Юрий Хван. Экзистенциальность в романе Анатолия Кима «Белка», или поиск третьего измерения

Pictures58

Юрий Хван,
драматург, кандидат исторических наук (Москва)

Очевидно, что  заявленная нами тема требует прежде всего  определиться с  вопросом, что  такое экзистенциализм.

Экзистенциализм (от латинского existentia — существование) возникло в мировой философии в конце ХIХ- начале XX в.    Родоначальником экзистенциализма ( уточним, его религиозной разновидности) считается выдающийся датский философ Серен Кьеркегор (1813 — 1856). Во  взглядах Кьеркегора, а также его последователей –  среди них М. Хайдеггер, К. Ясперс, Ж.-П. Сартр и А. Камю (последние двое — приверженцы атеистического экзистенциализма) – отразилась  реакция интеллигенции на неустойчивость и трагизм жизни в конце Х1Х и начале ХХ века, когда в преддверии 1-й мировой войны для  нее стала очевидна  незащищенность человека от социальных бурь и потрясений,  возрастание отчуждения между людьми.   В связи с этим основатели  экзистенциализма стремились отыскать новые пути реализации человеческой свободы, способы преодоления страха и одиночества и взывали к ответственности каждого человека, живущего в обществе, требуя уважения к правам и достоинству личности.

В Википедии дается  такая характеристика экзистенциализма:

«Экзистенциали́зм — особое направление в философии XX века, акцентирующее своё внимание на уникальности бытия человека, провозглашающее его иррациональным.

Экзистенциализм  отличается…прежде всего, идеей преодоления (а не раскрытия) человеком собственной сущности и большим акцентом на глубине эмоциональной природы.

В чистом виде экзистенциализм, отмечается в справочной информации, как строго философское направление никогда не существовал. Это связано с противоречивостью  самого содержания «экзистенции», так как она по определению индивидуальна и неповторима, означает переживания отдельно взятого индивида, не похожего ни на кого.

Именно поэтому   мыслители, причисляемые критиками к экзистенциализму, являются  его представителями   с той или иной степенью условности. Единственным, кто чётко выражал свою принадлежность к этому направлению, был Жан-Поль Сартр. Его позиция была обозначена в  достаточно широко известном докладе «Экзистенциализм — это гуманизм», где он  предпринял попытку обобщить экзистенциальные  устремления отдельных мыслителей начала XX века.

В большей степени приближает нас к пониманию, что  есть экзистенциализм, замечание  психолога  и психотерапевта  Р. Мэя « Экзистенциализм  — это  скорее культурное движение, запечатлевающее глубокое эмоциональное и духовное измерение современного западного человека, изображающее психологическую ситуацию, в которой он находится, выражение уникальных психологических трудностей, с которыми он сталкивается».

Исходя из этого понимания  сущности экзистенциализма, в русской дореволюционной литературе  его предтечами  признаются, прежде всего, Ф.М.Достоевский и Л.Н.Толстой.

Российский литературный критик О,М. Ноговицын в своей работе «Поэтика русской прозы: метафизическое исследование (СПб, 1994)  отмечает, что  в отличие от  традиционной, описательной поэтики, Ф.М.  Достоевский оставляет свои персонажи  в некотором смысле свободным в своих отношениях с текстом.   Отсюда вся парадоксальность, противоречивость и непоследовательность персонажей  Достоевского. Если в традиционной поэтике персонаж остаётся всегда во власти сюжетных построений  автора, всегда захвачен происходящими с ними  событиями  и  остаётся всецело описательным, всецело включённым в текст, всецело понятным, подчинённым причинам и следствиям, движению повествования, то в  поэтике  Достоевского мы впервые в русской литературе сталкиваемся с персонажами, которые пытаются сопротивляться текстуальным стихиям, своей подвластности тексту, как бы пытаясь его «переписать».

Отметим, что и у Л.Н.Толстого  достаточно сильны мотивы экзистенциальности, поскольку в его произведениях  очень часто имеет место не  описание персонажей  в многообразных ситуациях и положениях, а сопереживание  их внутреннему миру, внутренней  трагедии, которое весьма часто  ведет к  своевольному нежеланию героев принять правила  самого автора, правила окружающего мира. Не случайно  Л.Н.Толстой шутливо замечал, что его герои вырываются из-под его воли и  ведут себя  так, как им заблагорассудится.

Однако, пришедшая на смену   советская литература, за редкими исключениями, пошла по другому пути. Это было обусловлено, прежде всего, задачами, которые  поставили перед искусством  победившие  в  Октябре  русские  большевики: воспитывать население в духе преданности идеям революции и строительства коммунизма.

Главным методом решения этой задачи  стал   социалистический реализм.

Исходя из темы моего доклада, а также учитывая, что в нашей аудитории, тем более, среди наших коллег из Республики Корея, вряд ли  имеет место  достаточно глубокое представление, что же представляет собой метод социалистического реализма, мне кажется важным  вкратце остановиться  на его  особенностях.

На 1-м съезде советских писателей в 1934 году в  своем докладе  Максим Горький  так формулировал  метод социалистического реализма:

 «Социалистический реализм утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого — непрерывное развитие ценнейших индивидуальных способностей человека ради победы его над силами природы, ради его здоровья и долголетия, ради великого счастья жить на земле, которую он, сообразно непрерывному росту его потребностей, хочет обрабатывать всю, как прекрасное жилище человечества, объединенного в одну семью».

Впоследствии в Уставе Союза  советских писателей  формулировка социалистического реализма была отточена следующим образом:  «Социалистический реализм, являясь основным методом советской художественной литературы и литературной критики, требует от художника правдивого, исторически-конкретного изображения действительности в её революционном развитии. Причём правдивость и историческая конкретность художественного изображения действительности должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания в духе социализма».

  А вот так были сформулированы  основополагающие  принципы социалистического реализма:

— Народность. Под этим подразумевалась как понятность литературы для простого народа, так и использование народных речевых оборотов и пословиц.

— Идейность. Показать мирный быт народа, поиск путей к новой, лучшей жизни, героические поступки с целью достижения счастливой жизни для всех людей.

— Конкретность. В изображении действительности показать процесс исторического развития, который в свою очередь должен соответствовать материалистическому пониманию истории (в процессе изменения условий своего бытия люди меняют и свое сознание, отношение к окружающей действительности).

В соответствии с этими установками  ратный и производственный  труд на благо нового общества, человек-воин, человек  труда были объявлены основным содержанием и основными героями советской литературы.

В ее истории  есть немало высоких образцов, в основе которых лежал метод социалистического реализма. Это, в первую очередь,   произведения, освещавшие полные драматизма  страницы становления Советской власти. Среди них, в первую очередь, «Тихий Дон», Михаила Шолохова,  «Как закалялась сталь» Николая Островского, «Разгром» А. Фадеева,  «Конармия»  Исаака Бабеля, «Хождение по мукам» А.Толстого, стихи и поэмы Владимира Маяковского. В   сокровищницу советской литературы в 50-70-е годы   вошли  произведения  о  Великой Отечественной войне. Среди них выделяются, прежде всего, романы, повести и рассказы  Константина Симонова, Василя Быкова, Юрия Бондарева, Бориса Васильева, стихи и поэмы А.Твардовского и др.

Вместе с тем,  в советские годы подвергались остракизму    произведения, авторы  которых сосредотачивали  свое внимание не на  героике трудовых и военных   будней, а на критическом их  осмыслении («Мастер и Маргарита» М. Булгакова, рассказы М. Зощенко,  романы и повести А. Платонова), или же углублялись в  поэтику внутренних переживаний и личных  чувств (стихи и поэмы  А. Ахматовой,  Б. Пастернака, М. Цветаевой),-  и, таким образом,  не  соответствовали вышеуказанным  критериям социалистического реализма.

