадратных метров, площадках видны полутораметро­вые искусственные холмики. Это своеобразные семейные кладбища. В тяжёлые времена государство продавало такие участки всем желающим. Сегодня иметь семейное кладби­ще очень престижно. Уходим с магистрали и по извилистой бетонированной дороге поднимаемся на вершину невысокой горы. Здесь находится  комплекс  сооружений, именуемый Мемориалом Победы.

В центре мемориала гигантская двойная стела, символизирующая кры­лья. Вокруг скульптурные композиции,  фонтаны, площадки для отдыха. Комплекс занимает несколько квадратных километров. По дорожкам катятся рейсовые электрокары, пример­но такие, какие были на ВДНХ в Москве.  На небольшой возвышенности несколько огромных корпусов в восточном архитектурном стиле.  Это музей истории ста­новления Корейского государства, музей борьбы корейского на­рода за независимость против иноземных захватчиков и круго­вой панорамный кинозал. В залах экспонируются подлинные документы и оружие. На мониторах мелькают кадры кинохро­ники начала века, военного и послевоенного периодов. В кино­театре  идёт беспрерывная демонстрация фильмов о городах Ко­реи, её животном и растительном мире.

Отдельно экспозиция восковых фигур. На подиуме, как жи­вые, стоят герои сопротивления и политические деятели в нату­ральную величину. На каждом табличка с указанием имени, даты рождения и смерти. Несколько панорам битв времен мон­голо-корейской и японско-корейской войн. Статуи, бюсты и па­мятники. Небольшая экспозиция о древней Корее. На ней пред­ставлен макет деревянного корабля двухтысячелетней давнос­ти, на котором уходили в походы корейские цари-ваны. Корабль-черепаха весь сверкает и блестит от лака. Прямоугольные па­руса, складывающиеся мачты. На носу огромный бивень неве­домого зверя, на корме голова мифического дракона, из пасти которого полыхает огонь.

Большое количество документов и экспонатов отобража­ют время оккупации Кореи Японией (1910-1945 гг.). Множе­ство приказов: о расстрелах, о правилах проживания, о моби­лизации на работы, о налогах, о комендантском часе. Всё подлинное: одежда, типографский станок подпольщиков, пись­ма разделённых оккупацией людей. На то, чтобы всё прочи­тать, нужно потратить минимум неделю. Тюремные камеры в натуральную величину. Если посмотреть в глазок, можно увидеть объемное изображение обстановки, орудия пыток, муляжи отрубленных голов.

Мемориал Победы и памяти о погибших строился на народ­ные деньги. Несколько лет шёл сбор средств, затем, с 1974 по 1982 год, велось строительство. Официальное открытие мемо­риала состоялось 15 августа 1983 года в присутствии парламентской делегации Японии, которая от имени своей страны при­несла извинения корейскому народу за причиненные страдания.

Обедаем в придорожном ресторане  небольшого по­сёлка. Пожилым накрыли столы на первом этаже, чтобы они не утруждали себя подъёмом по крутой лестнице. Меню также составлено с учётом возраста. Нас кормили мясом, а стариков травами. Здесь считают, что в пожилом возрасте необходима растительная пища. Ресторан стилизован под старину. Перед ним небольшой скверик с беседками. Извилистые тропинки из деревянных плашек и камней. У резных ворот две женщины продают поделки из полированного камня.

До Сеула движемся в плотном потоке машин. Не видел ни одного водителя с сигаретой. Курение и пользование за рулём сотовым телефоном жёстко пресекается полицией. Дважды ос­танавливались на отдых у заправочных станций. Заправки и сто­янки через каждые десять-пятнадцать километров нашего почти четырёхсоткилометрового пути. Сервис отменный: музыкальные ки­оски, автоматы с сигаретами и кофе, магазинчики, чистые туа­леты, беседки и аллеи со скамейками. Беспрерывно подъезжа­ют экскурсионные автобусы. Многолюдные толпы, суета. Та­кое впечатление, будто все жители страны собрались и одно­временно выехали на природу. Доживём ли мы на Сахалине ког­да-нибудь до такой жизни?

