Возникновение и деятельность «Советской группировки» в КНДР (1945-1960)

2003 г.     А. Н. Ланьков

В первые годы существования северокорейского государства огромную роль играли советские корейцы — граждане СССР корейского происхождения. Они были направлены туда советскими партийными, военными и государственными органами и с конца 1940-х до начала 1960-х гг. занимали важные позиции в северокорейском государственном аппарате.

Статья посвящена обстоятельствам приезда советских корейцев в КНДР, их деятельности там и появлению так называемой советской группировки в руководстве Северной Кореи и основана на материалах советских архивов, а также беседах с самими советскими корейцами. Эти беседы по большей части происходили в конце 1980-х — начале 1990-х гг., когда многие из них были еще живы. К сожалению, в последние годы ушли от нас многие свидетели и участники описываемых событий. Правда, частичное открытие архивов привело к тому, что исследователи получили доступ ко многим новым материалам, касающимся истории «советской группировки» в КНДР. В данной статье используются документы из собраний Архива внешней политики РФ (материалы МИДа) и Российского центра хранения и изучения документов новейшей истории (материалы ЦК КПСС)*.

Советский Союз был многонациональным государством, на территории которого проживало около 130 национальностей. Многие из них состояли из потомков иммигрантов, по тем или иным причинам переселившихся в Российскую империю или Советский Союз. Кроме корейской, в СССР имелись значительные немецкие, польские, греческие, турецкие, болгарские и венгерские общины. Среди этих общин корейская диаспора была едва ли не самой многочисленной. Иммиграция корейцев на российский Дальний Восток началась в конце 1860-х гг., а к 1900 г. приобрела массовый характер. Ко времени Октябрьской революции на российском Дальнем Востоке проживали около 100 тыс. этнических корейцев, в большинстве своем — российских подданных.

После Второй мировой войны многие советские граждане соответствующего этнического происхождения были отправлены на свою «историческую родину», чтобы содействовать установлению там социалистического строя. Бывшие советские граждане составили заметную часть новых руководящих элит во многих странах народной демократии, а также в новых республиках СССР — достаточно вспомнить Польшу или Эстонию. Таким образом, участие советских корейцев в создании северокорейского государства не было изолированным, единичным феноменом. Однако ни в одной из стран Восточной Европы (за исключением, возможно, прибалтийских республик) советские граждане не играли такой заметной роли, как в Корее.

Это объяснялось прежде всего уникальной политической ситуацией, сложившейся в Северной Корее в первые годы после освобождения страны. В Восточной Европе советские военные власти могли опереться на местных коммунистов-подпольщиков, влияние которых в некоторых странах было весьма значительным. В таких странах Москва использовала советских граждан соответствующей национальности только для обеспечения более надежного контроля над ситуацией или для передачи советского опыта. В Северной Корее коммунистическое движение до 1945 г. было крайне слабым, а немногочисленные местные коммунисты были практически неизвестны населению. Поэтому советскому руководству пришлось «импортировать» опытные и идеологически надежные кадры из-за рубежа, в первую очередь из СССР.

В зависимости от времени и обстоятельств их прибытия в Корею советских корейцев с некоторой долей условности можно разделить на четыре «волны». Первая «волна» состояла из тех, кто был нелегально направлен в Корею еще до освобождения страны от японской оккупации. Вторая «волна» включала тех, кто приехал в Корею после Освобождения в 1945-1946 гг. в качестве военнослужащих Советской Армии. Третья «волна» состояла из тех, кого советские власти отправили в Корею в качестве учителей и консультантов в 1946-1948 гг. (в отличие от своих предшественников они были гражданскими лицами, отобранными и направленными в КНДР по партийной линии). Вторая и третья «волны» были самыми многочисленными и политически влиятельными. Последняя, четвертая «волна», политически наименее значимая, состояла из советских граждан корейского происхождения, которые приехали в Северную Корею по различным (часто личным) причинам во время и после Корейской войны.

Первая группа — советские корейцы, нелегально прибывшие в страну до Освобождения, была самой малочисленной. С середины 1920-х гг. советская разведка и Коминтерн начали направлять в Корею советских корейцев для ведения подпольной деятельности. Кадровых проблем не было: огромное большинство российских корейцев поддержало Октябрьскую революцию. Среди корейцев Дальнего Востока в 1920-е гг. было много активистов Коммунистической партии и Комсомола, которые мечтали о романтике подпольной деятельности на земле своих предков, о борьбе за ее освобождение от японских колонизаторов и местных помещиков и капиталистов.

В начале 1920-х гг., когда советско-корейская и советско-китайская границы еще сохраняли определенную прозрачность, некоторые молодые корейцы отправлялись для революционной работы в Корее по собственной инициативе. Так, группа так называемых анархо-синдикалистов, включавшая Лаврентия Кана (Кан Чин), Бориса Кима (Ким Чин), Михаила Хана (Хан Пин), покинула СССР в середине 1920-х гг. По мнению Хана Пина, которого можно рассматривать как идеолога этой группы, советская власть делала слишком мало для мировой революции, и особенно для революции в Корее. В 1926-1927 гг. эти молодые люди отправились в Маньчжурию и Корею для подпольной работы[1]. Некоторые из них погибли в японских тюрьмах, в то время как другие, среди которых были Хан Пин и Кан Чин, участвовали в коммунистическом движении на Юге. После Освобождения они оказались в КНДР, где позже стали жертвами репрессий.

С середины 1920-х гг. отправка советских корейцев для подпольной работы в Корее и Маньчжурии стала обычной практикой Коминтерна. Задачами нелегалов были пропаганда коммунистических идей и установление связей с местным коммунистическим подпольем. Детали деятельности Коминтерна едва ли станут известны до того, как будут полностью открыты архивы Коминтерна и спецслужб, однако уже сейчас ясно, что в течение двух предвоенных десятилетий в Корею были направлены десятки, если не сотни, человек, лишь немногие из которых дожили до 1945 г.

Среди уцелевших следует упомянуть Пак Чонъ-э (в советских материалах 1940-х гг. ее называли Пак Ден Ай) и Кима Ёнъ-бома, пожалуй, наиболее известных представителей «первой волны», сыгравших важную роль в послевоенном развитии КНДР. Пак Чонъ-э (Вера Цой) закончила учительский техникум в Ворошилове (ныне Уссурийск) и уехала в Москву продолжать образование[2]. Там ее приняли в одну из коминтерновских школ и вскоре вместе с Кимом Ёнъ-бомом отправили в Корею (вероятно, около 1931 г.). В конспиративных целях они выдавали себя за супружескую пару, хотя позже их брак из фиктивного стал реальным[3]. Впоследствие Пак Чонъ-э была арестована японцами и вместе со своим мужем провела несколько лет в тюрьме. В октябре 1945 г. Ким Ёнъ-бом стал первым руководителем Северокорейского бюро Компартии Кореи и занимал этот пост до декабря (факт, не упоминаемый в современных северокорейских изданиях, которые, разумеется, настаивают на том, что с самого начала формальным главой коммунистов Севера был Ким Ир Сен)[4]. Впрочем, Ким Ёнъ-бом быстро оказался оттеснен на задний план и вплоть до своей смерти в 1947 г. особой роли в политике не играл. Этого нельзя сказать о его жене: до конца 1960 -х гг. Пак Чонъ-э входила в число четырех-пяти ведущих руководителей Трудовой партии Кореи, являлись членом Политбюро (1946-1966) и секретарем ЦК, а также доверенным лицом Ким Ир Сена. Пак Чонъ-э с самого начала порвала связи с советской группировкой и не переставала подчеркивать свою личную преданность будущему Великому Вождю (что, впрочем, не спасло ее в 1968 г. от опалы, в результате которой она на два десятилетия исчезла с политической сцены)[5].