И все-таки,  по мере  вступления СССР в мирную жизнь,  в  70-80 е годы прошлого столетия,   в литературной палитре начинают появляться  произведения, в которых   экзистенциальность, то есть, углубленность во внутренний мир человека  становится все более явственной.

С чем же  это было связано?

Как уже отмечалось выше,  на Западе  возникновение экзистенциализма как особого течения в философии и литературе  явилось реакцией  интеллигенции    на неустойчивость и трагизм жизни в конце Х1Х и начале ХХ века, когда в преддверии 1-й мировой войны для  нее стали очевидна  незащищенность человека от социальных бурь и потрясений,  возрастание отчуждения между людьми.

Что касается  СССР, то позволю себе высказать мнение, что  появление  экзистенциальных тенденций  в литературной практике СССР  в 80-е годы также имело под собой  глубокие  социально-политические и  экономические  основания.

Во-первых, именно в 70-80-е годы  прошлого века   в СССР    изменилась демографическая  ситуация:   по сравнению с предыдущими периодами городское население  стало большинством.  И, в соответствии с этим,  основным персонажем  в литературе, кино, театре  стал,  главным образом, городской житель,  как правило,  представитель умственного труда:  инженер, врач, ученый, художник.  Они  жили уже  иными заботами и проблемами, нежели их отцы и деды.  И, соответственно, в литературу хлынула  мирная жизнь советских людей — во всех ее проявлениях и рефлексиях .

Во-вторых,  в этот период  начинает  происходить  эрозия советской идеологии и практики. Тому способствовали   разнообразные факторы как внутреннего, так и  международного характера.

Среди внутренних  факторов, определивших первоначальный надлом веры в  советские идеалы, стало, на мой взгляд,   разоблачение на  ХХ съезде КПСС  культа личности Сталина.    Оно получило отражение  в немногих  разрешенных    художественных   произведениях периода так называемой оттепели ( авторами их были, в частности,  А. Солженицын,  Варлам  Шаламов), а также в документальных свидетельствах тех, кто подвергся сталинским репрессиям ( Борис Дьяков, «Повесть о пережитом»). Однако и этого было достаточно, чтобы  общество начало догадываться  о  тщательно скрываемой  правде .

В — третьих, серьезно подкосил веру в  безусловную  справедливость советского строя  ввод советских войск в  Чехословакию в 1968 году. Этот  шаг сопровождался массированной пропагандой, а также репрессиями  против несогласных. Именно с этого времени   диссидентство становится   характерным признаком умонастроений   определенной  части творческой интеллигенции в СССР.

В — четвертых, в 70-80-е годы  становится очевидной неэффективность советской экономики. Несмотря на провозглашенный курс  на повышение материального и культурного благосостояния советских людей,   характерным признаком советского образа жизни  становятся дефицит товаров народного потребления,  очереди в магазинах.  Попытки осуществить экономические реформы – введение начал хозрасчета —  оканчиваются их сворачиванием, так как КПСС увидела в них угрозу своему монопольному положению. Именно в этот период предпринимаются попытки частичной реставрации и обеления Сталина.

В — пятых, в эти годы в элитном слое  начинают нарастать такие явления, как кумовство, протекционизм, взяточничество, означающие серьезный отход от  официально утвержденных принципов социальной  справедливости.

Все эти  факторы в известной  мере   стали вызывать  мировоззренческий   кризис в советском обществе, ибо стала разрушаться вера в социализм как самый справедливый строй.

Выход из этого кризиса  творческая  интеллигенция  пыталась найти в новых темах, новых формах художественного самовыражения,  а также критическом осмыслении опыта социалистических преобразований.  Однако эти попытки грубо пресекались КПСС,о чем свидетельствовали памятный  разгон Хрущевым  выставки художников-авангардистов  в Москве,   разнос с  площадной бранью в адрес молодых  поэтов  А.Вознесенского, Е.Евтушенко, устроенный высшими руководителями страны  на совещании по вопросам  искусства, резкое  ужесточение  цензуры.

В результате, в духовной сфере  в СССР стала возникать ситуация, сходная с той, которую описывал  Ж.П.Сартр:  в   абсурдном, пустом мире, где нет «бога», нет и идеалов, остается одно — экзистенция, судьба-призвание, которой человек стоически и беспрекословно подчиняется. Человек обречен на абсолютное одиночество, его существование никто не разделит. В связи с этим в центре внимания должно находиться  не общество, а индивидуальное сознание; именно оно достойно исследования  на уровне «жизни в себе» с предельной тщательностью.

Создав  роман «Белка»,  А.Ким  стал одним из первых писателей в СССР, кто наиболее полно  и последовательно воплотил это мироощущение  тогдашней советской интеллигенции,- и  завоевал  читательское признание, причем, не только в Советском Союзе, но и далеко за его пределами (о чем свидетельствуют переводы его произведений более чем в 50 странах мира) .

Чем  же так притягателен  оказался  А.Ким  для  интеллигентной читающей публики в СССР, а затем и  за рубежом ?

Попробую высказать свои соображения.

Во-первых, творчество А.Кима фантасмагорично. В нем причудливо, но в то же время органично  предстает  все то, что подразумевает само это понятие: нагромождение  образов, видений, фантазий; хаос, сумбур, гротеск.  Ярким подтверждением этих утверждений является, прежде всего, роман  «Белка», в котором  А.Ким завораживает читателя своим  безудержным и  мощным  воображением,  парадоксальными  переплетениями видений, чувств, откровений, но также и безусловным юмором.

Разве не  фантасмагорична, например, такая картинка из «Белки», в которой А.Ким рассказывает о перерождении дельфина:

 «Я прошел к Берсеневской и там, где был спуск к воде, к причалам речного трамвая, снова увидел  своего  приятеля  и  смог  подойти  к  нему  вплотную.  Он  выглядел испуганным  и  растерянным.   «Что  случилось?»  —  снова   спросил  я. Высунувшись из  воды, он  протянул мне  что-то, завернутое в мокрую  бумагу. «На, возьми  деньги, — торопливо произнес он, — и сбегай купи  мне какие-нибудь  брюки  пятьдесят   второго   размера».   —  «Зачем   тебе понадобились брюки (мы давно перешли  от  английских условностей на  простое московское «ты»)?» — спросил  я  и  с  недоумением посмотрел  на мокрый пакет с деньгами. «Не могу вылезти из воды, у меня выросли ноги», — был ответ.  «Как  так?  Ноги?!» —  «Да, ноги».  — «Как  же  это  могло случиться?» —  «Не знаю, — сказал он подавленно,  — вероятнее всего,  оттого,  что  я  влюбился».   —  «В   кого?!»  —  «В  Таню Поломарчук», — последовал ответ.  «Ну и что?» — недоумевал  я.  «А вот  то…  и  ноги  выросли».  — «И,  — начал  я,  вдруг озаряясь внезапной  догадкой, но  еще не  в силах поверить себе, — и… что же?»

— «Да», — произнес он стыдливым шепотом.