Вот и столица. Проезжаем мимо царского дворца, здания кабинета министров, резиденции нынешнего президента Ким Ен Сама, находящегося в это время с визитом на Филиппинах. На тротуаре, с интервалом в тридцать метров стоят внушительно­го вида полицейские. Между ними прохаживаются люди в штат­ских костюмах. Выправка и телосложение выдают их причаст­ность к определённым структурам. На ограде зданий, на кры­шах близлежащих домов, у решетчатых ворот установлены те­леобъективы. Во времена правления прежнего президента, ге­нерала Ро Деу, эта часть города была закрыта для автомо­бильного и пешеходного движения. Сейчас здесь проходит один из туристических маршрутов.

В пятнадцать тридцать прибыли в отель.  До гостиницы «Дэва», куда до ужина я вызвался сопровождать женщин, ехать на такси пятнадцать минут. Небольшая третьеразрядная гостиница своим внешним видом не внушает надежд на особый комфорт. Маленький скром­ный вестибюль. Из полуоткрытой двери, ведущей в ресторан, перекрывая гам, корейцы имеют привычку громко разговаривать за обедом, доносится обыкновенный русский мат. Наши! Молодые русские парни и девушки обедают в компании сахалинских и местных корейцев такого же возраста. В наше время, когда все одеваются  примерно одинаково,  пренебрежение к местным нормам поведения и мат являются одним из главных отличительных признаков рос­сиян. Россияне с особой гордостью к месту и не к месту применяют мат и, как ни странно, претендуют при этом на свою особую духовность и интеллектуальность.

Напротив отеля, через улицу на стенах вывески на русском: «фирма Стимул», «фирма Глория», «фирма РосКор». В толпе прохожих иногда мелькают лица сахалинс­ких корейцев, которых сразу видно по показной  раскованнос­ти, которая часто на проверку является прикрытием собственной неуверенности.  Иногда можно услышать  обрывки русской речи. Идти и плевать на тротуар может только «русский» или «китайский» кореец. Недавно приехавшего в страну сахалин­ского корейца не перепутаешь с местным, так же, как рус­ского с немцем или французом.  В многочисленных кафе рабо­тают официантками молодые кореянки с Сахалина. В одном из них повстречали знакомую женщину из Анивы. Работает в Корее третий месяц. Жалованье шестьсот долларов за вычетом затрат на питание и комнату на двоих, которые компенсирует хозяин. К этому плюсуется бесправие, которые ничем не компенсировать. С другой стороны это её выбор, ведь на Сахалине вообще невозможно найти прилично оплачиваемую работу.  Она так и не присела за наш столик. Разговаривала на ходу, оглядываясь на хозяина, сидящего с кем-то в глубине зала за кадушкой с пальмой, и мы, быстро попрощавшись, вышли на улицу.

В подземном переходе указатели: стрелка прямо «фирма Андрей», стрелка вправо «фирма Хорошо». Налево оптовый магазин «Глория». Магазин находится в самом центре Сеула и занимает три комнаты на втором этаже невысокого здания. Это небольшой выставочный зал с образцами женского платья и примыкающими к нему маленькими складскими помещениями. Рядом, в другом конце  квартала, один из крупнейших в Азии оптовый рынок «Дондемун» с торговыми центрами: «Kwangiang market» и «Pangsan market», дальше — «Chndu market».  Как мне показалось, рынок  и близлежащие торговые центры типа «Меглиоре» занимают площадь,  равную, наверное, четверти Южно-Сахалинска.