Осенью 1937 г. все корейцы были депортированы с Дальнего Востока, где они жили с конца XIX в., и выселены в Среднюю Азию. Официально утверждалось, что корейцы, будучи этнически близки к японским подданным Корейского полуострова, представляют из себя «политически ненадежный элемент» и, следовательно, им нельзя разрешать жить близ границы с контролируемой японцами Маньчжурией. На своем новом месте жительства, в Средней Азии, корейцы столкнулись с различными ограничениями, затрагивающими в первую очередь свободу передвижения. Советские корейцы, принадлежавшие к интеллектуальной и политической элите, стали жертвами репрессий, суровых даже по меркам 1937 г. Многие тысячи корейских учителей, ученых, партийных работников, военных были казнены или умерли в лагерях.

В конце 1930-х гг. была практически прекращена и отправка в Корею сотрудников Коминтерна. С этого времени подготовка советских корейцев для последующей подпольной работы на «исторической родине» стала прерогативой разведывательных служб. Задачи агентов тоже изменились: они в меньшей степени стали заниматься организацией коммунистического движения, но в большей — операциями по сбору секретной информации. Впрочем, четкой грани между разведывательными и политическими задачами не было и в более ранний период.

В 1940 г. школа военной разведки, размещавшаяся под Москвой, организовала специальные годичные курсы для подготовки разведчиков из среды советских корейцев. В 1942 г. курсы закончили шесть человек (сведения о количестве выпускников 1941 г. отсутствуют). Выпускники школы нелегально работали в Корее и Маньчжурии. В конечном счете большинство из них оказалось в 88-й бригаде вместе с Ким Ир Сеном и его партизанами. Наиболее известным из этих выпускников был Ю Сонъ-чхоль (Ю Сен Чер), впоследствии ставший начальником Оперативного управления северокорейского Генерального штаба[6]. Пак Чханъ-ок, будущий лидер «советской группировки», был также послан в Корею советскими спецслужбами незадолго до освобождения страны[7].

Вторая, и более многочисленная «волна» советских корейцев в КНДР состояла из тех, кто попал в Северную Корею в качестве солдат и офицеров Советской Армии в первые месяцы Освобождения.

После депортации в Среднюю Азию советские корейцы не могли служить в армии и привлекались на военную службу только в исключительных случаях. Однако эти ограничения не распространялись на тех из них, кто до 1937 г. жил за пределами Дальнего Востока и избежал депортации. В 1941-1942 гг. многие советские корейцы, проживавшие вне Средней Азии, были призваны в армию и приняли участие в войне. Некоторые из офицеров-корейцев, арестованных в 1937 г., также были освобождены перед войной и вернулись в армию. Кроме того, офицеры-корейцы служили на Дальнем Востоке в «седьмых отделах» политуправлений соединений и частей. «Седьмые отделы» отвечали за спецпропаганду — пропаганду среди солдат и гражданского населения противника, а также на территориях, занятых советскими войсками. Самым заметным среди действовавших на Дальнем Востоке офицеров-спецпропагандистов был майор Михаил Кан, который позже оказывал значительное влияние на советскую политику в Северной Корее. Среди спецпропагандистов было несколько заметных корейских поэтов и писателей, включая, в частности, Чо Ки-чхона (в 1940-х гг. он упоминался советской печатью как Чо Ги Чен) и Чонъ Тонъ-хёка. Чо Ки-чхон вплоть до своей ранней смерти в 1951 г. был ключевой фигурой в северокорейской литературной элите и оказал огромное влияние на судьбы северокорейской литературы[8].

Командование 25-й армии, которая в августе 1945 г. разгромила японские войска в Северной Корее, подготовилось к военной кампании на полуострове, но было совершенно не готово к управлению территориями, оказавшимися под его властью. Даже имевшиеся в частях офицеры корейского происхождения, хорошо владевшие языком, участвовали в войне как обычные военнослужащие (например, Чонъ Санъ-чжин был капитаном морской пехоты). В интервью с автором все участники августовских сражений говорили о полном отсутствии в частях переводчиков с корейского. Имевшиеся в штате переводчики владели только японским, и поначалу это затрудняло общение с местным населением, особенно с простыми корейцами, которые не знали языка колонизаторов[9].

В этой обстановке в армии начали активно искать солдат и офицеров, говоривших по-корейски (этнических корейцев — других знатоков языка тогда в СССР практически не было). В конце августа первая группа советских корейцев, примерно 12 человек, была послана в Пхеньян, в распоряжение штаба 25 -й армии. К августу 1945 г. все члены этой группы уже были военнослужащими Советской Армии. Группу возглавляли майор Михаил Кан и капитан О Ки-чхан. Их главными целями было содействие общению советских военных и местных жителей, обеспечение всех видов перевода и ведение среди населения пропагандистской работы. Кан и его группа, в частности, выпускали газету «Чосон синмун» на корейском языке. Среди ее редакторов и авторов было несколько корейских писателей, включая уже упоминавшихся Чо Ки-чхона и Чонъ Тонъ-хёка[10],

«Группа Михаила Кана» состояла из спецпропагандистов и отвечала в первую очередь за перевод и публикацию агитационных материалов. Однако в ситуации, когда большинство советских офицеров и генералов знали о Корее крайне мало, военнослужащие-корейцы редко ограничивались собственно переводческой деятельностью. Они действовали как консультанты, оказывая существенное влияние на принятие важнейших политических решений. Неудивительно, что первые годы существования КНДР, с легкой руки Хо Ун-бэ, были впоследствии названы «правлением переводчиков»[11].

В 1945-1946 гг. Михаил Кан был, вероятно, самым важным лицом среди советских корейцев, воплощением «правления переводчиков». Правда, Кан покинул Северную Корею в 1948 г. и не играл никакой роли в последующих событиях. Однако в 1945 г. он имел высшее военное звание среди всех находившихся в Северной Корее советских корейцев, и сам факт того, что в советских войсках есть майор-кореец, поражал местное население — тем более что в японской армии, с порядками которой они были знакомы лучше, «майор» было более редким и более высоким званием, чем в советских частях.

Вскоре, в сентябре или октябре, в Пхеньян прибыли и другие советские корейцы-офицеры: Чонъ Хак-чун, Чхве Чонъ-хак, Чхве Хынъ-гук, Чонъ Санъ-чжин, Валентин Цой (Чхве)[12]. К сентябрю 1945 г. стало ясно, что нужды советских военных требуют гораздо больше переводчиков и консультантов, чем имелось во всех вооруженных силах. Поэтому военные решили воспользоваться теми кадровыми ресурсами, которые предоставляла корейская община Средней Азии. Приблизительно в это же время ЦК ВКП(б) собрал информацию о количестве советских корейцев — членов партии. Их насчитывалось 3853 человека, причем подавляющее большинство жили в Казахстане (1719 человек) и Узбекистане (1926 человек). Оставшиеся две сотни корейцев-коммунистов, рассеянные по стране, вероятно, состояли из тех, кто на момент насильственного переселения в 1937 г. находился за пределами Дальнего Востока[13].

В сентябре — октябре 1945 г. первая группа советских корейцев была отобрана в Средней Азии специально присланными из Москвы лицами. Отобранные немедленно призывались в армию и отправлялись в Корею. Особое внимание уделялось тем, кто имел хорошее образование и считался «политически и морально надежным», — учителям и тем партийным работникам среднего и низшего звена, которым удалось пережить 1937 г. Большинство призванных были рядовыми и лишь немногие, в частности А.И. Хегай и Канъ Санъ-хо, являлись офицерами запаса и после призыва в армию получили соответствующие звания[14]. После прибытия в Корею некоторые из них стали служить в «седьмых отделах», а большинство работало переводчиками в советской гражданской администрации.