Тут меня  разорвало на тысячи кусочков,  я хохотал, бегая по плоту, как сумасшедший, прыгал, кувыркался через голову, свистал,  верещал и все не мог успокоиться.  Наконец  я  успокоился и,  склонившись  над понурым дельфином, произнес сакраментальное:  «И  ты, Брут…» Но сразу же  осекся, увидев, что бедняга стоит в воде и плачет, роняя крупные, как орехи, слезы на свою белую грудь. «Ну полно, полно, дружок, плакать-то зачем? — стал я успокаивать дельфина.  — Сейчас пойду и куплю тебе штаны».  —  «Иди, голубчик,— всхлипывая, отвечал он, — спасибо… и ремень купи, и ботинки… Я  ведь  думал,  —  продолжал  он  сквозь  рыдания, —  что вернусь когда-нибудь  в  море. А  теперь…»  — «Не  стоит огорчаться, дельфин,— сказал я.  —  Не ты первый, не ты и последний. Все мы собирались когда-нибудь вернуться в море или в лес, а вместо этого  покупаем себе штаны с ремнем или с подтяжками…»

Я не могу себе отказать в удовольствии привести в качестве примера еще одну  я  фантасмагоричную и полную юмора   выдумку писателя:

 «Я  ждал  ответа  на  свой  вопрос,  однако  человек,  столь похожий  на недозрелого гнома, ответом меня не удостоил. Он  полуотвернулся от меня,  то есть стал ко мне  боком,  и  глубоко  запустил руку в  карман штанов.  Мешок кармана  был, очевидно, столь велик, что бородачу пришлось даже наклониться, а свободной рукою ухватить штанину где-то возле колен и подтянуть ее кверху, помогая ищущей руке встречным движением карманного дна.  Наконец  он нашарил то,  что  искал,  выпрямился —  и вынул  из  недр  штанов  обыкновенный жестяной будильник. Стоя  в двух шагах  от исследователя космических икон, я отчетливо слышал, как машинообразно  стучит  заведенный  будильник; время он показывал без  двадцати четыре. Человек по-прежнему ничего не  говорил мне и даже не  смотрел  в мою сторону. Он вдруг снова  нагнулся  и сунул будильник между  ног и зажал его в паху, там  и стучали теперь часы, громко отсчитывая проходящие мгновенья. Он, то есть мой исследователь, покосился на меня, и на лице его промелькнуло что-то вроде торжествующей  усмешки; стоял он, странно растопырив  и  чуть  отведя  назад руки,  в позе  ныряльщика,  собирающегося прыгнуть  головою  в  воду.  И  вдруг  с  визгом  загремел  туго  заведенный будильник: — и в ту же секунду моего бородача не стало. Не в переносном смысле, а буквально — он исчез словно невидимка»

Второе, что завораживает во всем творчестве А.Кима и, конечно же, в романе «Белка», — это его  удивительная  живописность, особая, можно сказать,  ажурная  вязь  слов, которыми писатель  обрамляет любого персонажа или  явление, которые попадали   в поле его избирательного  зрения:

«Мне приходилось, как и всем студентам училища, часто  выезжать на этюды в среднерусские края, и я видел старые избы, цвет бревенчатых срубов которых от  времени становится таким же, как древние камни, как хмурое осеннее небо, тяжкое от бремени дождевых  вод…  Я видел серые заборы из  горбыля, сараи, глиняные дороги, протоптанные среди поникшей травы, крытые соломой или щепою гумна —  Русь  деревянную, давно отмирающую и  все еще живую, тягучую и бескрайнюю.  Серые  фигурки  старух, мужиков в телогрейках… Весенние талые воды на  болотах,  нагие  леса  глубокого  ноября. Подобно тому,  как  старая рабочая  одежда  ветшает и,  выцветая, становится  невнятно  серой,  колорит трудовой страны серых  земель  выражен  был нежными и тоскливыми  вариациями монохромной гаммы.  Отсюда  и  особенный,  излюбленный  настрой  в  пейзажах Саврасова, Серова, Левитана — все  эти «пасмурные», «хмурые»  и «серые» дни, осенние и зимние леса… Как никто,  русские живописцы прочувствовали и воспели красоту  пепельного сияния ненастного неба. Чтобы возлюбить подобную живопись или создавать ее, необходимо быть смиренным и терпеливым,  скромным и одновременно мощным — обладать даром простоты при сложнейшем и тонком душевном устройстве».

Подобными  примерами  художественного слова   изобилует весь роман Белка. Но вернемся к основной теме нашего доклада – экзистенциальности А. Кима в  романе  «Белка».

Очевидно, что  практически все его персонажи   как бы внестистемны (даже  корейская национальность основного персонажа упоминается как бы походя,  всего пару раз), находятся  вне социально-политических реалий – и  этот чисто экзистенциальный  прием открывает  писателю  возможность  открывать  космос человеческой личности, не отвлекаясь на социальные или политические условия.

В этом А.Ким солидаризуется с Ж-П. Сартром,  который в своей работе «Экзистенциализм – это гуманизм» писал: «… Наш исходный пункт — это субъективность индивида, он обусловлен и причинами чисто философского порядка. …Мы хотим иметь учение, основывающееся на истине, а не на ряде прекрасных теорий, которые обнадёживают, не имея под собой реального основания. В исходной точке не может быть никакой другой истины, кроме: «Я мыслю, следовательно, существую». Это абсолютная истина сознания, постигающего самое себя».

Как очевидно, роман «Белка» в значительной мере опирается на  собственные ощущения автора, которые он пережил в ту пору, когда приехал из провинции на учебу в Москву. Это подтверждается, например,  потрясенным  впечатлением провинциала  — Мити Акутина, одного из персонажей романа «Белка»:

— «Московская  толпа  —  это  особая  стихия,  похожая  на воздушную  бурю  или  штормовое  море,  и  тревога  от  ее  мощного  рева  и одиночество охватывают новоприбывшего с такой же  силой и неодолимостью, как и  перед лицом набегающего урагана.  О,  какие  только безвестные  ужасы  не мерещатся  провинциальной  душе  при звуках шаркающих  о камень сотен  тысяч человеческих  подошв,  сколь  невыносим  для  чуткого  слуха,  привычного  к пустотам  тишины  полей, одновременный лай и кашель,  вылетающий из  горячих глоток множества моторов.  Красные трамваи  с  труженическим рычаньем  тащат сквозь толпы легковых машин  свою надоевшую ношу, с треском  искрят  на ходу дугами  и  тяжко постукивают стальными стопами по  железным тропинкам. Когда гудит  в полдень Москва, кипя родниками неисчислимых своих площадей,  сливая потоки жизненных струй в  русла улиц, в  тоннели подземки или впитывая людей каменной   губкой   многоячеистых   зданий, —  всевластный   демиург технического созидания  встает над городом  и расправляет  свои перепончатые крылья.  Мы  влились  капельками  надежды в клокочущий котел Москвы  и  вмиг отдали   свою  жизнь  кипению   загадочного  варева».

Можно предположить, что именно в этом клокочущем котле, в огромном мегаполисе, будучи  один – одинешенек, далеко-далеко от своих родных,  от привычных провинциальных параметров  предыдущей  жизни,  явно находясь в состоянии просветляющей фрустрации Анатолий Ким  впервые  сам задался, а затем  передал своему персонажу собственные размышления:

«Hо что  это такое —  «я»?  Кто,  собственно,  так бyйно  и  гоpько пpотестyет? Кто столь неистово и  окончательно отвеpгает самy закономеpность смеpти?  «Это я…» Маленькое, yпоpное, такое несговоpчивое… ».

В  романе «Белка»   на читателя, подобно  океану  накатывают все новые и новые волны  авторских  откровений, фантасмагорических придумок,   умозаключений и  подчас парадоксальных выводов, — и за всем этим открывается глубокая боль и  тревога писателя  за человека.

Что же его тревожит?  С чем он столкнулся, что обнаружил, что потрясло его   в  пору  студенческой  молодости? Очевидно, вот это:

— « … Это было  сyщество, имевшее  всего  два измеpения… Я ведь помнил, каким было  y него лицо — иметь сpеди обычных  тpехмеpных сyществ столь чyдесное пpеимyщество,  такое,  как  способность  становиться  невидимым  и пpебывать  в той адской  пyстоте,  котоpyю  выдавали  его глаза… это ли не стpашно?  Ведь  в действиях своих он  сможет  обpести могyщество… Чемy оно тогда бyдет слyжить? И я хочy исследовать пpичины подобного феномена».

А какие, собственно, три измерения человека А.Ким имеет в виду? В романе «Белка» он не говорит о них, оставляя читателю возможность самому поразмыслить над этим вопросом.