На ужин возвращаемся в отель. Оставаться в городе нельзя. Во-первых, три раза в день нас пересчитывают по головам, и отсутствие кого-либо вызывает у сопровождающих лёгкую па­нику и приравнивается чуть ли не к побегу. Во-вторых, прилич­ный ужин  с выпивкой в хорошем ресторане стоит около двадцати долларов. И ещё, разве нормальный русский кореец в состоянии расстаться с деньгами, когда можно покушать совершенно бесплатно в составе группы. Причём, на качестве и количестве блюд это не отражается.   В улич­ных палатках у рынка цены, конечно, на порядок ниже, но купить что-либо там я так и не решился. Ментальность не позволяет.  В России с детства внушают о вреде уличного питания. Но иной раз так хочется попробовать…

После ужина, захватив с собой путеводитель на анг­лийском языке, решил прокатиться на такси по вечернему Сеу­лу. Таксист оказался очень любознательным и словоохотливым человеком. Я ему, как мог, рассказал о Саха­лине, о нашей жизни. Он в ответ поведал мне о своей семье, о детях. Вместе посетовали на высокие налоги и цены на бензин. Мистер Ким (опять Ким!) два часа возил меня по городу, знакомя с достопримечательностями столицы. Я ставил на кар­те галочки и крестики, что-то записывал и одновременно ста­рался смотреть по сторонам, чтобы ничего не упустить. Два раза мы останавливались, высаживая попутных пассажиров, ко­торых он брал по «наводке» диспетчера на стоянках, и  минут пять — десять  бродили по скверам у магазинов, театров и отелей.

Отели «Силла» и «Лотте», здание посольства КНР, «Сеул централ пост офис», царский дворец, множество ресторанов. Весь город — сплошная реклама. Сверкают, переливаясь все­ми цветами радуги здания, фонтаны, украшенные гирляндами кусты и деревья. Полюбовал­ся великолепным зданием Корейского национального театра, постоял у афишных тумб центрального оперного театра. Всё дублируется на английском языке, легко читается и не тре­бует перевода: «Opera Carmen», «London Symphony Orchestra».

Простились с мистером Кимом, как хорошие друзья.  Чужая жизнь мимолётно кос­нулась меня, оставив ощущение искренности, доброты, и умча­лась навсегда в сияющую сеульскую ночь. Спасибо тебе, мис­тер Ким.  Не сомневайся, я в точности выполню данное тебе обе­щание, покатаю тебя, как ты хотел, по ночному Южно-Сахалинску, если надумаешь приехать на Сахалин.

Вернулся в номер с ощущением, что побывал на празднике.  За годы перестройки отвык от больших городов, от обилия света, от неспешного, несуетливого ритма жизни, от искренности и доброжелательно­сти. Для меня более привычными стали решётки на окнах, зам­ки и запоры, воровство и грабёж. За последние два года только моих родственников грабили три раза. Грабителей, конечно, не нашли, как не нашли убийц моего племянника. Самое страш­ное, что мы уже почти равнодушно воспринимаем ежедневную информацию о количестве убитых и раненых на наших улицах. С телевизионных экранов опытные наставники в мили­цейских мундирах дают советы, как обезопасить себя в случае нежелательного ночного выхода в город. Цитирую дос­ловно: «Ходите по освещенной стороне улицы, ближе к проез­жей части, подальше от тёмных переулков». Если иметь в виду, что в нашем городе «хорошо» освещены только улица Лени­на в центре и Коммунистический проспект, то получается, что все остальные пешеходные коммуникации заняты врагом, и идти там можно только на свой страх и риск. Трудно предста­вить себе, чтобы здравомыслящий человек мог выйти ночью просто погулять с женой или дочерью по тёмным улицам Южно-Сахалинска. Для нас нормально тщательное запирание две­ри своего автомобиля, даже если всего на минуту нужно зас­кочить в магазин за сигаретами. Неужели так будет всегда? Нормальное человеческое существование представляется мне праздником!!! А как иначе я могу воспринимать непонят­ную мне сеульскую жизнь, где никто никого не боится, где сурово карают преступников, независимо от того кем они были до этого дворниками или президентами, где люди про­сто гуляют по ночным улицам.