Докладная записка, направленная в 1946 г. в ЦК ВКП(б), свидетельствует, что в Северную Корею в сентябре — ноябре 1945 г. прибыло 128 советских корейцев[15]. Однако не ясно, были ли включены в это число солдаты и офицеры, приехавшие вместе с майором Каном в августе. Вероятнее всего, нет, так как в докладной записке упоминается «группа советских корейцев, направленных в Северную Корею из Средней Азии в сентябре — ноябре 1945 г.». Все те, чьи имена упоминаются в документе, были, как известно, из других материалов, призваны в армию после августа. Таким образом, можно полагать, что в начале 1946 г. в Северной Корее было уже около 140 советских корейцев.

Весной 1946 г. начинала складываться государственная структура КНДР. Нехватка квалифицированных кадров во вновь образованных учреждениях была чудовищной. Советская военная администрация и ее северокорейские подопечные остро нуждались в людях с организаторскими навыками и хорошим образованием, которые могли бы помочь создать новый государственный аппарат. Такую потребность ощущало и само северокорейское руководство: в апреле 1946 г. Ким Ир Сен напрямую просил советские власти отправить в Пхеньян больше советских корейцев[16]. С весны 1945 г. советские корейцы, приехавшие в Корею в 1945 г., начали переходить на работу в местные административные органы. При этом они сохраняли советское гражданство и до 1948 г. формально считались советскими военнослужащими[17].

Важные изменения произошли летом и осенью 1946 г. До этого времени советские корейцы посылались на Север как военнослужащие, а после уже как гражданские лица. С лета 1946 г. партийные органы стали активно заниматься отбором кандидатов для работы в Северной Корее. С конца 1946 г. решения об отправке советских корейцев в Пхеньян принимались ЦК партии, хотя учитывались и запросы военных. В конце 1946 г. в Северную Корею начали приезжать гражданские лица «третьей волны». В отличие от своих предшественников они не были ни сотрудниками разведки, ни военнослужащими. Большинство новоприбывших составляли учителя и другие гражданские специалисты, набранные партийными органами Средней Азии по полученным из Москвы разнарядкам. На деле разница между теми, кто приехал в качестве военнослужащих в 1945 г., и прибывшими позднее их гражданскими коллегами, не была слишком большой. В Корее и те и другие выполняли, по сути дела, одинаковые задачи.

Вначале считалось, что важнейшей задачей гражданских специалистов «третьей волны» будет преподавание русского языка. 11 декабря 1946 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение об организации с 1 января 1947 г. при педагогических институтах Алма-Аты и Ташкента шестимесячных курсов для 100 слушателей из числа этнических корейцев, уже имевших высшее образование (по 50 при каждом институте). Целью курсов была подготовка учителей русского языка для учебных заведений Северной Кореи[18]. По воспоминаниям Пак Пёнъ-юля, бывшего слушателя курсов, отбор производился под двойным контролем: и партийных, и военных органов[19]. Именно из числа выпускников этих курсов в основном и отбирались кандидаты для работы в Корее.

10 октября 1946 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило решение об отправке в Пхеньян первой группы специалистов в составе 37 советских корейцев. Годом позже, 27 октября 1947 г., Политбюро приняло решение послать в Корею 34 учителя русского языка (вместе с членами их семей 107 человек). В марте 1948 г. было принято еще одно аналогичное решение, и третья группа — 22 человека (63 — с членами семей) — отправилась в Северную Корею[20]. Те, кто вначале приехали в Корею без семей, позже обращались за разрешением пригласить членов своих семей. Такие разрешения обычно давались (по крайней мере, в доступных материалах нет ни одного случая отказа), но они должны были быть формально одобрены ЦК ВКП(б)[21].

Есть основания считать, что, помимо вышеупомянутых трех случаев. Политбюро не направляло в Пхеньян другие значительные группы советских корейцев. Таким образом, можно подсчитать, что в 1946-1948 гг. в Северную Корею было отправлено около 100 специалистов из числа советских корейцев, а также члены их семей. В это число не входят те, кто был послан в Корею военными в 1945 — начале 1946 г. Так же как их предшественники из числа военнослужащих, корейцы «третьей волны» в своем большинстве формально оставались советскими гражданами до середины 1950-х гг.

Как уже упоминалось, главной задачей гражданских групп должно было стать преподавание русского языка, и в первые месяцы после своего приезда новоприбывшие действительно работали в учебных заведениях. Однако острая нехватка квалифицированных кадров и образованных людей в целом была настолько сильна, что большинство из них вскоре были переведены на партийную и государственную работу. Так, Нам Иль (Нам Ир), в прошлом преподаватель Самаркандского педагогического института, вскоре стал заместителем главы Отдела образования Временного народного комитета (фактически заместителем министра образования Северной Кореи). Во время Корейской войны Нам Иль возглавлял Генеральный штаб и впоследствии заменил опального Пак Хон-ёнъа на посту министра иностранных дел КНДР. Пак Пёнъ-юль, который также прибыл в Корею в 1947 г. как учитель, вскоре стал главой Кандонского политического училища — главного центра подготовки южнокорейских партизан и подпольщиков[22].

Однако с самого начала предполагалось, что не все советские корейцы станут учителями. Например, в январе 1947 г., когда дело явно шло к созданию самостоятельного северокорейского государства, Т.Ф. Штыков (будущий первый советский посол в КНДР, а тогда член Военного Совета округа, курировавший корейские дела) специально просил ЦК найти двух советских корейцев для последующего назначения секретарями председателя Народного комитета Северной Кореи (Ким Ту-бонъ) и первого секретаря Трудовой партии Южной Кореи (Пак Хон-ёнъ). К тому времени у самого Ким Ир Сена уже был секретарь из советских корейцев. Можно предположить, что их присутствие считалось необходимым как для контроля над деятельностью местной администрации, так и для помощи ей[23].

В конце декабря 1948 г. советские войска покинули Северную Корею. К этому времени корейские власти составили список тех советских корейцев, которым предлагалось остаться в государственных, партийных и военных структурах КНДР. Незадолго до вывода советских частей полковник A.M. Игнатьев, который был одной из ключевых фигур в проведении советской политики в Северной Корее, собрал включенных в этот список советских граждан и предложил им решить, хотят ли они остаться в Северной Корее, или же предпочитают вернуться в СССР. Большая часть решила остаться[24]. Неизвестно, был ли такой выбор представлен гражданским специалистам, скорее всего, нет.

С полной точностью установить, сколько советских корейцев было послано для работы в КНДР, можно будет только после того, как станут доступными все относящиеся к делу документы. Хо Ун-бэ в своем известном исследовании по истории КНДР сообщает, что в январе 1949 г. в Северной Корее находились 428 советских корейцев. К сожалению, Хо Ун-бэ не раскрывает своих источников. Это понятно, так как его книга была написана в СССР в конце 1970-х годов, и ее подготовка велась в обстановке глубокой секретности[25]. Данные Хо Ун-бэ могут быть проверены только тогда, когда станут доступными новые документы; однако выглядят они весьма правдоподобно. Это подтверждается простейшим расчетом. Достаточно сложить четыре цифры, три из которых упоминались выше: а) 140-150 советских военнослужащих-корейцев, прибывших в 1945 г.;    б) 100 гражданских специалистов, направленных в 1946 -1948 гг.; в) 110 членов семей последних; г) неизвестное количество членов семей военнослужащих, предположительно 100-150. Если мы также примем во внимание, что некоторые советские корейцы выехали из страны вместе с советскими войсками в 1948 г. или были отозваны в Москву, мы получим приблизительно то самое число: 400-450 человек. Правда, эта цифра включает и членов семей. Собственно политически активных советских корейцев было меньше — от 140 до 200.