Попробуем догадаться: по всей вероятности,  говоря о плоском человеке, обладающем лишь двумя измерениями и, в силу этого,  способностью  скрываться из глаз при том или ином повороте своего тела (выделено мною – Юрий Хван), писатель все же  имеет в виду   вовсе  не физические  параметры, такие, как    высота и   ширина , а аллегорически ставит вопрос о плоскости человека в морально-нравственном и духовном плане. Эта догадка подтверждается тезисом А.Кима о том, что должно быть    третье человеческое  измерение!

В чем же оно состоит?

Прямого ответа на этот вопрос писатель в романе «Белка»  не дает – нам предстоит  извлечь его из   недолгой жизни  четырех  студентов художественного училища :  Георгия Азнауряна,  Дмитрия   Акутина , Иннокентия  Лупетина и  альтер-эго самого автора,  персонифицированного  под окончанием имени …ИЙ .

О чем же свидетельствует их история? Не о том ли, во-первых, о чем говорил Ж.П. Сартр:    «Человек свободен в том смысле, что он сам «проектирует», создает себя, выбирает себя, не определяясь ничем, кроме собственной субъективности, сущность которой – в полной независимости от чего бы то ни было».

Художественное училище как альма-матер  в романе «Белка  возникает, конечно же,   не случайно: совершенно очевидно, что в своих размышлениях автор как бы отталкивается  от автобиографических страниц собственной жизни, когда, как очевидно,  начался  процесс «самопроектирования»  А.Кима как  художника, вначале, у мольберта, а затем как писателя — за письменным столом.

Но, все-таки, главное, что определило, как мне кажется, выбор художественного училища как основной арены  действия романа,  и студентов – художников как главных персонажей, — это  та самая экзистенциальная свобода «проектирования», выбора и  создания самого себя, которая прежде всего важна для А.Кима в реализации своего художественного замысла.

 «Не мешайте мне летать — я лечу,  лечу над синей водою озера! Дует ветер,  он меня  сносит к дальнему берегу, на лету клонит,  опрокидывая вниз головою,  и  я  вижу  близко, возле самого лица,  небольшие  волны,  частые, разрываемые на пенистые клочки и такие сочно-синие, что, кажется, выпачкаешь руку, если окунешь ее в воду; ветер подбрасывает меня, вновь переворачивает, и  я  теперь вижу одно  лишь  небо да сосны,  вершины  которых запутались  в ослепительной  вате  пушистых  облаков. И  мне не надо  рисовать эти  сосны, облака и волны.  Я могу просто протянуть вперед  руку и пальцем обозначить в небе контур  сосны. Или взять  соломинку потоньше и нарисовать прямо на воде все  извилины и  паутинные пряди  солнца внутри  волны».

Однако не сама по себе свобода человека  является предметом внимания писателя, а ее реализация, ее направленность на сотворение своего собственного проекта персонажами романа. Очевидно, при этом, что  в своих размышлениях А. Ким совершенно солидарен с основателями экзистенциализма, которые  считали свободу  тяжелым бременем, которое должен нести человек, если  он личность. Он может отказаться от своей свободы, перестать быть самим собой, стать «как все», но только ценой отказа от себя как личности. Об этом, собственно – роман «Белка».

 «… Hас было четвеpо, дpyзей, — никого не осталось на земле; так неyжели смеpть сильнее того вдохновения, котоpое вело нас по жизни? Hо смеpть всего лишь факт, событие, а не вечная остановка и не пpекpащение  всех  событий — смеpть  y  каждого из нас была, нy и слава богy, а МЫ полетим  дальше. И с непpеложной истиной, к котоpой обязывает нас обpетенное бессмеpтие, а веpнее — посмеpтное  наше многоголосие, каждый из  нашей четвеpки поведает о своей боpьбе и гибели  с надлежащим  эпическим покоем».

Для  осуществления  своего  творческого  замысла,  Анатолий Ким изобретает  сугубо экзистенциалистский  художественный прием,  который дает ему возможность  максимально приблизиться  к достижению задачи, о которой писал  Ж.-П. Сартр в своей работе «Экзистенциализм – это гуманизм»:

«Чтобы получить какую-либо истину о себе, я должен пройти через другого. Другой необходим для моего существования, так же, впрочем, как и для моего самопознания. При этих условиях обнаружение моего внутреннего мира открывает мне в то же время и другого, как стоящую передо мной свободу, которая мыслит и желает «за» или «против» меня. Таким образом, открывается целый мир, который мы называем интерсубъективностью. В этом мире человек и решает, чем является он, и чем являются другие».

Как бы отталкиваясь от этого  постулата Ж.-П. Сартра   А.Ким находит способ – чтобы пройти через другого: он    вводит в ткань   своего романа   БЕЛКУ, которая, во-первых, обладает   свойствами  превращения, во- вторых — перевоплощения:

« Пpошy вас запомнить и впpедьpазличать две вещи,  о котоpых я сейчас pасскажy  вам.  Речь идет о пpевpащенияхи  пеpевоплощениях.  Я  могy мгновенно пpевpащаться  в белкy и, обpатно, пpинимать  человеческий  облик в минyты особенные,  отмеченные каким-нибyдь сильным возбyждением или испyгом. Иногда бывает, что  я подхожy к pаздвинyтым двеpям вагона в метpо человеком, а вскакиваю в вагон — когда двеpи пpиходят в движение, чтобы закpыться, — стpемительной белкой, быстpенько втягиваю  за собою хвост,  чтобы его не  пpищемило,  и снова  мгновенно  обоpачиваюсь  человеком.  В  большинстве слyчаев на  это  никто  не обpащает  внимания, но бывает,  что  какая-нибyдь чопоpного  вида стаpyшка посматpивает на меня весьма  неодобpительно… Это пpимеp касательно моих пpевpащений. Пеpевоплощения же пpоисходят y меня пpи неизменности  телесной сyщности — пpосто моя дyша вселяется  в  того или иного человека, и не только  в человека, но  даже  в бабочкy  или пчелy — и это пpоисходит  не по моей воле и  в  момент,  совеpшенно  не  пpедвидимый мною. Полагаю, что в  данном слyчае  имеет место какой-то  особенный  даp,  pедкая  способность,  котоpою наделила  меня пpиpода. Этих пеpевоплощений y меня может быть  сотни за однy минyтy, и я поpой изнемогаю, побывав за  вpемя, что  стою на кpаю тpотyаpа, дожидаясь зеленого светофоpа, то каким-то клеpком из Сингапypа, y котоpого в каpмане pазвалился отсыpевший бyмажный пакет с  завтpаком, то мелкопоместным двоpяниномиз  Рязанской гyбеpнии пpошлого века, котоpый начитался Г. Тоpо и хочет жить одиноко в лесy, и  т. д. Каждое  подобное пеpевоплощение для меня как кpаткий обмоpок, когда дyша на вpемя покидает тело; но бывают и затяжные обмоpоки, когда  эта самая  дyша, словно истинная белка скачет зигзагами все новых пеpевоплощений, как по ветвям гyстого леса».

Благодаря этим заявленным свойствам  Белки  Анатолий Ким  обретает   неограниченную творческую  свободу, позволяющую ему  творить  разнообразные  эксперименты  экзистенциалистского плана, о которых упоминал Ж.-П. Сартр:  вселяться в тела и души  своих героев,  проживая их жизни, наполняясь  их мыслями и  чувствами.

«…Вот смотpите: я yже не я, а некто Кеша Лyпетин, стyдент хyдожественного yчилища, 187 см pоста, бывший матpос Балтийского флота — я все еще ношy бpюки клеш и полосатyю тельняшкy,  я едy на свидание, но не с девyшкой, что было  бы  естественно  в  моем  возpасте,  а  с  одним  пожилым   человеком, хyдожником-акваpелистом.

