Символика растений в переводных произведениях. «Благородные» растения (на материале переводов с корейского и китайского языков)

Символика цветов

Кандидат филологических наук
Е. Н. Филимонова, 2003

Растительный мир Кореи и Китая ярок и по-своему неповторим. Травы, цветы, деревья, плоды этих деревьев в корейском и китайском национальном сознании являются хранителями вековых традиций, а также используются непосредственно в создании портрета «идеально­го» человека. Лотос, пион, орхидея, а также ива, цветы и плоды перси­кового дерева были и остаются постоянными эталонами для обозначе­ния женской прелести и красоты. Растения активно участвуют в разно­образных ритуалах, сопровождая человека от колыбели до смерти: до сих пор ни одна свадьба в Корее не обходится без плодов жужубы (ки­тайского финика) и каштанов; ивовые ветви вешали над дверьми жи­лых домов, ибо они сулили добро и счастье; ветвям персикового дерева приписывали лечебные свойства: ими хлестали больных лихорадкой и так изгоняли нечистую силу и т. д. Символические действия с расте­ниями обозначают важнейшие вехи в жизни человека, намекают на дальнейшее развитие событий в его судьбе: сломанная и растоптанная ветка или сорванный цветок ассоциируются с утратой девственности и т.п. Мир растений дал корейскому и китайскому народам определен­ную, очень богатую систему символов и эталонов: сосна, бамбук, слива — самые почитаемые у этих народов представители растительного мира. Важную роль в корейской и китайской картинах мира играют и другие представители растительного мира: ива, персиковое дерево, кипарис, кедр и мн.др. Не меньшее значение имеют цветы (лотос, пион, хризан­тема, орхидея) и травы.

В корейских и китайских переводных произведениях растения зани­мают важное место. Некоторые растительные образы насквозь пронизыва­ют корейскую и китайскую мифологию, легенды, поверья, поэтическую традицию. Зачастую в символике растений «закодирована» информация о морально-нравственных критериях, принятых в данном языковом социуме. В китайской и корейской живописи многие растения ассоциируются с че­ловеческими типами и определенными настроениями: слива с ее вытянутой формой и не имеющая на себе пятен достойна быть партнером поэта; бам­бук, благородный и тянущийся вверх, достоин быть поставлен в один ряд с ученым. Как писал в XVII веке Чжан Чао:

«Цветок сливы навевает нам возвышенные думы… // Орхидея доно­сит до нас прелести отшельнической жизни. // А сосна вселяет в нас величие древних» («Книга прозрений» 1997, 234).

Однако многие из ассоциаций понятны лишь тому, кто хорошо на­читан, как бывает с аллегориями, принятыми и у нас.

Растения часто используются в иносказательных, метафорических выражениях, а также речениях фразеологического характера (далее РФХ), пословицах и крылатых выражениях. Излюбленные координаты корейской и китайской художественной литературы — это припорошен­ная снегом цветущая слива, роняющие лепестки персиковые деревья, алые ветви коричного дерева, желтые хризантемы, багряные клены, гибкие ивы, гнущиеся под весенним ветерком и мн.др. В данной статье мы остановимся на тех представителях растительного мира, которые в Корее и Китае относят к классу «благородных». По разным источникам, это сосна, бамбук, слива, персиковое дерево, лотос, пион, хризантема, орхидея и некоторые другие.

Мугунхва

Национальным цветком Кореи является гибискус (по-корейски «му­гунхва»). Для корейцев символика цветка — в корне самого слова «му­гунхва»: «мугу» по-корейски — вечность, «хва» — цветок. Этот цветок воплощает в себе волю, упорство и решительность корейского народа. Каждый год с июня по октябрь вся страна утопает в этих цветах. Этот цветок воспевали многие поэты Кореи:

«Цветик мугунхва, // Что ты отыщешь родней // Нашей Самчхон- ри?» (Ли Ги Ен 1958,270);«О цветы мугунхва // на отрогах горы Пэкту- сан, // Там, где дышится вольно, // Где стелется утром туман!» (Хан Сэр Я 1961, 229).

Сосна

Сосна занимает особое положение в растительном мире корейской и китайской литературы. С ней связан комплекс представлений о веч­ном, неизменном как свойстве мира и как свойстве человека.

Сосна, являясь символом вечности, играет исключительно важную роль в моделировании пространства в корейской и китайской поэзии (см. Никитина 1994, 129). В своих стихах поэты Китая и Кореи подчер­кивают особое положение сосны и кипариса в растительном мире, пре­восходство этих деревьев над всеми другими, хоть внешне они не так привлекательны, как персик и слива, например, зато красота последних лишь на краткое время, а сосна и кипарис не опадут даже зимой:

«Ни ива, ни вяз с ней не могут сравниться — // царит над всеми она, // Ни слива, ни тополь с листвою зеленой — // она все равно зеленей» (Ду Фу 2000, 447); «Сосна, кипарис природно сиры, прямы: // Трудно им быть с лицом персика, сливы» (Ли Бо 2000, 234).

Сосна в стихах выступает как образ вечного, который раскрывается в сопоставлении с временными образами, например, цветами:

«Тепло придет — красуются цветы. // Наступит холод — листья опа­дают. // И лишь одна высокая сосна // Ни снега, ни мороза не страшится, // И к Девяти истокам под землей // Ее могучие простерлись корни» («Бамбук в снегу» 1978, 132); «Не смейтесь! Кривую сосну // Ветры сгибали, старили зимы. // Недолговечна цветов красота, // Ветры холод­ные неумолимы. // Не раз вам придется в лютую стужу // Завидовать мне кривой сосне» («Классическая поэзия…» 1977, 459).

Неизменность сосны, ее стойкость дают возможность сопоставить ее с человеком, верным своим принципам, не меняющим их в зависимо­сти от обстоятельств:

«Что после смерти станется со мной? // Хочу я стать сосною на Пэнлае. // Поднявшись на высокую вершину // Один я буду зеленеть в ту пору, // Когда холодный снег летит на землю // И в белое одето все вокруг» («Бамбук в снегу» 1 978,55); «Каждый клялся другому // И ис­кренне верил, // Что душа у него // И пряма и крепка, // Словно ствол корабельной сосны» (Ким Со Воль 1962, 43).

Сосна — центральный или один из главных элементов пейзажа, кар­тины идеального мира природы, противопоставляемого миру суеты:

«Укрывшись от полуденного солнца, // Сижу я под сосной на бере­гу» («Бамбук в снегу» 1 978, 264).

Сосна часто встречается в корейской и китайской поэзии в сочета­нии с бамбуком. Сосна и бамбук выступают как цветовые образы, не­сущие представление о вечнозеленом цвете:

«Для бамбука и сосны нет ни весен, ни осеней, ни лета, ни зимы — они всегда, неизменно зелены!»; «Разве от снега потухнет зелень бам­буков и сосен» («Верная Чхун Хян» 1990, 65; 109).

Взор отшельника, привлеченный зеленым цветом сосны и бамбука, не фиксирует хода времени, не замечает смен весны и осени:

«Здесь приютилась хижина моя — // На горном склоне, на скале от­весной. // Перед моими слабыми глазами // Два цвета только — сосен и бамбука // И потому не замечаю я, // Ушла весна или настала осень» («Бамбук в снегу» 1978, 115).

Сосна — это еще и напоминание о шуме ветра в ее кроне — неизмен­ный образ в поэзии народов Дальнего Востока:

«Шелест ветра в соснах — тихое звучание комунго» («Повесть о зайце» 1960, 301).

Сосна называется одним из самых надежных друзей:

«Лишь несколько друзей всегда со мною:// Бамбук прямой, Сосна, Вода, Утес .// Когда же над восточною горой // Луна восходит, я ее встречаю! // И, кроме этих пятерых друзей, // Никто на свете мне не нужен!» («Бамбук в снегу» 1978, 131).

Сосна — материал, из которого изготавливают ограду, лодки:

«Во дворе, где растет за сосновой оградой бамбук, // Ни единой пы­линки мирской суеты…» («Классическая поэзия…» 1977, 433), «Я сма­стерила лодку из сосны, // По Тэдонгану вниз ее пустила» («Светлый источник» 1989, 358).

Сосновые иглы служили пищей отшельникам, а семена — кормом для птиц:

«Я житель гор, меня убаюкивает свист ветра в сосновых ветвях, пи­таюсь я сосновыми иглами, потому никогда не хвораю и сохранил бод­рость и живость до старости…» («Сон…» 1982, 374); «Он приручал жу­равлей, бросая им семена сосны» («Классическая проза Дальнего Вос­тока» 1975, 273).

Наряду с орхидеями, бамбуком и сливой сосна выступает как узор на одежде:

«На наколенниках были вышиты орхидеи, сосна, бамбук и дикая слива в цвету — друзья, стойко переносящие зимнюю стужу, непремен­ный знак любви и согласия» («Цветы сливы…» Т.1. 1998, 104).

В Китае при основателе первой объединявшей весь Китай империи Цинь, реформаторе, строителе Великой стены Цинь Шихуанне (259­21 0 гг. до н. э.) сосне был даже присвоен княжеский титул, как символу твердости и верности долгу. Это нашло отражение в литературе:

«Когда Бамбучинка подросла, к ней, соблюдая этикет, посватался Сосна. — Князь Сосна человек благородный, — сказали ее родители. — Изящные манеры князя подходят для нашей семьи» («Классическая проза Дальнего Востока» 1975, 263).