«Движение кадров» между СССР и Северной Кореей не было однонаправленным. Некоторые советские корейцы были отозваны в СССР. В большинстве случаев такой отзыв был наказанием за «недостойное поведение». Причины отзыва могли быть любыми: от взяточничества и коррупции до критических замечаний о Сталине или внебрачных связей с местными женщинами. Например, 16 мая 1951 г. Политбюро приняло специальное решение об отзыве в СССР девяти советских корейцев: семерых «как скомпрометировавших себя в Корее» (считалось необходимым дальнейшее расследование их поведения), а двоих как просто «не представляющих ценности» — формулировка не слишком лестная, но менее «чреватая»[26]. Подобные инциденты случались и раньше (В.В. Ковыженко мимоходом упоминает об этом в своей докладной записке, датированной 1948 г.)[27].

В «узких кругах» широко обсуждалась история Николая Пака. Н. Пак (не смешивать с его более известным однофамильцем) приехал в Корею в сентябре 1946 г. один, его жена и двое детей оставались дома. В 1947 г. стало широко известно о связи Пака с «местной кореянкой». Этой «местной кореянкой» была сама Хо Чонъ-сук, заместитель заведующего Отделом пропаганды Народного Комитета (т.е. замминистра пропаганды) правительства Северной Кореи. Она была одной из наиболее известных северокорейских женщин-политиков того времени, уступая только Пак Чонъ-э. В новой ситуации Пак неожиданно отказался воссоединиться со своей семьей. Роман женатого мужчины с «местной» был явным нарушением тех пуританских норм поведения, которым должны были следовать советские граждане за рубежом. В дополнение к этой связи, привлекшей немало внимания, Пак, как говорит официальный документ, «занял неверную позицию на переговорах с представителями советских внешнеторговых учреждений». Мы можем только догадываться, что конкретно имеется в виду под «неверной позицией», но в июне 1947 г. Пак был отозван в СССР. Однако Т.Ф. Штыков, который при необходимости не боялся спорить с начальством, начал хлопотать о возвращении Пака и в конечном счете добился своего: в июне 1948 г. Пак был направлен обратно в Корею. Однако история приняла новый оборот: возвращаясь в Корею, Пак потерял (может быть, намеренно?) свой паспорт, поэтому он не смог пересечь границу и окончательно остался в СССР[28].

Возвращение в СССР не всегда было наказанием. В некоторых случаях советские корейцы сами просили разрешения на выезд из КНДР, причем после 1956 г. число желающих уехать стало быстро расти. Это было результатом начинающихся репрессий, но и в более ранний период, в 1953-1955 гг., некоторые советские корейцы просили разрешения вернуться в СССР. Автору известно о двух таких случаях (Чхве Пхё-док и Ким Чхан, которые уехали после смерти А.И. Хегая, ближайшими друзьями которого они были), но, несомненно, подобных случаев было больше[29]. Отъезд требовал согласования как с корейскими, так и с советскими властями, причем до августа 1956 г. северокорейские руководители обычно неохотно отпускали советских корейцев. Например, когда Ким Чэ-ук (Ким Дя Ук), заместитель министра сельского хозяйства, весной 1956 г. обратился за разрешением покинуть Корею, сам Ким Ир Сен два часа пытался уговорить его остаться[30]. Иногда советские власти сами отзывали тех этнических корейцев, чье присутствие в СССР считалось необходимым. Например, в марте 1949 г. московское руководство планировало отозвать двух советских корейцев, приехавших в Северную Корею в 1945 г. в качестве военнослужащих. Причиной была потребность в хороших переводчиках и редакторах для Издательства литературы на иностранных языках в Москве (по неизвестным причинам этот план не был осуществлен)[31].

До начала массовых репрессий (1958-1959) связи с СССР давали неплохую защиту, но не обеспечивали полного иммунитета от преследований, особенно если выдвинутые обвинения были достаточно тяжелы и не имели явной политической окраски. Самый серьезный инцидент подобного рода произошел в 1952 г., когда Чхэ Кю-хёнъ, Генеральный прокурор КНДР и кандидат в члены ЦК ТПСК, был смещен со своего поста, осужден и расстрелян. Обвинения против него не были политическими: Чхэ был обвинен в служебных злоупотреблениях, хотя впоследствии некоторые из его друзей заявляли о невиновности покойного прокурора и настаивали на том, что он пал жертвой политической интриги[32].

После 1948 г. Москва перестала посылать советских корейцев в Северную Корею в организованном порядке, и их последняя — четвертая — «волна» не оказала значительного влияния на ход событий. Эта «волна» состояла из тех советских корейцев, которые прибыли в КНДР во время или после Корейской войны. Весной 1955 г. по инициативе северокорейской стороны была сформирована и отправлена в Пхеньян группа советских корейцев с высшим техническим образованием, в большинстве — инженеров (всего 26 человек)[33]. Однако большинство из них провели в КНДР только несколько лет и вскоре возвратились в СССР. Эти специалисты не принимали активного участия в политической жизни страны. Даже если у них возникало желание сделать это, найти поддержку они не могли: после войны советские корейцы и советское влияние в целом все больше становились помехой для Ким Ир Сена. Другая часть прибывших в 1948 г. советских корейцев состояла из женщин, вышедших замуж за северокорейских студентов, обучавшихся в СССР. Однако эти жены не принимали активного участия в общественной жизни Кореи. В 1950-х — начале 1960-х гг., когда советско-корейские отношения ухудшились, почти все они были вынуждены вернуться в Советский Союз.

Среди работавших в КНДР советских корейцев преобладали бывшие учителя и работники сферы образования. Это объяснялось несколькими причинами. Во-первых, в сталинские времена учителя считались наиболее политически благонадежным слоем интеллигенции, опорой советской власти на местах. Во-вторых, в 1946 г. ожидалось, что советские корейцы будут использоваться как преподаватели языка, так что отдаваемое учителям предпочтение казалось вполне оправданным. Кроме учителей, в число направленных в КНДР корейцев входили те партийные и советские работники, главным образом из Посьетского района, которым посчастливилось пережить 1937 г. К их числу относились, в частности, Хо Ка-и (А.И. Хегай), Кан Санъ-хо и Ким Чхан. Были среди них также бывшие офицеры, разведчики и сотрудники Коминтерна: Чхве Пхё-док, О Ки-чхан, Ю Сонъ-чхоль, Пак Чонъ-э и Пак Чханъ-ок. Встречались среди корейцев и колхозники: механизаторы и управленцы. Так, Ан Тонъ-су (Владимир Ан), офицер-танкист, в июне 1950 г. первым ворвавшийся в Сеул, в свое время был трактористом в Нижнечирчикском районе Ташкентской области.

Многие советские корейцы знали друг друга задолго до приезда в Северную Корею. Некоторые из них работали вместе в советских или партийных учреждениях на Дальнем Востоке или в Средней Азии, время от времени встречаясь на различных конференциях и совещаниях. В целом «советская группировка» в северокорейском руководстве была менее сплоченной, чем ее главные соперники — «яньаньская» и «партизанская» группировки.