Эту мгновенность перевоплощения   БЕЛКИ Анатолий Ким  показывает и  в таком абзаце:

« Словом, в  обыкновенное московское yтpо я ехал на pаботy (как очевидно, здесь речь идет о персонаже, сокрытом автором под окончанием его имени …ИЙ) ,  меня  звали Митей Акyтиным, я жил в детдоме (!!! – Юрий Хван) , pасположенном  где-то на  беpегy Оки, и мне было  лет  пятнадцать».

Вот так, без всякого предупреждения и объяснения  БЕЛКА  начинает уже жить жизнью другого героя, Мити Акутина,  который  вспоминает:

 «- Тогда  я  начал  впеpвые pисовать,  это   пpоизошло совеpшенно слyчайно, внезапно: помню,  pyка моя сама потянyлась к каpандашy, котоpый  лежал  на  столе  yчителя.  Этот  yчитель,  Захаp  Васильевич,  мог yдивительно тонко затачивать каpандаши, y меня же никогда так не полyчалось, и когда я впеpвые взял  в  pyкy его каpандаш, а самого  yчителя  не  было  в классной комнате, и сияло окно, pаспахнyтое в майский день, и ветка цветyщей сиpени   виднелась  в  pаскpытом   окне,  —   мне   некогда  даже  было задyмываться, и я поспешно пpинялся pисовать тончайшим кончиком каpандаша на обложке  своего yчебника этy веткy сиpени со всеми листиками и с  махpовой кистью цветов.  Hеyспев  ни закончить pисyнка, ни осознать,  что же в моей жизни пpоизошло, я yслышал шаги и покашливание Захаpа Васильевича и поспешно бpосил  на место каpандаш, а сам бесшyмно кинyлся к паpте и  pаскpыл yчебник — в тот день  я был оставлен после ypоков  этим добpым yчителем, чтобы подогнать  математикy».

Или вот как происходит перевоплощение БЕЛКИ в еще  одного героя романа, Георгия Азнауряна:

 «… Я  сплю в  своем  ранчо,  расположенном на  берегу  реки  Купер-Крик, и сон мой глубок, рядом  тихо спит Ева, моя жена, австралийка польского происхождения, в  соседних  комнатах спят трое наших детей,  прислуга, художник Зборовский, наш гость и дальний родственник жены, сенбернарша Элси,  добродушная дурочка с  отвислыми  щеками. Миллионы  сонных  видений  проносятся  над  безмолвной страной моего спящего разума, словно неисчислимые тучи розовых и белых птиц.

Очевидно, я счастлив вполне, коли так умиротворены птицы моих сонных грез, и тишина омывает все  необозримые пределы души, раскрывшейся  во  сне. Но  вот пробежал где-то по краю этого царства тишины небольшой зверек с пышным рыжим хвостом,  на  бегу  сверкнул   умными  бусинками  глаз  —  и  вмиг  все беспредельное сузилось, сжалось до  размеров обычного  человеческого тела. Я вновь  оказался во власти  белки, и  она увела  меня в осеннюю московскую  ночь моей юности, во влажную  темноту, плывущую мимо огненных  фонарей, на  ветер сырой и  терпкий,  словно мои внезапные  ночные слезы».

Что же  открывает в своих персонажах А.Ким благодаря БЕЛКЕ?

Мучительную  неудовлетворенность своей жизнью – и такую же мучительную тягу  к чему-то другому, высокому.

Вот размышления Мити Акутина:

— Чего   хотелось   мне,   семнадцатилетнему   юнцу,   круглому   сироте, детдомовскому  воспитаннику? Я  хотел, чтобы первая моя жизнь, вся состоящая из неискупленной печали, вскоре кончилась и началась бы другая, непохожая на прежнюю. Это желание обрести совершенно новую судьбу было настолько сильным, что я согласился поехать вместе с Лилианой.

А вот мысли его учительницы, Лилианы Борисовны:

— Я не смогла стать художницей, хотя с детства любила рисовать, писать красками, но  научилась  понимать, что гениальные художники  были похожи  на меня  тем,  как  им  хотелось  прорваться  сквозь  тюремную   стену  гнусной обыденности  к жизни иной,  запредельной, таинственной. И они находили такой тайный  лаз — у каждого  был свой.

Или вот как мечтал Кеша Лупетин:

—   Я с детства всем существом своим рвался к чему-то высокому, безупречному, что было бы  совсем иным, чем обыденная житейская подлость и убогость,

Трагизмом наполнены и такие откровения главного героя – альтер — эго писателя, скрывающегося под многозначительным окончанием имени — …ИЙ:

— Я должен  был избpать великий  пyть искyсства — должен…  Hо почемy-то мне становилось поpой неимовеpно печально,  я падал  где-нибyдь  в  тpавy и  гоpько  плакал, целyя землю, словно пpощаясь с той откpывшейся пеpед  глазами доpогой, по  котоpой никогда  не  пойдy. Моя  собственная  гpозная  изначальность,  неподвластная pазyмy и желанию, подвигала меня на  дpyгой пyть.  И я  чyвствовал, что меня скоpо pазлyчат с чем-то самым любимым, и гоpькое пpедощyщение многих печалей испытал в дни  своей кpаткой свободы,  и  любил я свою  живопись мyчительной любовью, подтачиваемой пpедчyвствием yтpаты.

Читая эти откровения персонажей «Белки», знакомясь с их  перипетиями и мучительной неудовлетворенностью  жизнью, невольно вспоминаешь  взгляды   уже упомянутого Къеркегора, который считал, что в  ходе жизни личность  может обретать три сменяющие друг друга облика и проходить три сменяющие друг друга стадии, которые противоположны одна другой. Эти стадии или ступени следующие: эстетическая, этическая и религиозная.

На эстетической ступени человек обращен к внешнему миру, погружен в чувственную жизнь, и целью его жизни являются удовольствия.   Кьеркегор считал, что  эстетическое мировоззрение, какого бы рода или вида оно ни было, есть, в сущности, отчаяние, обусловливаемое тем, что человек основывает свою жизнь на том, что может и быть и не быть, т. е. на несущественном.

Как бы иллюстрируя эти выводы датского философа, А.Ким приводит историю своего персонажа – Георгия Азнауряна, который, женившись, как ему казалось, по любви  на австралийской миллионерше, впоследствии обнаруживает пустоту и никчемность  своей жизни:

«Итак,  вместо того  чтобы  творить, Георгий выбрал  себе  скромную роль наблюдателя скарабеев; творить ему вовсе  и  не нужно было, потому  что все, что  хотел  бы он  выразить,  отлично  выражали жуки,  бегая по холсту.  Так Георгий стал основоположником «скарабеевой  живописи»; а его первый  ученик, Станислав  Зборовский, собирал в отдельную коробку наиболее строптивых жуков — с  тем  чтобы  потом, когда  картина бывала,  по  мнению шефа,  почти готова, пустить на нее строптивца, вымазанного  какой-нибудь особенно  яркой краской,  — таким образом  и получались  те самые  «траектории вольного духа», о которых распинались в статьях искусствоведы, купленные Евой.

Она  скупала  на  корню  и всю «скарабееву живопись» Георгия, а  затем, организовав  грандиозную рекламу, перепродавала.  Так  появился в  Австралии новый модный художник  мистер Азнаур, картины которого стали  продаваться по неслыханным ценам. Георгий купил яхту и пустился в кругосветное путешествие, в  то  время  как пан Зборовский, от  процветания  ставший розовым и полным, усердно трудился дома под зорким наблюдением своей хозяйки. Георгий  все еще любил Еву, да, любил ее, но почему-то ему хотелось  по возможности чаще быть в  разлуке с  нею, подолгу не видеть ее. «Лучше  всего было бы, — думал он, — переселиться мне на другую планету, потому что эта, на которой мы живем, вся истоптана ее кошачьими следами».