В живописи сосна часто изображается с символами долгой жизни или возрождения — сливой, бамбуком, грибами, аистами, белым оленем.

Сосна часто встречается в образных сравнениях при описании кра­соты девушки, а также стойкости и твердости ее характера:

«Король и королева лично осмотрели ее — она была как зеленая со­сенка, как глубокая чистая реченька» («Жизнеописание королевы Ин- хён» 1985, 85); «Эта женщина, стойкая, как сосна, и твердая, как бам­бук, — я уже пробовал, но ничего из этого не вышло, лишь попусту за­тратил сотни лян серебра» («Повесть о Чон У Чхи» 1 960, 280).

Кипарис

Кипарис — вечнозеленое и долголетнее дерево с прочной и стойкой древесиной являлось символом долгожительства, а также нравственной стойкости и жизненной силы (см. Ду Фу 2000, 468):

«Среди равнины // Кипариса крона, // Как балдахин, // Бросала тень веками // И сам он, // Наподобие дракона, // Стоял, // Владычествуя над ветрами. // К его стволу, // Что славен прямотою, // Сюда сходились старики с поклоном… // Привольно рос он на земле просторной, // Сто­летия // Не ведая печали» (Ду Фу 2000, 198).

Вечнозеленые сосна и кипарис были предметом особого почитания: с ними связаны представления о королевских предках. Эти хвойные деревья играют определенную роль в преданиях о происхождении ро­доначальников древних корейских родов (см. об этом Герман Ким 2002). Кипарис называли янбаном (дворянином). Это нашло отражение в литературе:

«Ясень называют простолюдином, а кипарис — янбаном» («Роза и Алый Лотос» 1974, 343).

Кипарис и сосна являются «символами вечности». Считалось, что такие вечнозеленые деревья, как кипарис и сосна содержат особенно много животворящих элементов ян, которые обеспечивают сохранение зеленой листвы и зимой, а также, что ветки кипариса и сосны предо­храняют от злых духов. Его часто сажали на кладбищах и во дворах храмов предков — это должно было предохранить тела усопших от гние­ния и разложения, а живым принести счастье и удачу. С целью сохране­ния останков умершего гробы изготавливали из сосновых досок, а по­минальные таблички — из кипариса.(см. Сидихменов 2000, 30; 33; Гер­ман Ким 2002).

«Поднимаюсь на холм, смотрю на просторы вокруг, // На севере вижу могилы Зеленой горы. // Кипарисы и сосны укрывают высокие пики» («Книга прозрений» 1 997, 1 21 ).

Кипарис — цветовой образ:

«К востоку от ворот Тяньаньмынь среди густых темно-зеленых со­сен, изумрудных кипарисов, буйных зарослей камыша и ив находился величественный Храм предков — святыня маньчжурских императоров» (Сидихменов 2000, 262).

Кипарис выступает как строительный материал:

«Когда-то ханьский У-ди, потрясший Вселенную своей мощью, воздвиг террасу с балками из кипариса» («Повесть о зайце» 1 960, 289).

Сосновые и кипарисовые иглы считались символами неувядаемой молодости и силы: их носили на поясе в шелковых мешочках.

«В мешочке лежали сосновые иглы и иглы кипариса, а также буто­ны роз и пахучие травы из Вьетнама» (Цветы сливы» Т. 1. 1998, 280).

Кедр

В Корее считали, что кедры обладают живительной силой и маги­ческой энергией. Наряду с дубом, вязом, сосной, ивой и каштаном его относили к священным деревьям (см. об этом Герман Ким 2002).

Кедр и сосна — обязательные элементы горного пейзажа:

«Кругом теснились величественные вершины; яркая луна бросала холодные лучи на густую траву, сосны и кедры, покрывающие подно­жия гор; где-то журчала вода; изредка доносился унылый голос кукуш­ки» («Повесть о Чан Хва и Хон Нён»1960, 612).

Для могил выбирали места, где росли кедры и сосны:

«У могилы деревья стояли в пышной (зелени), густо росли сосны и кедры» («Ссянъчхон кыйбон» 1962, 55).

Кедр в паре с сосной символизирует стойкость и непреклонность перед жизненными невзгодами:

«… облик ее можно было сравнить с золотом и нефритом, а душев­ные качества — с сосной и кедром» («Жизнеописание королевы Инхён» 1985, 63).

Вместе с яркими цветами ветки кедра были неотъемлемым атрибу­том жертвенного стола при совершении молитв небу и земле с выраже­нием благодарности за богатый урожай в старом году и пожеланием хорошего урожая в Новом году (см. Сидихменов 2000, 31).

Кедровые орехи использовались при приготовлении различных блюд, например, пельменей (манту), а также с ними заваривали чай:

«Зять разломил манту, увидел в нем кедровые орехи…» («Черепахо­вый суп» 1 970, 35); «Старуха очень обрадовалась ей, провела в комнату, усадила и подала крепкого чаю, заваренного с грецкими и кедровыми орехами» («Цветы сливы…» Т.1. 1998, 55).

Бамбук

Бамбук, одно из цветущих зимой деревьев, является восточным символом постоянства, изящества, гибкости и пластичности, хорошего воспитания, длительной дружбы, долголетия и цветущей старости, так как постоянно зелен. Бамбук обозначает также зиму, поскольку наряду со сливой и сосной бамбук является одним из «трех ее друзей». Бамбук — эмблема Будды. (Тресиддер2001,19; «Korea» 1999,20). Бамбук с лас­точкой олицетворяет дружбу; с журавлем — долгую жизнь и счастье; сочетание сливы и бамбука символизировало прочную дружбу; вместе с сосной они являли образ взаимной преданности даже в зимнюю стужу, а также единения «трех учений» Китая: конфуцианства (сосна), буддизма (бамбук) и даосизма (слива) (см. об этом Малявин 2000, 336).

Как и сосна, бамбук — один из главных элементов пейзажа, картины идеального мира природы, противоставляемого миру суеты:

«В том краю невиданно прекрасном // Лишь бессмертные одни жи­вут! // В том краю вершины высоки, // Рвется ввысь бамбук темнозеле­ный, // Зелень покрывает склоны гор» («Бамбук в снегу» 1978, 281).

Бамбук в корейской поэзии связан с представлениями о неизмен­ном, вечном, совершенном (см. об этом Никитина 1994, 239):

«Нет ничего в природе совершенней, // Чем этот пустотелый креп­кий ствол! // Люблю бамбук за прямоту его, // За то, что круглый год он зеленеет» («Классическая поэзия…» 1977, 455).

Бамбук и сосны окружают жилище отшельника:

«В одежде отрешенного от мира // К родным садам я ныне возвра­щаюсь. // Теченье вод и выси гор все те же, // Но пышно разрослись бамбук и сосны.//И вновь под кровом тесного жилища // Рогожу разо­стлал я и ликую, // Лежу и тешусь дуновеньем ветра, // Меня ничто от­ныне не заботит» («Корейская классическая поэзия» 1956, 217); «Вокруг пышно разрослись сосны и бамбук, а посреди луга, покрытого ярким пестрым ковром цветов, стоял скромный и приветливый домик» («Ска­зания о госпоже Пак» 1 960, 499).

Стойкость вечнозеленого бамбука, несущего идею вечного дает возможность сопоставить его с совершенным, несгибаемым, решитель­ным человеком, который может склониться перед бурей, но потом вста­ет снова:

«Кто говорит, что зимнею порою // Бамбук в снегу склоняется к земле? // Как мог бы зазеленеть он средь зимы, // Когда б покорно перед ней со­гнулся? // Я знаю: в этот год такой холодный, // Прямым остался только он один» («Бамбук в снегу» 1978, 47);«Хорошо зная сына, который, словно зеленый бамбук, уж если решится, ничто не заставит его изменить свое решение, Кан Бан Сок чувствовал некоторое облегчение на душе» («Ман- гендэ»1981, 203); «… язык у этой красотки — что нож острый, верность — что сосна и бамбук» («Повести страны зеленых гор» 1 966, 227).

Бамбуковая роща — место идеального отдыха в жаркие дни:

«Летом особенно приятно вместе с красавицей подставить себя ду­новению прохладного ветерка и, искупавшись, подремать в зарослях бамбука» (Малявин 1997, 355).

В корейской и китайской литературе бамбук является цветовым об­разом:

«Здесь овеянный ветром // Зеленый бамбук» (Ду Фу 2000, 1 53); «Изумрудные копья бамбука рвутся ввысь…» («Классическая поэзия…» 1977, 481).

Бамбук — материал, из которого изготавливали различные бытовые предметы, необходимые для жизни, например, кувшин для вина, калит­ку, забор, короб, оконные рамы и т. п. Считалось, что предметы, изго­товленные из бамбука, обладают высокой прочностью.

«И чтоб калитку новую сплести, // Нарежь, малыш, бамбуковые стебли!»; «В оконной раме из бамбука — ночь» («Бамбук в снегу» 1978,199; 173); «… кувшин из бамбука с берегов Сяосяна и Дунтина…» («Верная Чхунхян 1960, 60); «Государь вернулся в столицу и приказал сделать из чудесного бамбука свирель» («Корейские предания и леген­ды» 1980, 183);«Я бамбуковый короб // Тогда изготовил, // Чтоб жемчуг хранить // Для уплаты налога» (Ду Фу 2000, 329).