Наиболее влиятельным лидером «советской группировки» был Хо Ка-и (А.И. Хегай, 1908-1953), до 1937 г. являвшийся одним из наиболее заметных партийных функционеров корейского происхождения на всем советском Дальнем Востоке. Его дом в Пхеньяне был местом встреч советских корейцев[34]. Влияние Хо Ка-и, который в 1946-1950 гг. входил в руководящую тройку северокорейских лидеров (другими ее членами были Ким Ир Сен и руководитель южнокорейского коммунистического подполья Пак Хон-ёнъ), вызвало немалое беспокойство у Ким Ир Сена, и в конце 1951 г. Хо Ка-и под надуманным предлогом был смещен со своих постов. Летом 1953 г. Хо Ка-и погиб при невыясненных обстоятельствах: официальная версия утверждала, что он покончил с собой, но многие из его друзей и родственников с самого начала были уверены, что Хо Ка-и был убит по приказу Ким Ир Сена[35]. После смещения и гибели Хо Ка-и роль лидера советских корейцев попытался взять на себя Пак Чханъ-ок, бывший функционер среднего звена (директор школы, заведующий роно) и разведчик-нелегал[36]. В Корее Пак Чханъ-ок сделал заметную карьеру: в 1946-1956 гг. он был членом Политбюро ЦК ТПСК, а в течение короткого времени после 1954 г. — вице-премьером. Однако и его авторитет среди советских корейцев, и его политическое влияние были намного слабее, чем у Хо Ка-и. Очевидно, Пак воспринимал Хо Ка-и как соперника, и их отношения были довольно напряженными. Показательно, что в 1953 г., буквально на следующий день после гибели Хо Ка-и, Пак Чханъ-ок в разговоре с советским дипломатом весьма недоброжелательно отзывался о покойном лидере советских корейцев[37].

Советские корейцы, имевшие опыт административной работы, вскоре после приезда в Северную Корею были назначены в партийные и государственные учреждения, где сразу же заняли высокие руководящие посты. В августе 1946 г., когда была официально создана Трудовая партия Северной Кореи (ТПСК), три из пяти провинциальных партийных организаций возглавлялись советскими корейцами: Ким Чэ-уком в провинции Южный Пхёнъан, Хан Илем в провинции Канвон и Ким Ёлем в провинции Южный Хамгён[38]. В первом составе ЦК ТПСК советские корейцы руководили тремя из восьми отделов: организационным, рабочим и молодежным[39].

В 1948 г., когда влияние «советской группировки» достигло максимума, бывшие советские корейцы составляли четверть состава ЦК ТПСК и одну треть (6 из 17) состава Политбюро. В то время Политбюро, кроме Пак Чонъ-э, включало Хо Ка-и — заведующего Организационным отделом, Пак Чханъ-ока, заведующего Отделом пропаганды, Ким Чэ-ука, председателя Комитета ТПСК провинции Южный Пхёнъан, Ким Сок-пока, редактора партийной газеты «Нодон синмун», и Ким Ёля, председателя Комитета ТПСК провинции Канвон[40]. Особое значение советских корейцев было подчеркнуто и тем, что после объединения Трудовых партий Юга и Севера в 1949 г. А.И. Хегай был назначен Первым секретарем ТПСК (Ким Ир Сен был Председателем партии).

В то же самое время роль советских корейцев в руководстве северокорейских вооруженных сил была скромной. Главной причиной этого было небольшое количество советских офицеров корейского происхождения: большинство из них погибло в 1937-1938 гг. Советские корейцы, служившие в северокорейской армии, обычно занимались политработой или же всякого рода технической и административной деятельностью. Строевые должности занимали либо бывшие партизаны Ким Ир Сена, либо, чаще, этнические корейцы из Китая, которые до этого воевали в рядах китайской Красной армии. Одним из немногих исключений был Чхве Пхё-док, полковник Советской Армии и бывший начальник бронетанкового училища, вначале прибывший в Северную Корею в качестве советского военного советника, но вскоре под влиянием своих друзей и зятя, Хо Ка-и, перешедший на корейскую службу[41]. Многие бывшие сотрудники советской военной разведки, включая Ю Сонъ-чхоля, Пак Киль-нама и Ким Понъ-юля, тоже перешли в вооруженные силы Северной Кореи. С другой стороны, среди политработников высокого ранга было немало советских корейцев. В частности, в разное время Главное политуправление Корейской народной армии (КНА) возглавлялось советскими корейцами Ким Чэ-уком и Чхве Чонъ-хаком. С началом Корейской войны многие советские корейцы оказались в вооруженных силах. Однако даже во время войны большинство находящихся в армии советских корейцев по-прежнему занимались политработой или находились на технических и штабных должностях.

Напротив, вклад советских корейцев в становление северокорейских спецслужб был весьма существенным. С самого начала во главе северокорейской политической полиции стоял Панъ Хак-се, который прибыл в Северную Корею в конце 1946 г. или в начале 1947 г .[42]. До конца 1950-х гг. Панъ Хак-се был руководителем северокорейской службы безопасности (должность несколько раз меняла свое название, но круг обязанностей оставался прежним)[43]. Под руководством советских советников, наиболее заметным из которых был Г.М. Балазанов, Панъ создал северокорейскую репрессивную машину фактически на пустом месте. Многие советские корейцы получили должности в министерстве внутренних дел, которое в тот период сочетало в себе функции уголовной полиции, службы разведки и контрразведки. Среди руководителей северокорейской разведки в 1950-е гг. были Ким Чхун-сам, Нам Сон Ен (Семен Нам), Ли Ёнь-баль. В 1955-1959 гг. заместителем министра внутренних дел по политчасти был Канъ Санъ-хо[44]. Нам Сон Ен и Ли Ёнь-баль до прибытия в Корею были сотрудниками НКВД[45], но большинство будущих сотрудников северокорейских спецслужб во время своей жизни в Советском Союзе отношения к «органам» не имели.

Приблизительную, но в целом достоверную картину распределения советских корейцев между различными ветвями государственной и партийной бюрократии можно проследить по документу, подготовленному для Политбюро ЦК ВКП(б) в 1951 г. Летом 1951 г. руководство КНДР решило наградить орденами большое число высокопоставленных военных и гражданских деятелей, отличившихся во время войны. Среди них были и 128 советских корейцев. Так как они оставались советскими гражданами, для их награждения требовалось специальное разрешение Москвы. С этой целью для ЦК ВКП(б) был составлен список всех кандидатов. В число этих 128 человек, вероятно, вошло подавляющее большинство советских корейцев, которые тогда работали в КНДР, так что список может дать достоверную картину их «занятости» в 1951 г.[46]

Шла война, и не удивительно, что много советских корейцев находилось на военной службе — 48 из 128. Однако очень немногие из них были строевыми офицерами и командовали частями и соединениями. Наиболее заметным исключением был Чонъ Чхоль-у (Алексей Иванович Тен, Тен Чер У), командир 17-й дивизии. Девятнадцать человек — примерно треть от общего количества — составляли политработники, а остальные были работниками штабов или техническими специалистами. Некоторые из включенных в список советских корейцев могли рассматриваться и как строевые, и как штабные офицеры, например, Хан Иль-му (Хан Ир My), командующий небольшим северокорейским флотом, Чхве Пхё-док, командующий бронетанковыми частями, и Нам Иль (Нам Ир), начальник Генштаба КНА.

Второй важной сферой было образование, печать и культура (или скорее, управление культурой), где было занято 30 из 128 советских корейцев. Они занимали различные должности: от замминистра образования до скромного профессора второразрядного института. Двадцать четыре советских корейца были заняты в промышленности, причем в это число входили девять замминистров и один министр. Шестнадцать советских корейцев находились в спецслужбах, полиции и органах прокуратуры, в том числе Пань Хак-се, министр общественной безопасности, его заместитель и заместитель министра внутренних дел. Пять человек, упомянутых в списке, были профессиональными партийными функционерами, и пятеро — государственными служащими (из них два дипломата).