О том, что погоня за удовольствиями приводит к пресыщению, и уделом человека  становятся сомнение и разочарование, тоска и отчаяние, свидетельствует и другой герой «Белки» —  Митя Акутин:

 «У часов  блаженства  нет  стрелок,  что  ходят  по кругу,  часы счастья отмеряют время теплом и холодом морей, сменой приливов и отливов, и  кругами огненных  птиц, мелькающих  за сомкнутыми веками… И  лишь потом постепенно увидишь,  приходя  в себя,  шершавую оболочку,  сухую шелуху, внешнюю кожуру жизни, измятую постель, оторванную  пуговичку  на рубахе, нагое, насыщенное, усталое плечо подруги да черную звездочку родинки на ее атласной коже.

Ну ладно, доказывать нам больше нечего, оправдываться тоже, мы попросту совершили то-то  и то-то, сие привело к  тому-то и тому-то — вот и весь сказ, вот вкратце вся немудрая наша поэма» (выделено мною – Юрий Хван).

Следя,  страница за страницей,  за судьбами главных  персонажей романа  «Белка», сопереживая им, невольно ловишь себя на мысли о том, что, по сути дела, их судьба есть иллюстрация  к  выводам Ж.-П. Сартра, который писал в уже упомянутой выше работе «Экзистенциализм – это гуманизм»:

«…Существование предшествует сущности»… Это означает, что человек сначала существует, встречается, появляется в мире, и только потом он определяется».

 О том, что же противостоит  человеку на пути к своей сущности, или, говоря словами А.Кима – к третьему измерению, писатель обнаруживает в следующем  открытии своего основного персонажа — …ИЯ:

 «Я остановился в толпе и с  великой  тоскою огляделся. И  yвидел, какое множество самых  pазныхобоpотнейснyет  меж людьми…Хyдожники Возpождения лyчше дpyгих сyмели постичь этy подлиннyю человеческyю кpасотy  —  мэтpы Боттичелли,  Джоpджоне, Тициан… А  тyт pядом с вами топало  чеpез  зал, клацая когтями о каменные плиты пола, мохнатое семейство бypых медведей: папа нес под мышкой свеpнyтый в толстый pyлон полосатый бело-pозовый матpац, мама, пpихpамывая, тянyла за лапy  хныкающего   большелобого   медвежонка.   Щеголиха-шимпанзе  в  модной мини-юбке,  с кожаной сyмочкой на длинном  pемешке, пеpекинyтом чеpез плечо, пpошла  мимо и pевниво оглядела вас с ног до головы… И я был одним из этих обоpотней…» (выделено мною – Юрий Хван)

Осознание этого  горького факта – «и я был одним из этих оборотней» — помогает   основному  персонажу – альтер-эго   А. Кима   открыть для себя следующее:

 —  «По  темному  дну  океана человеческого, в  немыслимых  закоулках  жизни каждый  из нас тащил в одиночку  груз  неведения и тоски, хлам  собственного ничтожества  и,  хрипя от  натуги, нашаривал ногами дорогу к творчеству. Нам никто не  обещал  его,  но мы хотели творить,  над нами глумились  оборотни, морочили и завораживали нас, и все же, проплутав в  бесплодных дебрях хаоса, мы вновь  возвращались  назад и с прежнего места  продолжали  свой поиск.  И когда страдание  становилось невыносимым,  душа словно внезапно  вскипала, и над вздыбленной пеной горьких восторгов, над клокотанием отчаяния  возникали бледные   струйки  пара,  химеры  образов  того   искусства,  что   доступны человеческому одиночеству».

Здесь писатель  как бы начинает подступаться  к воззрениям Къеркегора, который  выходом из разочарований эстетической стадии считал следующую, этическую стадию человеческого развития. На ней  стремление к наслаждению замещается чувством долга, и человек добровольно подчиняется нравственному закону. При этом личность, считал Къеркегор,  выбирает себя как нравственное существо, сознательно стремящееся идти путем добродетели.   Человек с этическим мировоззрением  основывает свою жизнь  уже на существенном, на том, что должно быть. Этическое начало сообщает жизни человека внутренний мир, устойчивость и уверенность.

Как очевидно,  по этому пункту А.Ким  в своем романе «Белка» вполне  солидаризуется с  основателем экзистенциализма.

Вы считаете, что все обстоит ровно наоборот? И об этом свидетельствует  история  Кеши Лупетина, который  бросил училище и уехал в деревню, где  он 12 лет ухаживал за больной матерью, — но к чему же привело  исполнение им сыновнего долга? Вот признание персонажа:

 «Любовь  к родителям, в  особенности  к матери, у всех  людей  считается священной  и  воспета  поэтами, но  моя  любовь к  тому существу,  в которое превратилась мать, постепенно переродилась в нечто  противоположное: в  злое отчаяние,  в бездонную печаль, во вспышки яростного гнева, во время которого я мог отшлепать свою старую родительницу или безжалостным образом связать ее вожжами…»

В чем же причина произошедшего с Кешей Лупетиным?

Почему, явно вступив в  этическую стадию развития, он  не обрел свой внутренний мир, устойчивость и покой? Почему, как  сам он горько констатировал,  по мере исполнения своего сыновнего долга, « постепенно  прорастали во мне, как проросли и в  матери, как и вовсех  нечестивцах,  оказавшихся  способными  совершить  самые  бесчеловечные поступки, зерна бесовского заговора, незаметным образом посеянные и  во мне. Таким  образом, я был побежден изнутри  тайными  агентами  невидимой  «пятой колонны» врагов человеческих»…

А, ведь, знаете, факт неудачи, постигшей Кешу Лупетина,  опять –таки и вполне сообразуется  со взглядами Къеркегора, еще раз напомним, основателем атеистического экзистенциализма. Он провидчески полагал, что и этическая стадия не способна принести человеку подлинный покой!

Потому что в рамках этой стадии движущей силой поведения человека  все равно  выступает  его стремление к счастью. Но люди, одержимые оптимизмом, находятся все также  в непроницаемом заблуждении…

Только на третьей ступени человеку дано избавиться от него – и это ступень  безотчетной веры. Именно она, согласно теории  религиозного экзистенциализма,  и покорность Богу   возвышает человека над моралью, выработанной им для себя. И именно на этой – последней стадии —  человек, осознав, что жизнь — это не отрада, а юдоль скорби —   через страдание приобретает и искупление, оправдание, и подлинный смысл.

Как видим, интуитивно А.Ким не погрешил против экзистенциальных основ.

И это при том, что, вообще-то,  в своем романе «Белка»  А.Ким далек от позиций религиозного экзистенциализма.

Как очевидно, ему  ближе  взгляды  атеистического экзистенциализма, которых придерживался Ж.-П. Сартр. Напомним, Сартр полагал, что истинную сущность своего бытия человек открывает в кризисные моменты, когда попадает на границу жизни и смерти (так называемая экзистенциальная пограничная ситуация), т. е. переживает тяжелую болезнь, смертельную опасность, утрату близких и т. п. Именно тогда с его существования спадает обманчивая пелена бессмысленной повседневности, и человек осознает свое одиночество, делает моральный и/или экзистенциальный выбор, за который несет ответственность всей своей дальнейшей жизнью.

 По сути дела, А.Ким в своем романе полностью солидаризуется со взглядами Ж.-П.Сартра, о чем свидетельствует следующее основополагающее утверждение, прозвучавшее со страниц романа «Белка»:

«…Оно,  бессмеpтие, вовсе не должно  отвечать нашим пpимитивным пpедставлениям о вечножительстве и бесконечном  сyществовании. Подлинное бессмеpтие пpедполагает пpежде всего достижение  некоего совеpшенства   —  и  yж потом, в силy этого совеpшенства, сохpанение себя в последyющей жизни».

В полном соответствии с  вышесказанным А.Ким  раскрывает свое видение трагедии с  Кешей Лупетиным, акцентируя наше внимание на  двух основных причинах  произошедшего  с  героем.