Почему здесь, в Корее, всё по-другому? Почему так добро­желательны таможенники, полицейские, таксисты и продавцы? Почему так светло на улицах? Почему в стране, не имеющей ни одной нефтяной или газовой скважины, всё настолько гази­фицировано, что наши «челноки» возят отсюда газовые балло­ны и с выгодой для себя их реализуют? Где и по какой цене корейцы берут этот газ? Почему, почти одновременно начав мо­дернизацию экономики, они вошли уже во вторую десятку в мире, тогда как мы оказались в числе недоразвитых стран? Куда подевалось наше отечественное производство, о за­щите которого так много говорят? Даже водку везут со всей Европы, своей не хватает. Сливочное масло на Сахалине — из Голландии! За счёт импорта «чокопаев»  подняли экономику многих государств, но про свою страну забыли. Встали посреди болота: и назад не повернуть, и вперёд идти боимся. Ещё не­много, и нам уже не выбраться. На «всякий случай» Южно-Сахалинская мэрия так и стоит на площади им. Ленина, а рези­денция губернатора на Коммунистическом проспекте.

В двенадцатом часу ночи мы с соседями по этажу,  вызвали такси и поехали на оптовый рынок «Дондемун», который работает, как и все оптовые рынки в Корее, круглосуточно. Хождение по рын­кам и магазинам – специфическое времяпровождение, присущее,  надеюсь, не только сахалинцам. Процесс созерцания товаров, стремление соиз­мерить желания с имеющейся денежной массой, воспол­няет жителям практическое отсутствие на острове театров, стадионов, выставок. Получили зарплату  и сразу на рынок. Семьями, с детьми и внуками. На лицах такая гамма чувств, такие переживания, куда там театру!

Рынок «Дондемун» представляет собой кучу похожих на склады пяти-шестиэтажных зданий,  разделенных узенькими улочками.  На тротуарах стоят прилавки и груды тюков. Нескончаемые ряды магазинов и ларь­ков. Между ними кафетерии, туалеты и лестницы. Каждая, даже самая малюсенькая лавчонка, размером два на два метра, те­лефонизирована. Оказывается, что некоторые продавцы живут прямо здесь, вместе со свои­ми семьями. Тут же на керосинках готовят пищу, спят в задних комнатах.  Покупатели бродят вдоль прилавков, набирают товар, потом криком будят хозяина — и начинается торг. Из-за десятипроцентной скидки никто и рта не откроет. Торг начинается с того, что покупатель даёт половину цены, предложенной продавцом, а дальше — как получится. Скидки на двадцать-тридцать процентов здесь обычное явление. Ряды и залы похожи один на другой. Всё время, кажется, что именно здесь ты только что прошёл. Яркое освещение, снующие по про­ходам грузчики с традиционными восточными носилками на спинах и спокойные, вальяжные покупатели с записными книж­ками в руках. Своеобразную атмосферу рынка дополняют за­пахи кожи, кофе, одежды и монотонный гул, изредка прерывае­мый резкими выкриками грузчиков.

Шубы, куртки, дубленки, бижутерия, ювелирные изделия, белье, лекарства, обувь, подарочные наборы, игрушки, шарфы, носки, перчатки, сковородки, детская одежда и снова дубленки от всего этого можно сойти с ума. Побродив наугад с этажа на этаж, выскочил на улицу, нырнул в здание через дорогу, и все сначала. «Дондемун» и ближайшие «маркеты» обеспечивают товаром магазинчики всей Кореи и «челноков» всех стран быв­шего соцлагеря.

Заблудившись в бесконечных рядах, с трудом выбрались на улицу. До отеля добрались к трем часам ночи. Мишу я потерял, надеюсь, что не навсегда.  После контрастного душа лёг спать. Дверь в номер, на всякий случай, остав­ляю открытой…

                                        НАМДЕМУН

  1. 11. 96 г.

Пожилые люди, устав от экскурсий, вечерами отдыхают (читай, спят). Молодёжь, не зная языка, не рискует далеко удаляться от отеля, но каждому хочется привести домой сувениры и по­дарки. Ура! Нам разрешили продлить на один час время пребывания  на известном рынке «Намдемун», что в самом центре столицы совсем рядом с железнодорожным вокзалом. У самого рынка  в маленьком мага­зинчике за десять минут проверили мое зрение и подо­брали очки. Все удовольствие обошлось в  двадцать  долларов. Теперь можно разглядеть каждую мелочь.