Обычно советские корейцы не становились первыми лицами в северокорейских учреждениях — такая ситуация могла спровоцировать ненужные слухи о «советском контроле». Чаще они находились формально на вторых ролях, хотя их реальное значение было очень велико. В 1951 г. в соответствии с уже упоминавшимся списком в Кабинете было только два министра из числа советских корейцев, но четырнадцать заместителей министров. В 12 из 18 существовавших тогда в КНДР министерств имелся по меньшей мере один заместитель министра из советских корейцев. При этом следует отметить, что те шесть министерств, в руководстве которых советские корейцы отсутствовали, были достаточно второстепенными.

Позже участники этих событий, включая самих советских корейцев, единодушно подчеркивали, что большинство из них с энтузиазмом приветствовали представившуюся им возможность поработать в Северной Корее. Большинство советских корейцев считали своей родиной и Советский Союз, и Корею. До середины 1950 -х гг. это не вызвало особых проблем, так как сами советские корейцы верили, что интересы СССР и КНДР совпадали. Почти все они искренне разделяли идеалы коммунизма (в его сталинской интерпретации) и верили, что, создавая и укрепляя на корейской земле режим «народной демократии», они несут корейскому народу счастье и процветание. Даже в конце 1950-х гг., когда начались массовые репрессии, некоторые советские корейцы отказывались покидать Корею, воспринимая возвращение в СССР как знак малодушия и предательства. Некоторые заплатили за это своей жизнью. Так, Пак Чханъ-сик, член Центральной контрольной комиссии ТПСК и бывший вице-мэр Пхеньяна, не уехал из Кореи, даже когда стала очевидной угроза ареста. Он был арестован и вскоре умер в ссылке[47].

Конечно, деятельность советских корейцев в КНДР не следует рисовать только в светлых тонах (или только в черных). Часто советские корейцы держались особняком, смотрели свысока на местное население и местные кадры, не старались скрывать свое превосходство в образовании и опыте. Следует также понимать, что для большинства из них отправка в Корею означала такое продвижение по службе, о котором они едва ли могли мечтать при обычных обстоятельствах. Бывшие школьные учителя становились профессорами, секретари колхозных парткомов превращались в членов ЦК, мелкие служащие получали должности министров. Должность означала не только власть, но и материальные блага, весьма значительные даже по тогдашним советским меркам, не говоря уж о мерках разоренной Северной Кореи. Тем не менее честность большинства советских корейцев, равно как и их искреннее стремление способствовать развитию Кореи, не вызывают сомнений.

Советские корейцы, приехавшие в Пхеньян в 1945 и 1946 гг. в качестве военнослужащих, вначале жили в Корее одни, без семей. Только в августе 1946 г. из Ташкента были отправлены их семьи, всего около ста человек[48]. Впоследствии советские корейцы направлялись в Северную Корею сразу с семьями. Во время Корейской войны их семьи были вывезены в Маньчжурию, в Харбин, где были размещены в нескольких специально отведенных гостиницах, а дети учились в советской школе при КВЖД. Из Харбина семьи вернулись только после подписания перемирия летом 1953 г.[49]. Большинство советских корейцев к моменту приезда в Корею уже были женаты. Известно, что в СССР обычно избегали посылать за границу людей одиноких, и Корея не была исключением из общего правила. Однако было по меньшей мере несколько случаев браков советских корейцев с местными северокорейскими женщинами (например, генерал Ю Сонъ-чхоль).

Дети советских корейцев редко разделяли энтузиазм своих родителей по поводу Кореи. Молодое поколение, воспитанное в русских традициях и гораздо менее связанное с корейской культурой, очень часто не владело корейским языком (по меньшей мере, поначалу) и воспринимало окружающую жизнь как бедную, отсталую, чуждую или в лучшем случае экзотическую. Большинство из них не могли и, главное, не хотели ассимилироваться, хотя некоторая — очень небольшая — часть и старалась стать «настоящими корейцами». Практически во всех семьях дети говорили дома только по-русски, да и общались дети советских корейцев исключительно в своем кругу, четко осознавая и даже отчасти культивируя свое отличие от «местных»[50]. В конце концов большинство из них покинуло Корею и отправилось учиться в вузы Москвы и Ленинграда, откуда, за малым исключением, никто в Корею не вернулся. В конце 1950-х гг. такое возвращение стало слишком рискованным, и сами молодые советские корейцы, а также и их семьи хорошо понимали это. Они знали, что в Северной Корее раскручивается маховик репрессий и помнили о сталинских репрессиях 1937 г.

В Пхеньяне большинство детей советских корейцев учились в так называемой 6-й средней школе («Юк ко чжунь»), организованной главным образом для детей советских специалистов. Ее выпускники готовились к продолжению образования в Советском Союзе. Формально школа считалась корейской, но преподавание велось на русском, и учебный план соответствовал учебным планам советских школ с небольшой корректировкой в целях учета местных условий (несколько кратких курсов по истории Кореи, а также интенсивная военная подготовка). Кстати сказать, существовал и ее китайский аналог — 7-я средняя школа, в которой обучались дети руководителей из числа бывших китайских корейцев. В 1957 -1958 гг. 6-я школа была закрыта, и это было справедливо воспринято как знак усиливающихся трений между Москвой и Пхеньяном. После закрытия школы многие дети советских корейцев вернулись со своими родственниками в Советский Союз, чтобы лучше подготовиться для поступления в советские вузы[51].

Как и другие представители северокорейской элиты, советские корейцы не испытывали особых материальных проблем. Они приехали в Северную Корею в конце сталинского периода, когда система привилегий для номенклатуры в СССР уже полностью сформировалась, а партмаксимум и иные эталитарные эксперименты первых послереволюционных лет были забыты. Позднесталинские традиции «спецраспределителей» укоренились и в КНДР. Советские корейцы жили в домах, ранее принадлежавших японским чиновникам и офицерам, получали хорошие пайки, пользовались машинами с шоферами, отдыхали на морских курортах и имели доступ ко всему, что считалось роскошью в бедной Северной Корее.

С течением времени большинство советских корейцев утратило связи со своим посольством. Материалы Архива внешней политики РФ показывают, что некоторые из них — Пак Чханъ-ок (первый вице-премьер, член Политбюро), Пак Ый-ван (заместитель премьер-министра), и особенно Пак Киль-ёнъ (заместитель министра иностранных дел) — продолжали поддерживать тесные отношения с посольством и регулярно встречались с советскими дипломатами до середины 1950-х гг., но это было скорее исключением, чем правилом. Когда в середине 1950-х гг. Ким Ир Сен начал выходить из-под советского влияния, посольство продолжало действовать крайне осторожно и избегало использовать советских корейцев для получения информации, не говоря уже о давлении на руководство. По крайней мере никто из участников событий не говорил мне о таких попытках.

До 1948 г. все советские корейцы, формально являвшиеся военнослужащими, в дополнение к своей основной зарплате получали содержание как солдаты и офицеры Советской Армии. После ухода советских частей из Кореи ситуация изменилась. Те советские корейцы, которые решили остаться в КНДР, были обязаны перейти из ВКП(б) в ТПСК, хотя при этом они обычно сохраняли советское гражданство. Около 1950 г. начался и процесс перехода в гражданство КНДР, но к 1956 г. он был далек от завершения, и значительная часть бывших советских корейцев оставалась гражданами СССР[52]. Однако к середине 1950-х гг. срок действия паспортов большинства из них истек, так как они не появлялись в советском консульстве в течение десяти лет[53]. Ситуация резко изменилась после подписания в декабре 1957 г. советско-корейского соглашения по консульским вопросам, которое запрещало двойное гражданство. После этого советские корейцы были поставлены перед выбором: либо принимать гражданство КНДР, либо же оставаться советскими гражданами. При этом Пхеньян недвусмысленно объяснил, что те, кто выбирает советское гражданство, не смогут занимать в КНДР ответственных постов[54].