Основная:

 «Зверь терзал и меня самого изнутри, постепенно разрушая во мне все тонкое, духовное,  что  приобрел  я  за годы  учения, и  я теперь  с  ужасом наблюдал  за  своими  собственными видениями,  чудовищами, порожденными, как считал Гойя,  сном  разума».

Таким образом, изгнание из себя зверя – вот первый путь к третьему измерению, на котором настаивает А.Ким.

Вторая же причина, не менее важная,  состояла  в том, что:

 — «… я глубоко погряз в трясине жизни, и  моя  душа стала  вновь мохнатой,  звероподобной. Недоучка, бобыль, облысевший нелюдимый заточник отупевший деревенщина  — вот  каким я был в тридцать восемь  лет, когда мать  умерла,  и  я стал свободен».

Для  писателя очевидно, что только сопротивление  трясине жизни,  постоянное служение творчеству  и  есть главная стезя, на которой можно  обрести свое третье измерение.

О том, что же происходит с человеком, не сумевшим  осознать, как  Кеша Лупетин,  необходимость изгнания внутреннего зверя и гибельность инерции, трясины  жизни А.Ким  предупреждает в специальной новелле  на его примере. Заметим, что в ней он вновь использует прием, о котором говорил Ж.-П. Сартр и который мы уже упоминали:

— Чтобы получить какую-либо истину о себе, я должен пройти через другого. Другой необходим для моего существования, так же, впрочем, как и для моего самопознания.

Итак, А.Ким  дарит нам историю Бубы – вырвавшегося из тела Кеши Лупетина нароста.

 «Опухоль, возникшая на бедре, слегка побаливала, если нажать на  нее,  и ничем большим  она  меня не беспокоила, вот  только росла она уж очень  быстро и  вскоре стала просто чудовищной.  Я стал прикладывать к  ней напаренного в чугунке конского  навозу, как посоветовали  мне, и от  тех  ли горячих компрессов или оттого, что  пришло  время, но однажды  ночью  нарост прорвался,  хлынула оттуда  сукровица  с  темными  волокнами, и  во влажной, красномясой скважине раны шевельнулось что-то волосатое.

Это и был, братцы, Буба (так я его потом назвал), то самое, что и стало разрешением бремени моей неудачной жизни.  Буба – мой непосредственный отросток,  отпочкование от  меня, карлик,  приютившийся  на моей ляжке, вроде одинокого   опенка.

Для чего же понадобилась эта фантасмагоричнаяистория в ткани повествования романа «Белка»?

Мне кажется, писателю было очень важно сказать ею  следующее:

«Сила  жизни  такова,   братцы,  что  если  ты   не  жил по-настоящему, как тебе  природа велела, не смог этого сделать или отказался по  каким-либо  особенным  причинам,  то она, эта сила,  все равно выпрет из тебя».

А. Ким предлагает нам свою версию того, как  может обернуться для плоского человека отсутствие третьего измерения   – через фантасмагоричную  историю   маленького  волосатого   уродца Бубы, ставшего альтер-эго Кеши Лупетина. Именно в беседах  с Бубой, именно через него  Кеша открывает в себе все новые и новые свидетельства своего падения в пропасть:

«И тогда только дошло до ума, братцы, насколько  далеко  и опасно проник заговор  зверей —  в глубь  человека,  в  недра  его души  и тела, куда закладываются паразитные яйца будущего вырождения. А что  было  бы, если б я потомка  своего  воспроизвел  обычным  путем,  то  есть  через  женщину?  Не увеличилась  бы  возможность  для  дьявольского  вреда оборотней ровно в два раза?  Сам  не  зная  того, я,  всегда  втайне  гордившийся  своими  лучшими человеческими  качествами,  оказался  носителем  гнусных   яиц,  из  которых вылупятся впоследствии  тщеславие дурака, мнящего себя умным, низкий  взгляд труса,   боязливо  взирающего   на  хозяина,   благородство  как  у  курицы, пустозвонство,  щедрость червяка, рассудительность чайника, громыхающего  на плите и  напрасно исходящего  паром.  Все это в  изобилии  имелось у бедного Бубы,  и  я порою, вынужденный  часами  слушать и наблюдать его, только его одного, готов был задушить несчастного мохнатца»…

Однако, предупреждает писатель в романе «Белка» на примере Кеши Лупетина, сделать это уже невозможно:

« Мне, наконец, стало так невыносимо жаль мохнатца,  что я однажды  решил даже прикончить его, наложил  на  его  морщинистую рожицу ладонь и закупорил дыхалку.  Он начал  дергаться, сипеть обильной слюною, потом сник,  перестав волтузить макушкою  мне в  руку, — и вдруг  в  моей собственной  голове словно  часто-часто застучали  молотом, обернутым во что-то  мягкое,  глаза, почувствовал я, полезли из орбит, и, потеряв сознание, я сверзился  с  лавки на пол, опрокинув при этом большой ушат с помоями.

Когда я очнулся,  Буба злорадно  хохотал,  сотрясаясь, словно  заводной паяц, пытался даже похлопать ручками и, отсмеявшись, преважно заявил, — вот, дескать,  видишь, насколько я был  прав,  нам  нужно разделиться, а  то вместе мы уже  ссориться начинаем и даже ненавидеть  друг друга. Я бессильно смотрел на волосатика, залитого помоями, и даже не нашелся что ответить…

Еще разок,  признаться,  пробовал я разделаться с ним —  перевязал его,  словно  бородавку  веревочкой,  и  он  весь,  бедняга, надулся и  стал фиолетовым —  и тут  снова  молот застучал  у  меня в голове,  пришлось веревочку развязать».

… В одной из рецензий на роман «Белка» довелось прочитать, что  исход его персонажей  пессимистичен. Получается, что   А.Ким в своем романе  «Белка» никому не оставил  возможность обрести свое третье измерение…

Мне кажется, что автор той рецензии все — таки не понял  самого главного в романе.

Вспомним о  самом талантливом, по оценке автора, персонаже,  МитеАкутине, а также  персонаже – альтер эго самого писателя, скрывающегося  под окончанием  имени  –  …ИЙ.

Да, автор  чуть ли не в самом  начале своего романа … убивает своего самого симпатичного и талантливого персонажа  – Митю Акутина!

 Зададимся  вопросом  — зачем? А затем, на мой взгляд, чтобы показать, к каким открытиям  может придти человек, освободившийся  от зверя в себе и, таким образом, обретший свое третье измерение. Устами Мити Акутина А.Ким излагает  главные свои мысли (вспомним опять доминанту экзистенциализма, о которой говорил Ж.-П. Сартр: «Я мыслю – значит я существую!»):

 — Нет отдельно зрителей  и художников. Это ошибка. Все художники. И каждый рисует не для  того, чтобы его хвалили и  превозносили, а для себя. То есть не для  самолюбования и славы, а  для постепенного выявления в  себе Вечного Живописца.

От рисунка  к рисунку и от картины к картине ты должен постепенно расти в  мастерстве и таким образом приближаться  к нему. Он  любит это,  я  знаю. Поэтому  и не дал мне лежать в смерти, а  поднял  из  гроба. Чтобы я однажды понял то, чего другие люди еще не понимают. Он велит каждому быть художником и, значит, — свободным. Он позволяет себя копировать — пожалуйста, но если ты сотворишь что-нибудь небывалое, то это очень ценит.  Любуется. Он настоящий художник и поэтому зависти не знает. Но он не любит подделку, даже самую умелую, и умертвляет ее прямо на корню.

… Представляешь… каким  будет человечество, когда каждый  в нем станет как Вечный  Живописец? Ты думаешь, этого не будет? Это будет. Я знаю. Пусть  я  пока  один  знаю  об  этом,   но  представь,   сколько  же  вокруг пространства,  которое можно зарисовать и записать картинами! И пусть каждый сможет видеть только свои рисунки  и картины, но что-то в  воздухе и в самом свете неба изменится тогда.