Бамбуковая палка и бамбуковая шляпа — приметы отшельника:

«С бамбуковою палкою иду // По Яшмовому мостику над рекой»; «Мне плащ соломенный сейчас не нужен, // Бамбуковую шляпу надо взять» («Бамбук в снегу» 1978, 115; 137).

Из бамбука сделаны дом, мебель и т.п. и у отшельника:

«Они прошли мимо изумрудных пиков, потом свернули на другую дорогу и вскоре очутились перед Пещерой Зеленого Бамбука. Землю вокруг устилал зеленый мох, высокие стволы бамбука словно упира­лись в небеса. В бамбуковых зарослях стоял сложенный из красноватого бамбука домик с четырьмя комнатами. Путники вошли в него. Попе­речная балка в главной комнате была вытесана из бамбука Фея Реки Сян, а колонны — из ярко-зеленых, цвета плесени, бамбуковых стволов. Двери домика были сколочены из плотно пригнанных стволов бамбука Ветряной Человек, за пологом из бамбуковой бумаги стояло бамбуковое ложе… Тем временем старик выставил столик из бамбука, смазанного маслом, и два бамбуковых кресла, обитых зеленой кожей» («Книга про­зрений» 1 997, 428).

Побеги бамбука являются лакомством для китайцев и корейцев: «Тогда Симынь дал ему тарелку с печеными на пару блинами, чаш­ку супа из устриц, заправленного душистом луком и маринованными побегами бамбука» («Цветы…» Т.1.1998, 239); «Крестьяне готовят на ужин дешевый батат, // И дикого меда // нетрудно найти на обед. // Ро­стками бамбука // мы сможем украсить свой стол… » (Ду Фу 2000, 435).

Ростки бамбуки были обязательным блюдом жертвенного стола, также из бамбука изготавливалась ритуальная посуда, в которой пре­подносилось съестное богам (см. Сидихменов 2000, 271).

Плоды бамбука также считались, по преданию, пищей, которой пи­тались фантастические птицы — фениксы (см. об этом, напр., Ду Фу 2000, 382 и мн. др.).

Бамбук в Корее — символ женского целомудрия:

«А среди сосен и бамбуков чуть-чуть виднеется дом Чхун Хян. — Домик-то опрятный, — заметил юноша, — бамбуковая роща густа, а бам­бук — это символ женского целомудрия» («Верная Чхун Хян» 1 960, 47).

С бамбуком связано немало легенд. Одна из легенд рассказывает о том, что однажды мать некого Мэн Цзуна захотела бамбуковых побегов, однако стояла зима и добыть их было негде. Тогда Мэн Цзун пошел бродить по лесу, досадуя, что не может доставить удовольствие матери, как вдруг вокруг него стал расти бамбук. Жил Мэн Цзун в III веке и был известен как преданный сын (см. об этом «Верная Чхунхян» 1960, 651). Ссылки на эту легенду часто встречаются в художественной литературе:

«Мэн Цзун тоже был почтительным сыном — холодной снежной зимой он сумел достать ростки бамбука и накормить свою мать»; «Мэн Цзун пролил слезы в лесу, и из-под снега показались побеги бамбука. Вот образец сыновней любви!» («Повесть о Сим Чхон» 1960, 194; 203).

По преданию, жены императора Шуня, жившего в третьем тысяче­летии до н.э., оплакивали умершего мужа на берегу сливающихся рек Сяо и Сян, которые находятся в центре Китая. Их слезы, как гласит легенда, падая на бамбук, оставляли на нем пятна. Так легенда объясня­ла происхождение крапчатого бамбука, произрастающего в области Чу (см. об этом «Верная Чхунхян» 1960, 646; 664; «Сон…» 1982, 739; «Классическая поэзия…» 1977 и мн. др.).

Реки Сяо и Сян, дождь, крапчатый бамбук — частые образы в клас­сической литературе Китая и Кореи. Пояснения, как правило, даются в Примечаниях, расположенных после текста произведений и довольно информативны.

«А Хун опять тронула нефритовой рукой струны и повела другую мелодию, медленную и грустную, и показалось, будто струи дождя побежали по крапчатому бамбуку на реках Сяо Сян…»; «Свистит ветер в зарослях крапчатого бамбука, пронизывает тело и душу» («Сон…» 1982, 78; 100).

Иногда краткое изложение легенды содержится в самом тексте произведения:

«Некогда император Шунь, объезжая страну, скончался на горе Цанъушань, а две его супруги, Э-хуан и Нюй-ин, не могли уйти вслед за ним и плакали на берегу реки Сяосян. Они плакали кровавыми слезами в бамбуковых зарослях, капли крови, падая на бамбук, оставляли кра­пинки, и теперь его называют сяосянским крапчатым бамбуком» («Скитания госпожи Са по югу» 1960, 369).

Бамбук часто встречается в образных сравнениях. В стереотипном мышлении корейцев и китайцев ростки бамбука связываются с красо­той и изяществом женских рук и ног, а также пальцев:

«Сестры протянули к ней руки, схожие разве, что с ростками мо­лодого бамбука»; «руки — нефритовые побеги бамбука»; «бинтованные ноги — побеги-ростки бамбука» (Би Сяошэн 1992,146; 185); «Стройная, не полная и не худая… с красивыми глазами… и тонкими, словно ростки молодого бамбука пальцами, она казалась изваянной из нефрита» («Цветы сливы…» Т.2. 1998, 246).

Нравственные качества человека: твердость характера молодой женщины отождествляются с сосной, пихтой и бамбуком:

«Воля ее тверда, как железо и камень, она может сравниться с зеле­ной сосной, изумрудным бамбуком да пихтой, что спорят с четырьмя временами года» («Верная Чхунхян» 1 960, 58).

В корейских переводных произведениях отмечено значительное количество РФХ и крылатых выражений с компонентом бамбук.

Так, РФХ друзья по бамбуковой лошадке означает ‘друзья детства’.

«Среди ваших гостей день и ночь будут веселиться в гостиной славные герои и знаменитые поэты — все «друзья по бамбуковой лошад­ке», тогда вы позовете жену из покоев и прикажете ей приготовить вино и закуски» («Верная Чхунхян» 1960, 60).

РФХ будто бамбук пополам расщепили имеет значение ‘очень сильно и неожиданно’.

«Юесян рванула рукав и начала бесноваться. Тогда княжич одной рукой схватил ее за волосы, а другой ударил по щеке так, будто бамбук пополам расщепили» («Записки…» 1985, 177).

Пояснения к крылатому выражению искать бамбук в горах Чжу- шань, а яшму в Ланьтянских горах содержатся в самом тексте произве­дения и находятся в препозиции по отношению к этому крылатому вы­ражению. В Китае Ланьтянские горы славились необыкновенной по красоте яшмой, а горы Чжушань — бамбуком (см. об этом. Ким Ман Чжун 1961).

«Ей нетрудно отличить ум от тупости, она способна прекрасно раз­бираться в людях. Иначе говоря, она «ищет бамбук в горах Чжушань, а яшму в Ланьтянских горах» (Ким Ман Чжун 1961, 83-85).

Слива

В Корее и Китае слива (кор. мэхва, кит. мей-хуа) цветет зимой или очень ранней весной, когда кругом снег, в первом месяце лунного календа­ря, поэтому она символизирует зиму, силу, стойкость, триумф, а также долголетие, отшельничество, чистоту и красоту (Тресиддер 2001, 340-341).

Слива — эмблема ранней весны:

«Восточный теплый ветерок повеял, // Последние сугробы расто­пил. // На ранней сливе под моим окном // Покрылись ветви первыми цветами» («Бамбук в снегу» 1978, 243).

С приходом весны и цветением сливы связывается изменения жиз­ненной ситуации к лучшему, приход радостных дней:

«В Намвон пришла осенняя пора, и облетели с деревьев листья, а на подворье пришла весна, оживил меня весенний ветер в цветах сливы! («Верная Чхун Хян» 1 960, 1 29).

Цветы сливы считались символом мудрости, мудрого человека, ко­торый находится в вечном поиске истины:

«Долину всю снегами замело. // И тучи черные ее застлали. // Я за цветали сливы шел туда, // Но где они растут — мне неизвестно. // В лугах заката я один стою // И разыскать дорогу не умею» («Корейская классическая поэзия» 1 957, 58).

Слива мэхва выступает как цветовой образ:

«На голых ветвях деревьев белел, словно цветы фруктового дерева мэхва, пушистый иней» (Ли Ги Ен 1958, 231).

В Корее и Китае в пору цветения сливовых деревьев было принято украшать женские прически веточками цветущей сливы:

«Будто вчера только втыкала я цветы сливы в свою прическу в башне Инсянгэ и слагала стихи в павильоне Лунцуйтан и вот уже вдруг скитаюсь где-то на краю света» («Записки…» 1985, 146).

Вместе с коричным деревом и орхидеями в художественной лите­ратуре слива выступает как строительный материал, из которого делают стропила:

«… были там столбы из коричного дерева и перила из орхидей, сли­вовые стропила и лотосовые беседки» («Книга прозрений» 1 997, 41 9). Слива — узор на одежде:

«Сколь очаровательны были их крошечные ножки, обтянутые шелком тонких носок с вышивкой в виде вишен и слив… » (Би Сяошен 1 992, 1 35).