История «советской группировки» оказалась очень короткой — менее 15 лет. События, приведшие к уничтожению «советской группировки», выходят за рамки настоящей статьи, поэтому имеет смысл ограничиться лишь кратким рассказом о ситуации, сложившейся в КНДР к концу 1950-х гг. Важным поворотным пунктом стал август 1956 г., когда группа недовольных партийных руководителей попыталась сместить Ким Ир Сена с поста лидера партии. Среди диссидентов был и Пак Чханъ-ок, наиболее заметный деятель «советской группировки». Хотя в целом участие советских корейцев в «августовских событиях» было незначительным, после 1959 г. Ким Ир Сен приступил к уничтожению всех потенциально оппозиционных сил в руководстве КНДР. Аресты Пак Чханъ-ока (1957), Пак Ый-вана (1958) стали лишь предзнаменованием более серьезных репрессий, которые начались в 1959-1960 гг.

Советские корейцы стали одним из важнейших объектов репрессий и вскоре оказались перед выбором: покинуть Корею или остаться там с риском быть арестованными. При этом руководство КНДР, как правило, не препятствовало выезду из страны тех, кто изъявил желание вернуться в СССР: целью Ким Ир Сена было не физическое уничтожение «советской группировки», которое бы осложнило и без того не простые отношения с Советским Союзом, а ее политическая ликвидация.

В 1956-1962 гг. большинство советских корейцев покинули КНДР. Многие из тех, кто остался в стране, были репрессированы, и «советская группировка» прекратила свое существование. В 1960-е гг. некоторые советские корейцы все еще продолжали занимать заметные посты в КНДР, но к 1970 г. и эти люди исчезли с политической сцены. Только Панъ Хак-се, «корейскому Берии», удалось выжить и физически, и политически. Он умер в преклонном возрасте в 1992 г. и был с подобающей помпой похоронен в Пхеньяне.

С момента появления в Северной Корее «советской группировки» прошло более полувека. События первых лет существования КНДР давно стали историей, поэтому сегодня мы можем попытаться объективно определить деятельность советских корейцев в Северной Корее в 1945-1960 гг.

Честность этих людей не вызывает сомнений. Они ехали в Корею, чтобы помочь стране своих предков, с верой в то, что социализм в его советско-сталинском варианте — самый лучший, самый передовой общественный строй. Советские корейцы сыграли важную роль в становлении северокорейского государства. Без их усилий были бы невозможны те немалые экономические и культурные успехи, которых КНДР добилась в 1950-1960 гг.

Вместе с тем советские корейцы помогли установиться в северной части Корейского полуострова диктатуре Ким Ир Сена, его режиму «националистического сталинизма». Они много сделали для создания политической полиции и вооруженных сил Северной Кореи, активно занимались пересаживанием на корейскую почву сталинских методов управления страной. История «советской группировки» неотделима от истории «коммунизации» Корейского полуострова. В конце 1940-х гг. советская группа была одним из самых могущественных инструментов этой политики и в качестве такового разделяет ответственность за ее противоречивые последствия.

_____

*Имена собственные в статье приведены в соответствии с транскрипцией А.А. Холодовича. В том случае, если то или иное имя транскрибировалось в советских документах иначе, эта традиционная транскрипция указывается в скобках после первого упоминания данного лица. Также в скобках при первом упоминании указываются и русские имена советских корейцев.

_____

[1] Интервью с Канъ Санъ-хо. Ленинград, 7 марта 1990 г. В 1945-1959 гг. Канъ Санъ-хо, советский учитель, журналист и партийный деятель, работал в КНДР, где был, в частности, директором Высшей партийной школы и заместителем министра внутренних дел.

В беседе с автором Канъ Санъ-хо рассказал о слухах, что отправка этой группы могла быть организована Коминтерном, но по причинам конспирации была представлена как независимая акция. В характеристиках корейских политиков, составленных Центральным комитетом ВКП(б) в 1946 г., говорится: «Хан Бин… В 1926 году во Владивостоке был исключен за фракционную деятельность из ВЛКСМ. Через Маньчжурию прибыл в Корею, организовал «МЛ группу». Около 6 лет провел в заключении. Затем вместе с Цой Чан Иком эмигрировал в Китай». «Кан Дин… В 1927 году за фракционную деятельность был исключен из ВЛКСМ. Вместе с Хан Бином прибыл в Корею. 10 лет был в заключении» (Характеристики на общественно-политических деятелей Северной и Южной Кореи. Послано Т.Ф. Штыковым Суслову, Центральный Комитет // Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории (далее — РЦХИДНИ). Ф. 17. Оп. 128. Д. 61). Если бы Хан Пин и Канъ Чжин все же были посланы в Корею Коминтерном, вероятнее всего это было бы упомянуто в их характеристиках. Хан Пин играл заметную роль среди корейской коммунистической эмиграции в Китае. Впоследствии, в 1 957-1958 гг. во время репрессий против «яньаньской группировки», он фигурировал как один из главных обвиняемых.

[2] То, что Пак Чонъ-э училась в Ворошиловском учительском техникуме, подтверждается документом 1946 г. (Характеристики…). В этом же документе говорится, что Ким Ёнъ-бом был послан в Корею в 1931 г. Настоящая фамилия Пак Чонъ-э — Чхве, традиционно транскрибируется в России как Цой, но известно только ее русское имя Вера (у нее должно было быть и настоящее, не конспиративное, корейское имя).

[3] Интервью с Канъ Санъ-хо. Ленинград, 7 марта 1990 г.

[4] Ким Хак-чжун. Пукхан 50 нён са (50 лет истории Северной Кореи). Сеул, 1995. С. 92. 99.

[5] Биографические данные о Пак Чжонъ-э (Пак Ден Ай) см.: Пукхан инмёнъ сачжон (Биографический словарь Северной Кореи). Сеул. 1990. С. 175-176; Suh Dae-sook. Korean Communism 1945-1980; A Reference Guide lo the Political System. Honolulu, 1980.

[6] Интервью с Ю Сонъ-чхолем. Ташкент, 18 и 29 января 1991 г.

[7] Интервью с Пак Ир Саном (сын Пак Чханъ-ока). Санкт-Петербург, 4 февраля 2001.

[8] О роли Чо Ки-чхона в северокорейских литературных кругах см. интересное исследование Брайана Майерса: Brian Myers. Han Sol-ya and North Korean Literature: The Failure of Socialist Realism in the DPRK. Ithaca, 1994. P. 40, 50-51.

[9] Интервью с Н.Г. Лебедевым. Москва, 13 ноября 1989 г. Н.Г. Лебедев — советский генерал, в 1945 г. член Военного совета 25-й армии, позже возглавлял Советскую гражданскую администрацию в Северной Корее.

[10] В наши дни много материалов посвящено деятельности этой группы. См., например: Lim Un. The Founding of a Dynasty in North Korea. Tokyo, 1982. P. 143-144; Мирок Чосон минчжучжуы инмин конъхвагук (История КНДР в рассекреченных документах). Сеул, 1992. С. 178-181.

[11] Lim Un. Op. c it. P. 144.

[12] Ibid. P. 143-144.

[13] Материалы находятся в РЦХИДНИ (Ф. 17. On. 128. Д. 988. Л. 1А1).

[14] Мирок Чосон… С. 178; интервью с Канъ Санъ-хо. Ленинград. 31 октября 1990 г.