Рынок занимает целый городской квартал. С севера на юг его пересекают четыре улицы, с востока на запад — две. В днев­ное время они закрыты для движения транспорта.  Торгуют в основном в закрытых помещениях. Горы фрук­тов, овощей, семян. Кажется, здесь выставлено всё, что растет на земле. Переливаются, искрятся меховые изделия из шкурок пушных зверей со всего света. В маленьких аптеках и кафе груды кор­ней женьшеня самых разных размеров. Заспиртованный жень­шень продаётся в красивых стеклянных банках. Тут же жарят­ся каштаны, рыба, мясо.  Рестораны, кафе,  цветные палатки на один – два столика  заполнены клиентами.  Мне кажется, что в Корее никто дома не обедает.

Что можно делать на вещевом рынке целых три часа?  Бесцельно бродил по рядам. Разговари­вал с продавцами «за жизнь», пил с ними кофе. Изредка помо­гал не знающим языка сделать покупку, тут же теряя их из виду. Прихо­дить сюда с неопределённой целью, просто для того, чтобы ку­пить что-то — бесполезно. Глаза разбегаются. Нужно точно знать, что ты хочешь. Приобрёл себе портфель, уговорил меня красноречивый продавец, оказывается, с его слов, что без этого портфеля моя дальнейшая жизнь будет совершенно  лишена  смысла, и семена корейской капусты — бечу, которые, по словам другого продавца, самое выгодное вложение средств, совершенных мною. И такое было сказано о пятнадцати тысячах вон, потраченных мной на покупку.  Он говорил о нескольких десятиграммовых пакетиках так, будто речь шла о покупке загородного дома или, как минимум, новой машины. Молодец, видимо любит своё дело, да у такого и купить не зазорно.  К на­значенному времени, небольшой группой, выбрались из этого муравейника. Через полчаса пришлось отрядить спасателей искать заблудившихся. К счастью, нашлись все.

Сегодня у нас новый гид — мистер Чан. Ничем с виду не при­мечательный человек, небольшого, даже по меркам Кореи, ро­ста. Но стоило ему произнести несколько фраз — все в автобусе затихли. Талантливый оратор с выразительной мимикой и сильным, красивым голосом, он за­ставил всех нас слушать себя,  раскрыв рот. Владеет в совершен­стве японским, английским  и китайским языками. Надо сказать, что большинство взрослого населения страны владеет или считает, что владеет  одним из иностранных языков.   Жаль, что его не было с нами с самого начала  нашего путешествия.

 После обеда у нас просмотр фильма  в одном из крупнейших, по сло­вам гида, кинотеатров Сеула, вмещающий в себя два больших  и несколько маленьких зрительных залов. Смотрим исторический боевик с эле­ментами восточной мистики. Зал заполнен  наполо­вину. В основном школьниками старших классов. Меня порази­ла непосредственность восприятия фильма зрителями. Впервые видел и слышал аплодисменты героям во время киносеанса. Сюжет фильма не помню. За два часа просыпался всего три раза на одну-две минуты из-за аплодисментов.

В автобусе мистер Чан  довольно натурально пародирует наш храп, реакцию  на ночные вылазки в город, утверждая, что он заглушал реплики героев. Кроме того, он красочно изобразил самоубийство режиссера, который, по словам Чана, специально приехал посмотреть  реакцию иностранцев на его  фильм. По его версии, увидев нас спящими, он понял, что прожил  свою жизнь напрасно и застрелился прямо в зале. Потом  мистер Чан рассказал о свадебных обрядах в современной Корее.