С плодами сливового дерева связано предание:

Известный китайский поэт Ван Жун (234-306 гг.), входивший в ли­тературное объединение «Мудрецы из Бамбуковой рощи», отличался непомерной скупостью, чтобы соседи не могли вырастить такую же прекрасную сливу, как у него, якобы проглатывал косточки или разби­вал их (см. об этом «История Цветов» 1991, 636). Это предание упоми­нается в художественной литературе:

«Вот только сожалею, // что не могу взять в толк: // Кто косточки от сливы // со сливой проглотил» («История цветов» 1991, 94).

Сливовое дерево — излюбленный восточный символ ранней юности девушки, так как цветок сливы появляется еще до того, как дерево по­крывается листьями. Дикая слива выступает и эталоном красоты, поэто­му часто встречается в образных сравнениях. Так, красивые девушки, а также их нежные лица, кожа и великолепные прически соотносятся со сливовым деревом или его цветами:

«Ей едва минуло трижды по шесть, она расцвела, словно пышно­цветущее деревце сливы» (Би Сяошен 1992, 42); «Суцин (подобна) при­порошенному цветку сливы!» («Сон..» 1982, 543); «Свежие щечки дам — сплошное загляденье… Они — точь-в-точь как цветы сливы, чистые и нежные»; «… кожа, цвета лепестков сливы, напудрена…» («Книга про­зрений» 1997, 378; 358); «Те гляделись одна краше другой: прически напоминают цветки сливы…» («Сон…» 1982, 542-543).

Слива отмечена в составе РФХ сломить первую ветвь (лунной) сли­вы, которое имеет значение ‘достичь небывалого успеха в каком-либо деле; получить первое место на государственных экзаменах’:

«Высокоодаренный ваш сын… сломил первую ветвь лунной сливы и был удостоин церемонии в Яшмовом зале» («Сказание о госпоже Пак» 1960, 515).

Плоды сливового дерева встречаются в крылатом выражении, зна­чение которого четко прослеживается из контекста и не нуждается в толковании:

«Но разве можно насытить людей, рисуя хлеб и рассказывая о сливах» («Записки…» 1985, 215).

Ива

В Корее и Китае ива пользовалась особым почитанием. Это дерево почитали прежде всего за то, что оно своими листьями создает надеж­ную тень, давая людям возможность насладиться прохладой во время знойных и солнечных дней. Из гибких ивовых прутьев плели корзины и веревки, а из листьев, содержащих танин, крестьяне в Китае готовили напиток, заменяющий собой чай. Из листьев и коры некоторых видов ивы приготавливали лекарства для лечения зоба, дизентерии, ревматиз­ма. Красота ивы, ее хрупкость воспеты великими корейскими и китай­скими поэтами и воплощены в полотнах выдающихся корейских и ки­тайских художников. Изображение двух переплетенных между собой ветвей ивы служило символом нерасторжимой любви. Считалось, что ива обладает силой в борьбе со злыми духами и, когда это нужно, может помочь изгнать их. Из ивового дерева прорицатели изготавливали идо­лов, через посредство которых они общались с миром духов. Ива наде­лялась чудесной, магической силой, способной возрождать природу и повышать плодородие почвы. Поэтому в посевной период в Корее по­всеместно устраивались качания на качелях, привязанных к ветвям ивы. Ива выступала как носительница женского производительного начала, и этот обряд должен был способствовать хорошему урожаю. Это нашло отражение в корейской литературе:

«Она привязала качели к высокой иве вышиной в сто чхоков и за­хотела покачаться… Плавно качаются вместе с качелями листья дерева над головой» («Верная Чхун Хян» 1 960, 41 ).

В буддизме ива олицетворяет кротость и сострадание и связана с бодхисатвой Гуань-инь, которая кропит живой водой, используя ивовую ветку. Буддисты считали, что ивовые ветви, окропленные водой приоб­ретают очистительные свойства. Ивовые ветви вешали над дверьми жилых домов, ибо они сулили добро и счастье. Женщины вкалывали в волосы веточки ивы, которые защищали от злых духов, придавали ост­роту зрению и предохраняли от слепоты (см. Сидихменов 2000,34-35; Тресиддер 2001, 125-126; Герман Ким 2002).

Ива является символом весны. Это одно из первых деревьев, рас­пускающих свои нежные листья под лучами весеннего солнца, поэтому может расти почти везде. Ива входит в набор элементов, из которых в корейской и китайской литературе конструируется идеальная картина весны, идеальное состояние природы в пору цветения:

«Стояла чудесная пора цветения ив — благоуханная весна. Ликовало все живое — даже травы и деревья» («Верная Чхун Хян» 1974, 311); «И ранняя весна настала вновь… // Взошла трава, зазеленели ивы» («Бамбук в снегу» 1978, 239).

С ивой связывается мысль о том, что, опутав зелеными ветвями- нитями, можно удержать весну и молодость, уходящую любовь:

«Ветвями-нитями зеленой ивы // Кто может вешний ветер привя­зать? // Что толку в грусти бабочек и пчелок, // Когда цветы роняют лепестки? // Как ни сильна, ни горяча любовь, // Что сделаешь, когда уходит милый?» («Бамбук в снегу» 1 978, 1 01 ).

Ива — материал, из которого изготавливали посуду:

«На блюдах из китайской ивы ей подают невиданные яства» («По­весть о Сим Чхон» 1 960, 225).

В Корее и Китае ива является и символом разлуки. При разлуке было принято отламывать веточку ивы и давать уезжающему на память, поэтому ивы часто встречаются в поэзии и прозе при описании проща­ния, печали в разлуке и тоски по отсутствующим:

«Пьянею грустью у плакучей ивы. Даю тебе на прощанье ее гибкую, мягкую ветвь и с нею чувство крепкой дружбы» (Ли Бо 2000, 21 8); «Утром я отломила возле дома ветку ивы, спела «Янгуанскую прощальную» — и на душе у меня стало невыносимо тоскливо» («Сон…» 1982, 124).

В корейских и китайских национальных представлениях ива — сим­вол весны, женственности, кротости, грации и очарования, поэтому ива часто встречается в ряде образных сравнений. Милая и робкая девушка соотнесена с «ивой под весенним ветром» («Сон…» 1982, 504).

С ивой отождествляется женская фигура, талия:

«Ее тонкая талия походила на гибкую иву» (Би Сяошэн 1992, 56); «За последние два года Кот Пун, особенно с наступлением нынешней весны, заметно подросла, повзрослела, стала такой стройной, как нали­тая ива весной» («Цветочница» 1 986, 1 50).

Брови красавиц также могут уподабливаться ивам, ее ветвям и ли­стьям:

«Весь ее облик выражал страдание: брови-ивы насуплены…»; «… их прекрасные брови, напоминающие листья ивы, были насуплены…» (Би Сяошен 1992, 118;98); «Если в глазах ее сверкают молнии, а брови склонились, словно ветви ивы, это значит, что ее переполняет гнев» (Малявин 1997, 353).

С веткой ивы сравнивается лицо девушки:

«Ее волосы перебирал ветер весны, но в лице, подобном ветви ивы, потрепанной свирепой бурей, — в лице не было ни кровинки» («Сон… » 1 982, 75).

Состарившаяся и потерявшая красоту женщина соотносится с засо­хшей ивой:

«Беда тебе, поблекшая красота! // Ты — как сухая ива возле речки. // Та, от которой ствол один остался, // Прогнивший и давно готовый рух­нуть…»; «Стать бы снова, снова молодой! // Чтобы вновь пятнадцать лет вернулись! Но лицо, красивое когда-то, — // как трухлявый пень плаку­чей ивы, // Что стоит на берегу реки…» («Бамбук в снегу» 1978, 217; 228).

Ива — олицетворение женской слабости, хрупкости и нежности:

«Но что могла я, слабая, словно ива»; «Слабая, хрупкая, словно тростник или ива, я бы все равно не ушла далеко» (Ким Си Сып 1 972, 45; 9); «Одна была нежная, словно ива» (Пу Сун-лин 1999, 63).

Недолговечность, бренность всего в мире ассоциируется с ивовым цветом, а легкость, невесомость — с ивовым пухом:

«Обещания. рассеялись, как ивовый цвет от порыва ветра» («Ко­рейские предания и легенды.» 1980, 117); «Он подпрыгнул так высоко, словно сам был ивовым пухом, который подхватил ветер» (Би Сяошен 2000, 155).

Ива, являясь олицетворением женского начала инь (см. об этом Тресиддер 2001, 125-126), легла в основу многих РФХ:

«Но увы! Красавице пришлось // Стать цветком у самого забора, // Ивою у людского пути» («Бамбук в снегу» 1 978, 279); «Непристойно вела себя, как говорится, была ивой и розой при дороге» («Верная Чхун Хян» 1990, 59).

РФХ ива и цветы (розы) имеет значение: ‘женщины легкого пове­дения’. Такое же значение имеют РФХ заломленная ветка ивы и ива весеннего квартала.

«И хотя она была, как говорится, «заломленной веткой, «ивой ве­сеннего квартала», хотя она доставляла радость множеству гостей… она никогда ничего подобного не испытывала» (Би Сяошен 1992, 33).

РФХ сломать зеленую иву среди цветов; сломать ветку ивы имеют значение: ‘узнать плотскую любовь’. Толкования стоят в постпозиции или препозиции по отношению к этим РФХ:

«Этот юнец еще ни разу, как говорится, не сломавший зеленой ивы среди цветов, не знавший любви красавицы, шел провести ночь в доме кисэн» («Верная Чхун Хян» 1990, 38); «Мне было едва ли шестнадцать, когда некий заезжий гость лишил меня девства… специально приехал, чтобы «сломать ветку ивы, или сорвать девственный цветок» (Би Сяошен» 1992, 35).