— Я вдруг понял, где мне хочется быть и как быть. Я захотел быть  вне всякого  времени, но  всегда — человеком.  Я не мог постигнуть человека, чтобы  решить: хуже всех тварей он на свете или лучше  всех. Но я не  мог в любом случае не  жалеть его  и не любить, потому  что каждый был  как я. Хотел добра, покоя,  но вынужден  был жить и  страдать.  О,  сколько  же  страданий у каждого и у всех, какой груз прошлого страданья! Что они с собою сделают…? Будет ли каждый из них Вечным Живописцем, или на самом деле последними умрут лишь палачи?

—  Я тебя научу не грустить,  что жизнь  проходит. Помни, что в том месте, где  ты  находишься  и  грустишь сейчас,  происходило  и  будет  происходить неисчислимое количество  всяких перемен  пространства,  сдвигов земной коры, полетов бабочек и жуков, прорастаний высоких деревьев, а может, присядет под этими  деревьями странствующий  музыкант  и  сыграет  на флейте какую-нибудь светлую мелодию,  и все это будет одно и то же: и земной сдвиг, и бабочки, и музыкант, и ты. Все это есть одно лишь пространство и его видоизменения.

—  А теперь я, знающий все о человеке, — а это знание есть не что иное,  как понимание того,  что человек есть существо начинающееся и  потому еще полное неизвестности  и загадок, — я… не могу принимать  участия ни в ваших веселых играх, ни в ваших серьезных делах и лишь в одном качестве могуеще присутствовать  среди живых  людей:  в качестве памяти о  том,  которого кто-нибудь еще  любит на земле.

Но, как очевидно,  обрести свое третье измерение удается не только восставшему из гроба Мите Акутину.

Многозначна, но в конечном счете оптимистична также история главного  персонажа  романа  –альтер-эго писателя …ИЯ.

Ибо, пройдя  по закоулкам обывательского существования, преодолев трясину жизни,  он  осознает, что должен убить в себя зверя – ту самую БЕЛКУ, которая не давала ему стать человеком. И вот это происходит – убийство… И вот  как  А.Ким описывает состояние главного персонажа:

 «Что же произошло со мною, думал  человек,  глядя  теперь  на  безмолвно умирающую белку; ее хватка была все  еще настолько сильна, что позволяла ей, почти мертвой, висеть на дереве, вцепившись в его ствол острыми коготками.      И вот  он  берет  с земли  сухую серую палку.  Подходит совсем близко к стволу  дерева,  на  котором  замер,  цепенея в  предсмертной истоме,  рыжий зверек.  Охотничий  пес  поощрительно  смотрит  на  хозяина, далеко  вывалив содрогающийся и влажный, как внутренности, розовый язык.

Сороки кричат: «Сейчас, вот сейчас!» Ворона хрипит: «Скорей, каналья!»

И он поднимает дубину,  замахивается  на белку, которая  устало, сквозь смертную пелену, смотрит  на него его собственными глазами, и  обрушивает на себя,  на  свою  маленькую  голову с торчащими ушами-кисточками,  совершенно лживый, без следа мужественной прямоты и решительности, преступный удар.

После, минуту спустя, когда Валдай возится, припадая  к земле, с жалким комочком того, что было раньше белкой,  некто стоит и думает о годах детской чистоты и безгрешности с большим сомнением: а были они?

Судьба! Что ж заставило меня стать таким? Я узнал на своем лице гнусное шевеление кривой улыбки Каина перед  вопрошающим Господом:  «Где Авель, брат твой?» — лживой улыбки Адамова первенца, рожденного праматерью людей. И с этой миною на лице я должен был, оказывается, возродиться человеком? Мой пес  принес и  бросил мне  под ноги тушку белки, вымокшую во  влаге смерти. Честный пес с достоинством и мужественным покоем посмотрел мне прямо в глаза и затем отвернулся. Он выполнил свое предназначение. Не оглядываясь, пошел он от меня  прочь, уныло сгорбившись и развалив в стороны свои  острые уши. Его хвост, обычно туго свитый кольцом, совершенно развился и обвис, как волчье полено. На бугорке перед оврагом он остановился и, повернув голову, в последний раз посмотрел на меня —  с  глубокой болью во взгляде, но без упрека. Вместо славной охотничьей судьбы, достойной его, хозяин уготовил ему судьбу каинова  пса,  слуги  убийцы.  Все  это высказал  он  своим горестным недолгим взглядом и затем исчез, ушел от меня навсегда.

А  я  остался   стоять  над  истерзанной   белкой  —  и  дрожащая, кисленькая, полуживая радость начала подниматься в моей душе: «наконец-то… наконец я все же стал человеком».

И вот тут возникает вопрос: а что было бы, если бы А.Ким  этой сценой закончил свой роман?

Очевидно, что такой конец привел бы к полному разрушению  экзистенцильной сущности романа, его приверженности главному постулату, о которой писал Ж.-П.Сартр: « Экзистенциализм – это гуманизм».

 Именно так и звучат финальные строки романа-сказки «Белка» :

«Но  непременным  высшим  условием  для  того,  чтобы смерть  перешла  в бессмертие,   является   необходимость   каждому   сотворить   свою    жизнь по-человечески, и это хорошо понимал наш герой, когда решился на уничтожение зверя в себе.  Но  убийство ни в чем не повинной  белки вовсе не сделало его человеком, как  и  насильственное умерщвление миллионов  не  принесло другим завистливым  оборотням  тайно желанного для них  превращения  — они  не стали бессмертными, отняв  у  других жизнь. Присвоение  бессмертия оказалось делом невозможным для существ,  которые только и могли, что  присваивать  да отнимать.  И там на Земле, где  еще полновластно насилие, убийца по-прежнему проживает дольше,  чем убитый — и все же  придет другой мир,  в котором никто никогда не сможет убивать.

Будет,  наконец,  по-твоему,  бедная  маленькая  белка, но  не  надо  и обольщаться!  Воцарение  эры бессмертных  произойдет нескоро, и путь к этому покажется тебе порою  столь же долгим  и  безнадежным, как  твой  бег внутри беличьего   колеса.   И  еще   надо  помнить,  что,   грустя  о  несбыточном совершенстве,  надо  стойко  и  неустанно  работать для накопления  всеобщей энергии добра.

Ты  пришла из дремучего первозданного леса, где шелест  и влажный блеск листвы  напоминают  голоса и ясные  взоры  тех, которые  постигли  любовь  и отважно  пошли  за нею и  пришли  к  тому, что сможет, наконец, утолить твою жажду бессмертия. А  теперь МЫ  отпускаем тебя (Выделено мною – Ю.Хван),  иди в  свой лес  —  ты исполнила свою песенку, белка».

  Полны оптимизма  эти строки в романе-сказке «Белка»:

  —  Человек будущего! Оно уже  есть, оно говорит  с вами — будущее так же наличествует, как и прошлое, все уже давным-давно  произошло, и Вселенная до  краев наполнилась  всеми  совершившимися событиями.  И будущие  люди уже существуют, и прошлые люди еще существуют, а МЫ, составляющие ныне  звучащий Хор  Жизни,  всегда  гудим,  хлопочем  единым   ульем  какого-нибудь  одного человеческого поколения.

В заключение  доклада  хочется поделиться  своим собственным, сугубо читательским  впечатлением  от  безудержной  творческой фантазии и  философской насыщенности экзистенциального  романа-сказки  А.Кима  «Белка»:  я  читал его, то и дело откладывая в сторону, чтобы  осмыслить уже прочитанное. Очень часто оно  порождало у меня, как читателя,  смесь разных чувств и мыслей: восторг,  радость или грусть, смех и тонкую улыбку.

И для меня очевидно, что  во всей  полноте все эти ощущения я не смог передать в своем докладе.

И как тут не вспомнить Тютчева: « Мысль изреченная  есть ложь»…

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.