Тема актуальная, поскольку на Сахалине корейцы всю жизнь только и делают, что копят деньги на обучение детей, да на свадьбы. Все стараются перещеголять друг друга количеством гостей, блюд,  поразить суммой потраченных средств. Важно  «не отстать от других»,  считают они. Беда еще  и в том, что молодые люди, зачастую еще не заработав ни копейки, втянулись в показушную гонку и требуют от родителей «надлежащего выполнения ими родительского долга». Многим невдомек, что роскошная свадьба не гарантирует им безоблачную жизнь. Культ вещей, поклонение деньгам вытесняют прежние идеалы – обретение счастья через образование, труд, творчество,  через поиск себя и смысла своего существования.

   Женятся здесь, по на­шим меркам, сравнительно поздно в 28-35 лет, когда мужчина ста­новится на «ноги». Замуж выходят в возрасте 25-28 лет. Обязанность мужчины обеспечить семью жильем.   Регистрация в мэрии или венчание в церкви занимают 20-25 минут. Затем гости  поздравляют молодо­жёнов, небольшой фуршет и все.  Близкие друзья и родственники родителей могут пойти на пару часов в ресторан. Молодые с десятком друзей вечером пойдут  в кафе. Почти в каждом квартале большого города имеются дворцы бракосочетаний, похожие на сказочные замки или замки средневековых рыцарей. Почти обязательный атрибут это  свадебное путешествие, чаще всего на остров Дедюдо. Это самый экзотичный уголок Кореи, где в любой сезон отдыхает мно­го иностранцев. Люди со скромным достатком, обычно, берут туристическую путёвку на недельное путешествие по Корее. Те же, кому позволяют средства, едут в Японию, США, Австралию. Потом они возвра­щаются, и начинается будничная семейная жизнь.  Молодые семьи в Корее зачастую живут отдельно от роди­телей. При нормальном стечении обстоятельств, каждый может купить квартиру в кредит и за десять-пятнадцать лет рассчитаться с банком. Снять квартиру в аренду можно везде.

До ужина целый час отдыхаем в номере, изучая проспект аэрофлота «Korean AIR». В Сеуле два аэропорта; международный и для внутренних рейсов. В крупные города лайнеры летают каждые полчаса — час. На внутренних авиалиниях в ночное время рейсов нет. На остров Дедюдо соверша­ется 29 рейсов в сутки. Стоимость билета пятьдесят долларов, расстоя­ние восемьсот километров. Это примерно как от Южно-Саха­линска до Хабаровска.

Вечером подъехал на своей машине Саша, брат Миши и мой давний знакомый. С ним мы совершили ещё одну озна­комительную поездку по городу. Где нас только не носило! Самое большое впечатление оставили виды ночного Сеула, открывающиеся с горы Намсан, в самом центре столицы. На  вершине горы со­оружены обзорные площадки, беседки и телевизионная баш­ня «Seoul Tower» с вращающимся рестораном. Наверх мож­но подняться по автодороге или на «канатке», кото­рая в ночное время не работает.

Ночной Сеул, до самого горизонта переливающийся милли­онами огней, огромен и прекрасен. Магистрали и мосты вычер­чены красными и жёлтыми линиями. Такое ощущение, что пе­ред тобой расцвеченный рельефный макет. Невозможно ото­рваться от этого зрелища. На  площадках, несмотря на позднее время, многолюдно.  В чуть освещенных беседках целуются влюбленные парочки. Вход на территорию телестудии свободный. У дверей здания стоит полицейский. Наше пребывание в Корее совпало с обнаружением на восточном побережье страны северокорейс­кой подводной лодки. В связи с проникновением вглубь терри­тории двадцати шести террористов, по всей стране приняты осо­бые меры предосторожности. Не знаю, что это за «особые» меры,  но полицейские в городе встречаются лишь из­редка, а военных мы не видели ни разу. На улицах  много  иностранцев: европейцы, африканцы и даже арабы в своих бе­лых одеяниях. Документы никто  не проверяет, даже в отелях  паспорта не требуют. Нужно всего лишь назвать имя и заплатить. К концу нашего пребывания  всех террористов из Северной Кореи арестовали, кроме нескольких  фанатично преданных коммунистическим идеям бойцов, которые, как мы поняли, предпочли застрелиться.