Ива отмечена и в пословице, значение которой четко прослежива­ется из контекста:

«Поля здесь ровные, широкие, но не распаханы. Деревья были вы­рублены, и повсюду в беспорядке валялись корни и стволы. Вся трава вытоптана коровьими копытами и изъезжена колесами. Мы поняли, что застава уже близка, раз здесь ходят местные жители. Решив проверить, погнали коней, и действительно, через семь-восемь ли оказались у за­ставы. Холмы вокруг были просто покрыты овцами и свиньями, вились синеватые утренние дымки. Ограда была поставлена из стволов сруб­ленных деревьев — так они обозначили границу. Вот уж поистине можно сказать: «Срубили иву, чтобы поставить забор!» («История цветов» 1991, 468).

Персиковое дерево

В дальневосточных странах издавна трогательно любили цветы персика, которые олицетворяли собой весну. Многие сады и парки Ки­тая и Кореи прославились своими цветущими персиковыми деревьями. Людям доставляло эстетическое наслаждение созерцание ярких, изящ­ных и утонченных цветов этого дерева: они напоминали лицо красави­цы. Цветы персика воспеты в бесчисленном множестве стихов поэтов разных поколений. Однако больше всего ценилось не само персиковое дерево, а его плоды. Они были символом бессмертия и служили состав­ной частью эликсира жизни в даосской религии. Божество долголетия часто изображалось выходящим из персика. Плод персикового дерева олицетворял собой счастье супружеской пары. Из персикового дерева, обладающего магическими свойствами, даосские монахи изготовляли печати, оттиски с которых украшали талисманы и амулеты (см. об этом Сидихменов 2000, 34; «История цветов» 1991, 346).

В буддизме персик наряду с цитрусом и гранатом является одним из трех благословенных плодов. В Китае и Корее означает бессмертие, Древо жизни в раю, плод фей, долголетие, добрые пожелания. Один из наиболее благоприятных китайских и корейских символов (Тресиддер 2001, 273; «Korea» 1999, 345).

Персиковые деревья в цвету — обязательный элемент при конструи­ровании идеальной картины весны:

«Пышно распустились цветы слив и персиков, склонили ветви зе­леные ивы» («Повесть о зайце» 1960, 301).

Сосны и зеленые бамбуки олицетворяют постоянство, цвет персика — недолговечен, поэтому персиковые деревья выступают не только, как знак весны, но и как знак быстротечности весеннего цветения:

«Здесь сосны и зеленые бамбуки — вековая неизменность, цвет пер­сиков и абрикосов — мимолетняя весна» («Повесть о зайце» 1 960, 296).

Персик и цветы персикового дерева в корейской литературе явля­ются цветовыми образами: «тушечница цвета алого персика» («Повесть о зайце» 1960, 293);«пурпур персиковых цветов» («Классическая по­эзия…» 1977, 481).

Цветы корицы и лазоревого персика — приметы Божественной Девы:

«Внезапно откуда-то появилось пятицветное облако, в замке гром­ко заиграла музыка, и вот уже с облака торжественно спускается богиня Яшмовой столицы, держа в правой руке красный цветок корицы, а в левой — лазоревый цветок персика» («Повесть о Сим Чхон» 1 960, 226).

Желая обрести бессмертие, древние пили настой из персиковых цветов:

«. И — игристое вино, Доу — Водка двойной перегонки, Ян — Тем­ная водка и Линь — Выдержанное вино — принимали древний настой из персиковых цветов, желая обрести бессмертие» («Классическая проза Дальнего Востока» 1975, 261).

С персиками долголетия пекли лепешки и посылали их в дар особо уважаемым господам:

«Еще от госпожи Пин-эр с Львиной улицы принесли подарки: че­тыре блюда фруктов, блюдо лепешек с персиками долголетия…» («Цве­ты сливы…» Т.1. 1998, 217).

В форме персикового цветка изготавливалась посуда:

«Симынь приказал служанке… наполнить вином серебряную за­морскую чарку в форме персикового цветка и поднести ее певцу» («Цветы сливы…» Т.1. 1998, 239).

Цветы персика — узор на ширме:

«Идя по цветущему и благоухающему саду, он прошел мимо шир­мы, украшенной цветами персика, составленными из камешков голубой бирюзы» (Би Сяошен 1 992, 54).

Немало преданий связано с персиком. В одном из них рассказыва­ется о персиковом дереве, которое, по преданию, растет во владениях царицы фей, владычицы Запада, богини Сиванму на берегу Яшмового озера и приносит плоды раз в тысячу лет. Тот, кто отведает этого перси­ка, становится бессмертным (см. об этом «Верная Чхун Хян» 1960, 655; 660). Ссылки на эту легенду отмечены в художественной литературе:

«Я лошуйская дева. Шла я в Яшмовую столицу, чтобы поднести го­сударю персик бессмертия…» («Верная Чхун Хян» 1960, 35); «Вас ждут прогулки по красивейшим местам, каждый день можно будет услаждать­ся персиками из садов богини Сиванму» («Повесть о зайце» 1960, 305).

Зачастую мифические персонажи становятся полноправными ге­роями средневековых произведений, а отрывки из легенд вкрапляются в текст основного произведения:

«Сиванму улыбнулась и молвила: — В саду у себя я вырастила пер­сиковые деревья, да озорник Дунфан Шо утащил их плоды. Осталось всего пять персиков, их я принесла вам в дар. Стоит съесть их простому смертному — он проживет пять тысяч лет!..» («Сон…» 1982, 274).

Цветение персиковых деревьев легло в основу метафорического об­раза весеннего разлива реки Хуанхэ в Китае — персиковые воды:

«Глубины персиковых вод // хоть в десять тысяч чи!» (Ли Бо 2000,

330).

Персиковыми воды реки Хуанхэ назывались потому, что разлив приходился на время цветения персиковых деревьев (обычно во второй месяц по лунному календарю), когда вся вода была покрыта розовыми лепестками (см. об этом Ли Бо 2000, 352).

В корейском и китайском стереотипном мышлении персик и цветы персикового дерева — эмблема чистоты и девственности:

«И пришла десятая луна, // Ай, я стала персиком с надрезом, // Ой, надрезав, бросили меня; // Кто теперь возьмет меня такую!» («Корей­ская классическая поэзия» 1956, 23).

Цветок персика является и эталоном красоты. В корейской и ки­тайской литературе часто встречаются образные сравнения, в состав которых входят цветы и плоды персика.

Нежные юные девичьи лица соотносятся с цветами и плодами пер­сикового дерева:

«Лица девушек таили нежную прелесть // едва расцветших бутонов персика» (Био Сяошен 2000, 135); «Лицо — в третьей луне цвет перси­ка» («Цветы сливы…» Т.1. 1998, 111); «… у нее белое лицо и яркий ру­мянец, щеки напоминают персики» («Сон…» 1982, 220).

С персиком сопоставляется лицо мужчины:

«И румяней твой лик, чем на солнце согревшийся персик» («Корей­ская классическая поэзия» 1 956, 24).

Следует заметить, что сравнение глаз с плодами персикового дерева может показаться русскоязычному читателю странным и ошибочным. Однако похожие на персики по форме и размеру глаза до сих считаются эталоном красоты у народов Дальнего Востока и являются вожделенной мечтой, насколько известно автору, многих корейских девушек.

«Глаза, точно круглые персики» (Би Сяошэн 1 992, 88).

Покрасневшие от слез глаза девушки также сравниваются с плода­ми персикого дерева. Здесь персик выступает как цветовой образ:

«… глаза ее от слез стали красными, словно персики» («Цветы сли­вы…» Т.1. 1998, 131).

Необычным кажется и отождествление женских губ с цветами пер­сика. Русскоязычному читателю может быть не совсем понятно, какие именно свойства объекта составляют в этом случае центр притяжения: цвет, форма, нежность, влажность и т. д.:

«… алые губы напоминали чуть приоткрывшийся за ночь бутон персика с каплями холодной росы» («Роза и Алый лотос» 1974, 312).

С персиками соотнесены груди молодых женщин: «… бьются и ко­лышутся персиковые груди» (Би Сяошэн 1 992, 1 78).

РФХ Персиковые сады Улина — символ красивого пейзажа, эталон богатства, своего рода обетованная земля (см. об этом Троцевич 1975, 184; «Верная Чхун Хян» 1954, 194-195). У великого поэта Тао Цяня (365-427гг) есть поэма-утопия о Персиковым источнике, где повеству­ется о рыбаке из Улина (уезд в современной китайской провинции Ху­нань), который однажды, плывя по реке, увидел по берегам заросли персиковых деревьев, а пройдя через лес, вышел в долину, где нашел неизвестное племя. Племя это удалилось в долину много столетий на­зад, жило в благоденствии и ничего не знало о происшедших за это время переменах (см. об этом Ким Ман Чжун 1961, 175-176). Зачастую упоминания об Улинской персиковой долине встречаются в сравнитель­ных конструкциях или же в предложениях, в которых содержится «скрытое» сравнение.