[15] Докладная записка Суслову, секретарю Центрального комитета ВКП(б) // РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 55. Л.

[16] Одно такое письмо Ким Ир Сена было послано в советское Министерство иностранных дел, откуда его переслали в ЦК ВКП(б). См.: Копия письма Ким Ир Сена генералу Романенко // РЦХИДНИ, Ф. 17. Оп. 128. Д. 205, Л. 5.

[17] Интервью с Канъ Санъ-хо. Ленинград, 30 ноября 1990 г.

[18] Решения советского Политбюро по вопросам, связанным с Кореей. Решение Политбюро от 11 декабря 1946 г. (копия документа находится в коллекции автора).

[19] Интервью с Пак Пёнъ-юлем. Москва, 25 января 1990 г.

[20] Решение советского Политбюро по вопросам, связанным с Кореей. Решение Политбюро от 2 марта 1 948 г. (копия документа находится в коллекции автора).

[21] Например, такое разрешение было выдано жене и двум детям Ли Санъ-нама 6 апреля 1948 г. (РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 1143. Л. 167), жене и трем детям Ким Сынъ-хва, жене и трем детям Афанасия Огая 7 мая 1948 г. (Там же. Л. 168).

[22] Интервью с Пак Пёнъ-юлем. Москва, 25 января 1990 г.

[23] Докладная записка П. Струнникова (зав. Отделом кадров ЦК) А.А. Кузнецову (секретарь ЦК ВКП(б)). 26 ноября 1947 г. // РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 127. Д. 1482. Л. 152.

[24] Интервью с Канъ Санъ-хо. Ленинград, 30 ноября 1990 г.

[25] Lin Un. Op. cit. P. 1 46.

[26] Решения советского Политбюро по вопросам, связанным с Кореей. Решение Политбюро от 16 мая 1951 г. (копия документа находится в коллекции автора).

[27] В.В. Ковыженко — начальник 7-го отдела Политотдела 25-й армии. Письмо В.В. Ковыженко Л.С. Баранову, Центральный комитет ВКП(б), 20 апреля 1948 г. (копия документа находится в коллекции автора).

[28] К «делу Пака» имеют отношение несколько документов: Докладная записка секретаря ЦК ВКП(б) А.А. Кузнецову, 22 июня 1948 г. ; докладная записка Л. С. Баранову, 1 4 апреля 1948 г. и рукописные пометки последнего (РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 1143. Л. 170-171).

[29] Чхве Пхё-док напрямую обвинил Ким Ир Сена в гибели Хо Ка-и (А.И. Хегай), после чего по настоянию советского посольства выехал из страны. Ким Чхан также воспринял гибель Хо Ка-и как знак надвигающихся изменений и счел за благо вернуться в СССР, где, кстати, в отличие от большинства «возвращенцев» сделал неплохую карьеру в банковской сфере. См.: Интервью с Людмилой Цой (дочь Чхве Пхё — дока). Москва, 26 января 1990; Интервью с Ким Чханом. Ташкент, 15 января 1991. Обвинения Чхве Пхё — дока упомянуты в: Официальный дневник С.П. Суздалева, поверенного в делах. Запись от 2 июля 1 953 г. // Архив внешней политики Российской Федерации (далее — АВПРФ). Ф. 0102. Оп. 9. Д. 9. Папка 44.

[30] Этот разговор Ким Чэ-ука с Ким Ир Сеном состоялся 25 мая, а две недели спустя сам Ким Чэ-ук рассказал о нем советским дипломатам. Беседа С.Н. Филатова, советника советского посольства в КНДР с Kim Chae-uk, заместителем министра сельского хозяйства КНДР, 9 июля 1956 г. // АВПРФ. Ф. 0102. Оп. 12. Д. 6. Папка 68.

[31] Докладная записка М.А. Суслову, секретарю ЦК ВКП(б). 7 Марта 1949//РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 128. Д.618.Л.41.

[32] Официальный дневник Н.М. Шестерикова (советника советского посольства). Запись от 18 сентября 1956 г. // АВПРФ. Ф. 0102. Оп. 12. Д. 6. Папка 68.

[33] Интервью с Ли Дмитрием Янбаровичем. Москва, 2 февраля 2001.

[34] Интервью с Майей Хегай. Ташкент, 15 января 1991; Интервью с Лирой Хегай. Ташкент, 26 января 1991.

[35] Подробную биографию Хо Ка-и см.: Ланьков А Н. Северная Корея: вчера и сегодня. М., 1995.

[36] Интервью с Пак Ир Саном (сын Пак Чханъ-ока). Санкт-Петербург, 4 февраля 2001.

[37] Официальный дневник С.П. Суздалева…

[38] Пукхан хёндэ са (Новейшая история Северной Кореи). Т. 1. Сеул, 1989. С. 114-116.

[39] Там же. С. 29.

[40] Список Политбюро (Постоянного Комитета ЦК ТПСК) см.: Suh Dae-sook. Op. cit. P. 318-319.

[41] Интервью с Людмилой Цой (дочерью Чхве Пхё-дока). Москва, 26 января 1990.

[42] О «докорейском» прошлом Панъ Хак-се известно мало. Канъ Санъ-хо упомянул, что до прибытия в Корею Панъ Хак-се был работником прокуратуры в Кзыл-Орде. Время его прибытия в Корею неизвестно, так как в советских документах 1940-х гг. все корейцы именуются русскими именами (в те времена советские корейцы в своем большинстве имели и русское, и корейское имя). Идентификация того или иного деятеля превращается, таким образом, в довольно сложную задачу. Если осуществленная на основе косвенных признаков предположительная индентификация Панъ Хак-се как Николая Игнатьевича Пана верна, то он был отправлен в Северную Корею решением Политбюро от 10 сентября 1946 г.

[43] С 1948 г. Панъ Хак-се был заместителем министра внутренних дел, курировавшим вопросы безопасности, с марта 1951 г. он стал министром общественной безопасности (после выделения министерства общественной безопасности из состава МВД), а с декабря 1952 г. — министром внутренних дел (после вторичного слияния министерств). См.: Пукхан инмёнъ сачжон. С. 186.

[44] Запись беседы Ю.И. Огнева и Нам Сон Ена, 19 июня 1957 г. АВПРФ. Ф. 0102. Оп. 13. Д. 6. Папка 72.

[45] Интервью с Ли Дмитрием Янбаровичем. Москва, 16 января 2001; 2 февраля 2001.

[46] Список советских граждан, находящихся на корейской службе и представленных к награждению корейскими орденами // РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1090.

[47] Интервью с Л.И. Пак (дочерью Пак Чханъ-сика). Ташкент, 20 января 1991.

[48] Интервью с Майей Хегай.

[49] Интервью с Нелли Андреевной Пак (дочерью Пак Вон Гу). Москва, 30 января 2001 года.

[50] Об этом единодушно говорят дети советских корейцев: Интервью с Ли Дмитрием Янбаровичем; Интервью с Эллой Павловной Ким. Москва, 13 января 2001 ; Интервью с Ким Мир Я. Ташкент, 27 января 1991.

[51] Там же.

[52] Следует заметить, что в конце 1940-х гг. многие из высокопоставленных руководителей «народных демократий» имели советское гражданство (как правило, полученное в годы эмиграции).

[53] Интервью с В.В. Ковыженко. Москва, 23 января 1 990.

[54] Запись беседы В.И. Пелишенко и Нам Ира, 14 февраля 1959 г. // АВПРФ. Ф. 0541. Оп. 15. Д. 8. Папка 81.

***

Источник: РАУК — Ланьков А.Н. Возникновение и деятельность «Советской группировки» в КНДР (1945-1960)

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.