Мы долго катались по ночному городу, любовались отелями, дворцами царей и парками (через ограды), которые ночью закрыты.  Здесь очень бережно относятся к природе: лелеют каж­дое дерево, каждый кустик. В стране тридцать национальных парков, занимающих свыше двенадцати процен­тов всей территории. В отель вернулись уже под утро. За разговором в номере провели еще часа два. Вспоминали прошлое, общих знакомых. Когда меня разбудил телефонный звонок, братья всё ещё сиде­ли за столом. Неумолимое, скоротечное время…

Звонко гуси кричат,

В облаках надо мной пролетая,

Унося за собой холода запоздалой весны…

Грустно гуси кричат,

В облаках надо мной пролетая,

Унося за собой жёлтых листьев

Прощальные сны…

 

 

                                 ДО СВИДАНИЯ, СЕУЛ…

  1. 11. 96 г.

Прощальная утренняя свежесть… Ещё ночью под нога­ми кое-где шуршала листва, а сейчас на тротуарах  уже нет ни одного листочка. Проехали по красивому вантовому мосту через реку Ханган прямо к очередной местной достопримечательности, шестидесяти трёхэтажному небоскребику…. Если самый вы­сокий, четыреста   пятидесятиметровый небоскреб в США насчитывает сто сорок этажей, то «наш небоскрёбик»  высотой  всего лишь  в двести метров. В сопровождении девушек в голубых форменных платьях поднимаемся в скоростном лифте на шестьдесят третий этаж.  Вдоль огромных застекленных проемов через каждые два-три метра ус­тановлены стационарные бинокли. Бросив в прорезь двести вон, можешь в течение двух минут с высоты птичьего полёта любо­ваться городом. Прошли вдоль большого зала со стеклянными стенами вместо окон, полюбовались панорамой городских квар­талов, мостами над рекой. Воздух над городом прозрачен, и вид­но всё до самого горизонта.

В подвальном помещении небоскрёба находятся гигант­ские аквариумы с экзотическими животными и рыбой. Мурены в ке­рамических трубах, морские коньки висят в воде друг против друга, моллюски, разноцветные рыбки среди раз­ноцветных кораллов, осьминоги и кальмары. По каменистому дну ползают крабы с метровыми клешнями и огромные омары. Над ними быстро мелькают косяки рыбы, похожей на нашу симу. Вдоль стенок в зеленоватой воде струятся разноцветные змеи. Вол­шебный мир, полный таинственной красоты.

Два часа длился торжественный прощальный ужин, во вре­мя которого руководство Красного Креста произносило соот­ветствующие моменту дежурные речи. Выбранные нами ува­жаемые люди поблагодарили их за прием и организацию поездки. Невозможно переоценить вклад Красного Креста Кореи  и Общества раз­деленных семей  которые помощью Япо­нии, которая взяла на себя финансирование многих проектов, касающихся сахалинских корейцев, устраивают в дома пре­старелых одиноких людей, помогают родственникам найти друг друга, знакомят сахалинцев с жизнью в Корее. На очереди строительство жилья для первого поколения Сахалинских корейцев.  Говорят, что существует два варианта: первый  — возведение домов в окрестностях Сеула, второй — на Сахалине. Оба варианта имеют свои преимущества и недостатки. По пер­вому варианту уже ведутся проектные работы и выделен зе­мельный участок. Второй вариант детально не проработан из-за отсутствия гарантий и интереса со стороны России.  Не решён вопрос с теми, кто не хочет уезжать из Рос­сии. По официальным сведениям таких людей не менее полови­ны среди пожилых, не говоря уже о «молодёжи». Лю­дям, родившимся и долго живущим в России, будет трудно адап­тироваться к новым условиям. Не каждый в возрасте старше шестидесяти решится  начать жизнь с нуля.