«Со Ю продекламировал: «Пришла весна, и персика цветы поплы­ли по волнам», и добавил: «Не иначе как именно в этих местах — перси­ковый лес Улина» (Ким Ман Чжун 1961, 120); «Гетеры бросили в ручей свои веночки, и растекся по воде благоуханный аромат, словно на бере­гах ручья расцвели Персиковые сады Улина» («Сон…» 1982, 693).

Цветы персика из мифической Улинской долины — неизменный эталон нежной прелести и изящества. Необычная красота именно этих персиковых цветов воспевалась поэтами и писателями. Только неземная красота юной девушки может соответствовать этому эталону:

«Как чайка, парящая над морскою волною, как цветы персика, плывущие из Улина, была она нежна и изящна… » («Повести страны зе­леных гор» 1 966, 21 8).

Лотос

В китайской и корейской культуре лотос означает чистоту, совер­шенство, духовное изящество, мир, лето, плодовитость. Кроме того, лотос олицетворяет прошлое, настоящее и будущее, поскольку каждое растение имеет бутоны, цветы и семена. Одновременно лотос — символ человека благородного, выросшего из грязи, но ею не запачканного. В своем трактате о цветах «История цветов» Лим Чже пишет о лотосе: «Лицом и всем обликом Лотос был прекрасен, как женщина, и всегда стремился подняться над мирской пылью, удалиться от суеты» («Исто­рия цветов» 1991, 316).

Лотос — главный цветок в буддизме. Тянущийся из темной глуби­ны вод к солнцу стебель лотоса как бы пронизывает все этажи миро­здания и воплощает собой неудержимую силу жизни. А его нежные цветы, распускающиеся над самой поверхностью воды, а также листья предстают символом душевной чистоты, неуязвимой для «грязи и ти­ны» суетного мира (см. об этом Малявин 2000, 334;336; «Korea» 1999, 273-274).

«Душа человека подобна белому лотосу, желание его — как весен­ний ветер» («Сон…» 1982, 30); «По нежным листьям лотоса весь день // Бил и хлестал тяжелый дождь осенний! // Но ни единого следа нигде // На чистой их поверхности не видно… Останься незапятнанной и ты, // Душа моя, как этот лист широкий!» («Бамбук под снегом» 1 978, 94).

Лотос является главным элементом идеальной картины лета:

«Зеркальное озеро // На сто раскинулось ли, // И лотосы тихо // От­крыли бутоны свои» (Ли Бо 2000, 152); “It was early summer; the lotus was in full bloom” (Samuel Kimm 1998, 132).

В стихах поэты подчеркивают недолговечность цветения цветов, в частности лотосов. Отцветающие лотосы несут идею временного и преходящего. Прошло теплое время, и вянут лотосы:

«Как же вы оказались // в заброшенных этих краях, // Где осенние ветры // тоску нагоняют и страх? // Под дождем увядают кусты хризан­тем во дворе, // Опадают под инеем // лотосы в старых прудах» (Ду Фу 2000, 430).

Лотос — цветовой образ. За ним закреплены белый, розовый и красный цвета:

«И лотос розовый, и белый лотос, // Испив прохладной влаги рас­цвели» («Бамбук в снегу» 1978, 264); «… красных лотосов чаши // сияют вокруг…» («Записки…» 1985,56); «Осенью красному лотосу // Время пришло расцветать!» («Повесть о Сим Чхон» 1960, 230).

Лотос — изысканный деликатес для корейцев и китайцев: в пищу идут листья, корни и семена лотоса:

«В лист лотосовый рис я завернул, // А о приправе хлопотать не стоит!» («Бамбук в снегу» 1978, 137); «Мои юные спутники // воду го­товят со льдом, // Корень сладкого лотоса — // длинную тонкую нить» (Ду Фу 2000, 41 4); «После Цзинь-лянь забралась к Симыню на колени и… принялась угощать лотосовыми семенами, держа их в своих нежных пальчиках» («Цветы сливы…» Т.1. 1998, 212).

Из лотоса изготавливали настойку:

«Прислал свиную тушу, жбан лотосовой настойки собственного приготовления, два бочонка маринованных пузанков да еще два куска узорной парчи и атласа» («Цветы сливы…» Т.1. 1998, 351).

Из лотосовых стеблей делали лепешки. В корейском переводном произведении встречается рецепт приготовления этого старинного блюда:

«Госпожа Сюй спросила Хун о рецепте приготовления чудесных лепешек. — Их делают из стеблей лотоса, — начала Хун. — Сперва стеб­ли измельчают, полученную муку замешивают на сахарной воде и гра­натовом соке, потом месят тесто и делают из него лепешки в форме лотоса, а их бросают на сито, чтобы стек сок лотосовых стеблей. Под конец лепешки нужно пропитать еще раз гранатовым соком и погрузить их в сахарную воду. Вот и весь рецепт» («Сон…» 1982, 525).

Лотос — узор на занавеске:

«С деревьев внешний вид опал, // И тень от них на землю опусти­лась. // За занавеской, на которой вышит // Цветущий лотос, я сижу одна» («Бамбук в снегу» 1978, 243).

На сиденье в форме лотоса восседали будды и бодхисатвы:

«Посмотрел, а сбоку появилось сиденье в форме лотоса» («Исто­рия цветов» 1991, 34).

Лотосы часто встречаются в образных сравнениях. Считается, что «лотос — цветок чистый и нежный, он символ женственности» («Сон…» 1982, 523), поэтому с лотосом соотносится красота женщин:

«Мне эти девушки напоминали лотосы в Яшмовом пруду» («Роза и Алый лотос» 1 974, 66); «Ян встал, поклонился и на мгновение задержал на ней взгляд. Ему почудилось… будто лотос распустился в голубой воде» (Ким Ман Чжун 1961, 97); «… красавицы, что лотосы, попарно кружатся в танце» («Верная Чхун Хян» 1960, 301); «Ян внимательно ее оглядел: легкие пушистые волосы, красивое чистое лицо, она похожа на белоснежный лотос в голубой озерной воде.» («Сон…» 1982, 692).

Лотосу уподабляется не только весь облик женщины, но и отдель­ные части тела, например, лицо: «… лотосовые лица нарумянены…» («Книга прозрений» 1997, 358); щеки: «… Лицо ее прекрасно… на щеках, подобных цветам лотоса, блестели капельки пота — будто красные лотосы пили утреннюю росу!» («Записки…» 1985, 56); губы: «.her half-open lips like the lotus flower in the pond.” (Kim Tae-kil 1990, 65); «Алые губки полуоткрыла, как цветок лотоса в воде» («Верная Чхун Хян» 1960,46); грудь: «Now his queen of beauty and love haunted him all the time — her moonlike face. her short indigo jacket that allowed her lotus- breasts to peep out when she stooped to give him the rice.» (Ha Tae Hung 1968, 264); ноги: «… крохотные ножки, нежные, словно ростки лотоса» («Цветы сливы…» Т.2. 1998, 115).

С лотосовыми стеблями сравниваются волосы девушки:

«Длинные косы Чхун Хян, похожие на водоросли, намотали, словно лотосовые стебли в новогодний праздник» («Верная Чхун Хян 1 990, 77).

Даже изменения в настроении девушки отражено в корейской ли­тературе через сравнение с лотосом: грустное лицо красавицы уподаб- ливается «прекрасному лотосу, покрытому инеем» («Сон…» 1982, 75).

С лотосом соотносится и красота лица мужчины:

«У юноши был высокий лоб, лицо, словно лотос» («Ссянъчхон кый- бонъ» 1962, 28); «… он имел лицо, подобное лотосовому цветку, глаза провидца и высокий лоб мудреца» («Повесть о Чон У Чхи» 1 960, 284).

Лотос входит в состав РФХ, которое означает прекрасную жен­скую походку. Это РФХ часто встречается в средневековых корейских и китайских произведениях:

«Повинуясь приказанию матери, девушка вошла, будто по лото­сам ступала» («Скитания госпожи Са по югу» 1960, 327); «Как женст­венны и изящны эти крохотные ножки — «золотые лотосы», мелькаю­щие из-под юбок» (Би Сяошэн 1 992, 1 21 ); «Я ведь не дух, что насылает любовные чары, не обольстительница с ножками-лотосами» (Ким Си Сып 1972, 61).

Этот образ навеян историей, записанной в хронике Южной дина­стии 265-583 гг. По преданию, в правление династии Ци дуньхуньский ван, вырезав из золота цветы лотоса, рассыпал их по полу и приказал своей фаворитке Пань Фэй пройти по ним. При этом он говорил: «Каж­дый ее шаг рождает цветок лотоса» («Верная Чхун Хян» 1960, 635).

Лотос отмечен в составе пословицы:

«А ты подумай, что скажет монахиня, — возразила ей Мё Хе. — Зе­леные листья лотоса и его белый цветок различаются по цвету, но корень у них один. Так и Шакьямуни с Кун-цы не похожи друг на друга, но по святости равны. Хоть ты и не постигла буддийского учения, но, если бодхисатву прославишь конфуцианскими стихами, будет превос­ходно» («Скитания госпожи Са по югу» 1960, 327-328).

Пион

Пион в Китае и Корее заслужил титул «Царя цветов» и считается воплощением чистого ян, мужского начала (см. Малявин 2000, 334; «Корейские предания и легенды…» 1980, 263). Подтверждения этому находим в художественной литературе:

«Жил некогда Царь цветов. Его вырастили в благоуханном саду под зеленым шатром. Вот настал третий месяц весны, и он пышно рас­цвел. Царь цветов высился один, прекраснее всех цветов» («Корейские предания и легенды» 1980, 123); «Так же улыбаешься ты нежно, // Как король цветов, пион, который // За ночь под дождем едва раскрылся» («Верная Чхун Хян» 1 960, 65).

Пион также означает свет, любовь, удачу, весну, молодость, сча­стье. Пион — цветок императора, поскольку считалось, что его касаются только пчелы. Из-за своей эффектной красоты пион связывается с бо­гатством, славой:

«Пион — яркий и пышный, он к лицу дочери или жене знатного вельможи» («Сон…» 1982, 532).

Пион также входит в набор элементов, из которых конструируется идеальная картина весны:

«В таволге весь день звенят пичуги, // Над пионами жужжит пче­ла… // Это ли не образ красоты?» («Бамбук в снегу» 1978, 281); «The peonies were in full bloom and fragrant as were the magnolias, still covered by the morning dew» (Samuel Kimm 1998, 41).

Пионы — предмет эстетического наслаждения:

«… служанка Чхун Бан почтительно заметила: — В цветнике возле беседки распустились пионы. Вы бы взглянули на них разок. Господин еще не вернулся из дворца, сходите в цветник, полюбуйтесь пионами» («Скитания госпожи Са по югу» 1960, 338).

Пион — эталон совершенства, в нем нет изъяна, поэтому красота молодой женщины соотносится с пионом:

«В цветущей возрасте она подобна солнцу, сияющему в небесах, и луне, проливающей с высоты свой бледный свет, и нет в ней изъяна, как в свежем цветке персика или пышном пионе, а поэтому неизменно возбуж­дает она сильные чувства» (Малявин 1 999, 355); «Лянь Юй подобна ок­ропленному росой цветку пиона…» («Сон…» 1982, 543); «Вся она создана небом, словно идеал; среди женщин она — совершенство, как феникс сре­ди птиц или пион среди цветов!» («Повесть о Сим Чхон» 1 960, 1 96).

С пионом отождествляется лицо прекрасной девушки:

«На ее лицо, подобное пиону под весенним ветром, минувшая ночь наложила печать счастья»; «Ян, улыбаясь, разглядывал прелестное лицо женщины, которое напоминало… раскрывший свои лепестки пион» («Сон…» 1982, 65; 115).

Пион связан с любовной ситуацией: любовь уподабливается пиону: «Прекрасная и пышная любовь — // Пион с восточных гор, где дождь цветов» («Верная Чхун Хян» 1960, 63).

Известно, что в Восточной Азии ценились пионы, цветущие белым цветом и благоухающие, подобно розам. Пион — цветовой образ, за ним закреплены белый, красный, пурпурный цвета:

«Танский император Тай-цзун прислал ей в дар картину, где были нарисованы пионы трех цветов: красный, пурпурный и белый… » (Корей­ские предания и легенды…» 1980, 144); «Вокруг без конца и без края — // Пурпурное поле пионов!» («Повесть о Сим Чхон» 1960, 230); «… Средь гор, прильнув друг к другу, два коккаля // Колышутся над травами густы­ми, // Похожие на белые пионы…» («Бамбук в снегу» 1978, 226).

Хризантема

В Корее и Китае хризантема — символ даосского совершенства, осени (точно так же, как цветы сливы являются символом весны), осенннего спокойствия и изобилия (Тресиддер 2001,398). Хризантема представляет в цветочном царстве начало инь — лучший осенний цветок, символ покоя и долголетия, а также душевной чистоты (см. Малявин 2000, 334).

Хризантема, как и слива мэхва, сосна и бамбук, может выступать как символ стойкости, неподвластности обстоятельствам. Обычно она противостоит непогоде, наделена постоянством, неизменностью. Она проявляет себя как цветок, причастный к вечному (см. об этом Никити­на 1994, 236).

«Скажи мне, хризантема, почему // Ты ветерка весеннего не лю­бишь? // Наверно, лучше замерзать одной // В холодный день осенний у ограды, // Чем с прочими цветами отцветать // И вместе засыхать под ярким солнцем?»; «Ответь мне, хризантема, почему // Ты не цвела при ветерке весеннем, // Когда ж деревья голы, небо мрачно, // Во всей красе раскрылся твой цветок? // Я знаю, в одиноком постоянстве // Ты мо­жешь противостоять зиме!» («Бамбук в снегу» 1 978, 1 90;1 69).

Хризантема — символ осени:

«Где осенние ветры // тоску нагоняют и страх? // Под дождем увя­дают // кусты хризантем во дворе, // Опадают под инеем // лотосы в старых прудах» (Ду Фу 2000, 430).

Хризантема — символ благородства человеческой души. В китай­ском трактате XV века «Слово о живописи из сада с горчичное зерно» хризантемы отождествляются «с одинокими вершинами с их чувством собственного достоинства и покоем, они словно благородные люди с их чувством долга» (см. об этом «Классическая проза Дальнего Востока» 1975, 805).

Поэты часто воспевают хризантему в своих стихах, отождествляя ее с родиной:

«Хризантема — цветок и прекрасный и гордый — // Тяо Цяня вели­кой души воплощенье! // Ты на праздники осени с нами ликуешь, // Это день твоего, хризантема, рожденья. // Не напомнишь ты нам сладостра­стную розу, // Незаметной фиалке с тобой не сравниться. // Прославляли тебя поколенья поэтов, // Ты — великой истории нашей частица. // О цветок благородный! Ты — сердце поэта!.. я желаю воспеть — нет пре­краснее темы! — // Хризантему — красу моей милой отчизны, // И отчиз­ну, прекрасную, как хризантема!» («Китайская классическая поэзия» 1977).

Хризантеме приписывается такое человеческое качество, как це­ломудрие, а сосне — верность:

«Высоко целомудрие одинокой хризантемы, зеленая сосна в снегу хранит в себе верность на тысячу лет. Я, как зеленая сосна, а мой люби­мый, как желтая хризантема» («Верная Чхун Хян» 1960, 101).

Наряду с другими представителями растительного мира хризанте­мы выращивались в садах:

«Повсюду цветут хризантемы, завезенные из столицы, раскинули ветви столетние сосны, коричные деревья, рододендроны — все необык­новенно красивы» («Роза и Алый Лотос» 1974, 322).

Хризантема в корейской и китайской литературе — цветовой образ. За ней в основном закреплены белый и желтый цвета, реже красный цвет:

«В его саду росли еще белые, желтые и красные хризантемы…» («Повесть о Сим Чхон» 1960, 230).

Цветами сливы и хризантемами женщины украшали прическу:

«Хочу украсить прическу цветами сливы и хризантемами» («Цве­ты сливы…» Т.1. 1998, 257).

В виде хризантем делали различные предметы: «маленькие золо­тые чарки-хризантемы»; «Пуговицы были в виде хризантем с сидящи­ми на них золотыми пчелками» («Цветы сливы…» Т.1. 1998, 351; 167).

В девятый день девятой луны — осенний праздник, Чунъян, на лепе­стках хризантем, настаивали вино, которое, по преданиям, отвращало злых духов и продливало жизнь. Это вино принято было пить в горах. Этот праздник упоминается в художественной литературе:

«Князь Ян улыбнулся. — Я настолько рассеян, что даже забыл, ка­кой сегодня день. Однако моя наложница приготовила вино с лепест­ками хризантем, и я сразу вспомнил о вас!» («Сон…» 1982, 568).

В литературе встречается и краткий рецепт приготовления этого вина:

«Когда раскрываются цветы хризантемы, их срывают вместе со стеблями и листьями, заквашивают, смешав с просом и рисом; вино созревает к наступлению девятого дня девятой луны, и тогда его пьют. Вот это и называют «вином из хризантемы» (Гань Бао 2000, 50).

Орхидея

В корейской и китайской символике орхидея — это совершенный человек, изящество, гармония, изысканность, любовь, красота и жен­ское обаяние (Тресиддер 2001, 260; Малявин 2000, 336).

Красоту и совершенство этого цветка воспевали поэты:

«Зовут ее среди цветов царицей, // Творенья нет под солнцем со­вершенней, // Разносится по ветру дивный запах. // Надменная и гордая орхидея // Припудрена цветочною пыльцою… // И вовсе не нуждается в признанье» («Цветы сливы.» Т.2. 1998, 61).

В поэзии орхидея — символ красоты на земле:

«В долине орхидея расцветает // Вдыхаю запах — в мире лучше нет» («Бамбук в снегу» 1978, 66); «Орхидеи в долине цветут, // Их вдыхать — мне одно наслажденье; // Облака на вершине лежат, // видеть их — мне одно наслажденье…» («Классическая поэзия…» 1977, 430).

Орхидеи — временной образ. Они цветут лишь краткое время, с на­ступлением морозов приходит пора увядания:

«Куст орхидей под окном взрос. // Зелени запах нежен, густ. // За­падный ветер, первый мороз, — // Грустя, увял под инеем куст» («Клас­сическая поэзия…» 1977, 447).

Даже орхидеи могут служить пищей животным, например, зайцу:

«И вот художники, собравшиеся в круг, рисуют портрет зайца, ка­ждый дополняя понемногу. Рисуют глаза. рисуют рот, поедающий орхидеи, ароматные цветы и травы» («Повесть о зайце» 1 960, 294). Лепестки орхидей использовали для ароматизации воды:

«Тогда Мяонян велела принести таз с умыванием и положить в во­ду лепестки орхидей» (Би Сяошен 1992, 32).