Если в ближайшее вре­мя наметится хотя бы малейшее изменение в лучшую сторону, появится какая-то надежда на уменьшение преступности, то, наверное, многие останутся в России навсегда. Ведь не секрет, что старики уезжают с Сахалина не из-за куска хлеба или чаш­ки риса, а в поисках безопасности, надёжности и порядка. Им, одиноким и старым, значительно труднее пережить отсутствие тепла и электроэнергии, задержек в выплате и без того скудных пенсий. Они боятся, лишний раз, выйти на улицу, оставив кварти­ру без присмотра. Их обманывают, грабят, выгоняют из квар­тир. Это касается всех пожилых сахалинцев.

На память об этой поездке руководство Красного Креста подарило всем наручные часы. Прощальный ужин мы про­должили в номере отеля. Обменивались адресами, номерами телефонов, приглашали друг друга в гости, хотя все пре­красно понимали, что за некоторым исключением встречи будут только случайными.

В самый разгар «прощания» приехал Саша и забрал нас к себе. Он живёт с зятем, дочерью и двумя внучками в большой уютной арендованной трёхкомнатной квартире  в двухэ­тажном доме в, рядом с парком у подножия горы Намсан.  Его семья уст­роила нам грандиозный ужин. Всё было просто замечательно. Обаятельная Сашина дочь угощала нас, а её маленькие дочки ползали по Мише и, в конце концов, уснули у него на руках. Во втором часу ночи нас отвезли в отель, где мы просидели вмес­те с Сашей уже за нашим столом до четырёх утра.

                                    ВОЗВРАЩЕНИЕ

  1. 11. 96 г.

Ранним утром уезжаем в аэропорт.

Прощай, Корея! Страна отцовских грёз, его несбыточная мечта, его Родина. Долгими зимними вечерами он рассказывал нам о твоей тёплой земле, о твоих мандариновых и вишневых садах, о тиграх, живущих на невысоких сопках, о танцующих журавлях. Наша детская фантазия буйными красками дополня­ла этот сказочный образ. Через семнадцать лет после кончины отца, с поклоном от него приехал старший сын. Его покорили твои широкие магистрали, красивые города, сказочные храмы, отзывчивые, доброжелательные люди. Но все осталась там, где под метровыми сугробами снега, в холодной сахалинс­кой земле покоится прах родителей.

Может быть, я ещё вернусь сюда, но всё уже будет не так, всё будет немного по-другому…

              Мне снилось; снегопад в Пусане

              Морозом серебрит мои виски.

              Но это умирают, опадая,

              Азалии цветущей лепестки…

                                                                              Сеул — Южно-Сахалинск, 1996

***

                                                         Содержание

Предисловие ………………………………………………………………………2

                                                   Республика  Корея

Встреча…………………………………………………………………………     4

Сеул – Кенджу ……………………………………………………………….       6

Прошлое ………………………………………………………………………      12

Страна утренней свежести……………………………………………………     18

Храм Пульгукса ………………………………………………………………      27

Экскурсия в музей ……………………………………………………………      34

Намдемун ……………………………………………………………………..      39

До свилания,  Сеул ……………………………………………………………     41

Возвращение  ………………………………………………………………….     42

                              Корейская Народно-Демократическая Республика

Владивосток – Пхеньян ………………………………………………………     43

Встреча с прошлым …………………………………………………………..     45

Идеология ……………………………………………………………………..     48

Западноморский шлюз ………………………………………………………..    52

Мавзолей ……………………………………………………………………….   56

Гора Моянсан ………………………………………………………………….   59

Разделенные семьи ……………………………………………………………    61

Пхеньян – Вонсан …………………………………………………………….     67

Кымгансан …………………………………………………………………….     71

Рынок …………………………………………………………………………..    72

Граница. 38 параллель …………………………………………………………   75

 

ББК 84 (2Рос=Рус)6-4

Я60

Я60. Сергей Ян. Страна отцовских грез: Путевые заметки. –М

Издательское содружество А.Богатых и Э.Ракитской (Э.РА), 2002 -260 стр.

                             Редактор  Я.Квятковская

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.