Аромат мускуса и орхидей в китайской литературе неизменно со­провождает приход красавицы:

«Они еще вели разговор, как вдруг раздался мелодичный звон ук­рашений, повеяло нежным ароматом мускуса и орхидей, и появилась красавица.» («Цветы сливы.» Т.1.1998, 91).

Орхидея — узор на веере:

«. инспектор обратил внимание на крапленный золотом бамбуко­вый веер, который держала певица. На нем был изображен ручей, а вдоль ручья — орхидеи» («Цветы сливы.» Т.2. 1998, 98).

Метафорическое обозначение спальни красавицы также связывается с орхидеями: «. ее спальня — орхидейные покои» (Би Сяошэн 1 992, 1 0).

Орхидея часто встречается в образных сравнениях. Так, внешний облик красавиц отождествляется с орхидеями:

«Сперва ему думалось о благоуханных, орхидеям подобных подруж­ках…» (Би Сяошэн 1992, 71); «Когда ты танцевала под музыку… ты каза­лась орхидеей, омытой росой в долине» («История цветов» 1991, 432). Красота женских волос соотносится с орхидеями:

«Ее волосы, прекрасные, как орхидеи, красиво лежат, закрывая уши… » («Верная Чхун Хян» 1 960, 41 ).

Иногда сравнение вызывает недоумение, русскоязычному читателю может быть не совсем понятно, что легло в основу сравнения с орхиде­ей, скажем, сердца: красота душевных качеств человека или что-либо другое.

«Сердце, словно орхидея, источает аромат.» («Цветы сливы.» Т.1. 1998, 132).

Орхидея часто встречается в сравнительных конструкциях: «Обещания прекрасные, словно орхидея» («Корейские предания и легенды…» 1980,117); «Она нежно взяла в руки свирель, похожую на распустившуюся орхидею, поднесла к устам и заиграла» («Цветы сли­вы.» Т.1. 1998, 125).

Орхидея встречается в составе крылатого выражения, значение ко­торого ясно из контекста:

«Вы, молодая госпожа, забываете о большой доброте старшей невест­ки, слова ваши слишком несправедливы. «Если орхидея сгорает во огне, — говорили древние, — то даже кумаруна вздыхает с сожалением. Если уми­рает заяц, то даже лиса печалится» («Записки. » 1985, 159-160).

Итак, все растения, входящие в так называемую группу «Благород­ные растения», входят в набор элементов, из которых в корейской и китайской литературе конструируется идеальная картина мира природы. Эти растения выступают в качестве: 1 . знаков разных времен года: слива мэхва, персиковое дерево, пион — знаки весны, лотос — лета, хризантема

  • осени, зеленые сосна и бамбук — зимы; 2. разного рода эмблем: бамбук
  • эмблема буддизма, сосна — конфуцианства, слива — даосизма;
  1. эталонов морально-нравственного поведения: бамбук — совершенный, несгибаемый, решительный человек; сосна — верный своим убеждениям и принципам человек; слива — мудрец, находящийся в вечном поиске истины; лотос — высоконравственный, чистый душой человек;
  2. различных символов: бамбук — символ постоянства, хорошего воспи­тания, долголетия; слива — символ стойкости, отшельничества, чистоты и красоты и т. д. В корейском и китайском стереотипном мышлении одни растения олицетворяют женское начало инь (ива, хризантема и др.), другие мужское начало ян (кипарис, пион и др.).

Практически со всеми растениями рассматриваемой группы обра­зованы речения фразеологического характера, они входят в состав об­разных сравнений, пословиц, поговорок и крылатых выражений. Как показал анализ, все эти растения имеют в корейской и китайской мен­тальности свою символику, которая национально-специфична по своей сути, в ней нашли отражение наивные представления корейцев и китай­цев об окружающем их растительном мире.

Литература

  1. Бамбук в снегу. Корейская лирика VIII-XIX веков. М.: Наука. Гл. ред. восточ. литер., 1978.
  2. Би Сяошен. Цвет абрикоса. М.: СП «Вся Москва», 1992.
  3. Братья Хынбу и Нольбу // Верная Чхун Хян. Корейские повести XVII-XIX веков. М.: Худ. лит., 1990. С. 113-190.
  4. Верная Чхун Хян. Корейские повести XVII-XIX веков. М.: Худ. лит., 1 990.
  5. Гань Бао. Записки о поисках духов. СПб.: Изд-во «Азбука», 2000.
  6. Ду Фу. Сто печалей. СПб.: «Кристалл», 2000.
  7. Жизнеописание королевы Инхён // Записки о добрых деяниях и благородных серд­цах. Л.: Худож.литер. (Ленингр. отд.), 1985.
  8. Записки о добрых деяниях и благородных сердцах. Л.: Худ. лит. (Ленингр. отд.), 1985.
  9. История о верности Чхун Хян. Средневековые корейские повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1 960.
  10. История цветов. Корейская классическая проза. Перевод с ханмуна. Л.: Худ. лит. (Ленингр. отд.), 1 999
  11. Ким Герман. История религий в Корее. Ранние формы религий. Алма-Ата: КазНУ им. аль-Фараби, 2002.
  12. Ким Ман Чжун. Облачный сон девяти. Роман. М.-Л.: Гос. изд-во худ. лит., 1961.
  13. Ким Си Сып. Новые рассказы, услышанные на горе Золотой Черепахи. М.: Худ. лит., 1972.

1 4. Ким Со Воль. Цветок багульника. М.: Изд-во восточ. литер., 1 962.

  1. Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама, Японии. М.: Худ. лит., 1977.
  2. Классическая проза Дальнего Востока. М.: Худ. лит., 1975.

1 7. Книга прозрений. / Сост. В. В. Малявин. М.: Наталис, 1 997.

  1. Корейская классическая поэзия. М.: Гос. Изд-во худ. лит., 1956.

1 9. Ли Бо. Нефритовые скалы. СПб.: «Кристалл», 2000.

  1. Ли Ги Ен. Земля. Роман. М.: Изд-во иностр. литер., 1958.
  2. Никитина М. И.Корейская поэзия XVI-XIX вв. в жанре сиджо (Семантическая струк­тура жанра. Образ. Пространство. Время). СПб.: Центр «Петербургское востоковеде­ние», 1 994.
  3. Малявин В. В. Китайская цивилизация. М.: Изд-во «Астрель», 2000.
  4. Роза и Алый Лотос. Корейские повести (XVII-XIX вв.). М.: Худ. лит., 1 974.
  5. Повести страны зеленых гор. М.: Гос. изд-во худ. лит., 1 966.
  6. Повесть о том, что приключилось с зайцем // История о верности Чхун Хян. Средне­вековые корейские повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960.С.288-322.
  7. Повесть о Сим Чхон // История о верности Чхун Хян. Средневековые корейские повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1 960.С.1 79-244.
  8. Повесть о Чан Хва и Хон Нён // История о верности Чхун Хян. Средневековые ко­рейские повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960. С.605-629.
  9. Повесть о Чон У Чхи // История о верности Чхун Хян. Средневековые корейские повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960. С.245-287.
  10. Пу Сун-лин. Рассказы Ляо Чжая о чудесах. СПб.: Изд-во Азбука», 1 999.
  11. Светлый источник. Средневекововая поэзия Китая, Кореи, Вьетнама. М.: Изд-во «Правда», 1989.
  12. Сидихменов В. Я. Китай: страницы прошлого. Смоленск: «Русич», 2000.
  13. Сказание о госпоже Пак // История о верности Чхун Хян. Средневековые корейские повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960.С. 491-547.
  14. Скитания госпожи Са по югу // История о верности Чхун Хян. Средневековые корей­ские повести. М.: Изд-во восточ. литер., 1960. С.323-407.
  15. Сон в нефритовом павильоне. Роман. М.: Худ. лит., 1982.
  16. Ссянъчхон кыйбонъ (Удивительное слияние двух браслетов). М.: Изд-во восточ. литер., 1962.
  17. Тресиддер Джек. Словарь символов. М.: Изд-во торг. Дома «Гранд» и др., 2001.
  18. Троцевич А. Ф. Корейская средневековая повесть. М: Наука. Гл. ред. восточ. литер., 1975.
  19. Хан Сер Я. Сумерки. Роман. М.: Гос. изд-во иностр. литер., 1961.
  20. Цветочница. Роман. Пхеньян: Изд-во литер. на иностр. на языках, 1986.
  21. Цветы сливы в золотой вазе или Цзинь, Пин, Мэй. М.: Терра-книжный клуб. В 2-х томах. 1998.
  22. Черепаховый суп. Корейские рассказы XV-XVII вв. Л.: Худ. лит., 1970.
  23. Ha Tae Hung. Guide to Korean culture. Seoul: Younsei University Press, 1968.
  24. Kimm Samuel. The pure hearted lady, Ch’un-hyang. Seoul: Il Ji Sa Publishing house, 1998.
  25. Kim Tae-kil. Values of Korean people mirrored in fiction. Seoul: Dae Kwang Munwhasa, 1990. Vol.1.
  26. Pratt Keith, Rutt Richard. Korea. A Historical and Cultural Dictionary. Great Britain: University of Durham, Curzon Press, 1999.

Источник:

по наводке EkaterinaPokholkova — http://www.philol.msu.ru/~slavphil/books/jsk_25_03filimonova.pdf

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.