«Звено нежности». Ли Дин. Живая картинка

Стража

Когда далеко за полночь начальник стражи Королевской картинной галереи явился министру суда и прервал его сон, тот был готов услышать что угодно, но только не такое:

— Ваше сиятельство, чрезвычайное происшествие! В картинной галерее завелись черти!

— Какую чепуху ты несешь?! Не мог выбрать для этого более подходящее время?! — возмутился министр.

— Но… — осекся взволнованный начальник стражи.

— Что — но?

— Это случилось нынешней ночью. И еще…

— Что — еще?

— Давеча Вы изволили приказать нам, всем офицерам своим, чтобы мы всех мошенников, распространяющих слухи о существовании чертей, ведьм, домовых И тому подобной нечисти, сажали в тюрьму, дабы не подрывали устои нашего просвещенного государства.

— Ну, Так действуй! Сажай! На то ты и офицер! Зачем будить старого человека в такой час?

— Конечно, я мог бы арестовать своих стражников, раз говорят мне дикость, Но не могу же я посадить в тюрьму самого себя, Ведь я своими глазами видел их.

— Кого?

— Чертей.

— Ну, ты, парень, скажешь тоже.., Хм, своими глазами, говоришь?

— Так точно, своими глазами!

— А почему ты их не арестовал?

— Не мог, Ваше сиятельство!

— Почему?

— Когда я, приняв их за злоумышленников, ворвался туда, они просто исчезли, испарились. Но потом снова появились и даже измывались над нами.

— Точнее!

— Оскорбляли нас, то есть меня.

— Как?

— Обзывали по-всякому.

Министр задумался.

— Пойдемте, Ваше сиятельство, — начальник стражи хлопал растерянными глазами. -Пойдемте со мной, я вам покажу их. Там в двери стражники проделали дырочку, в которую удобно подглядывать… Я совсем не хочу сам себя сажать в тюрьму. А нарушить указание Вашего сиятельства тоже не имею права. Я должен показать их вам.

— Кого?

— Чертей, Ваше сиятельство.

— Знаешь, парень… Если ты в своем уме… гм… то это дело, пожалуй, не моего ведомства. Ты лучше сходи к министру ритуала и расскажи обо всем.

В ту ночь начальнику стражи Королевской картинной гапереи пришлось разбудить еще троих самых высших чинов: министра ритуала, министра двора и главного министра Королевского правительства. Выслушав внимательнейшим образом Королевского офицера и тщательно взвесив все, три сановника отправились к Его высочеству Королевичу, чтобы он лично услышал диковинную историю и принял мудрое решение.

Королевич был уже немолодым человеком. В детстве он нарисовал тушью яблоко и услышал от отца-Короля похвалу: «Очень похоже!» С тех пор он считал себя большим талантом и знатоком по части художеств, и благодарный народ обязан был ему за выстроенный великолепный дворец в столице — Королевскую картинную галерею. Старинных полотен в стране оказалось совсем немного, чтобы заполнить огромные помещения. Но еще задолго до завершения строительства дворца, дальновидный и предприимчивый Королевич открыл большое заведение — живописный приказ. Там трудились десятки мастеровых по живописи — хвавонов. Они быстро написали много красивых и очень больших картин. Таких громадных картин в стране никто не создавал. И еще: если до них рисовали только черной тушью, то они смело ввели в традиционную живопись все цвета радуги. Королевич обеспечивал их самыми разнообразными красками и лучшим шелковым полотном. В многовековой истории страны еще ни один художник так сытно не жил, как какой-нибудь обыкновенный хвавон Его высочества Королевича. Глядя на их многофигурные картины, сановники восторгались не только их монументальной масштабностью, но и тщательнейшей обработкой деталей и завершенностью композиции. «Как красиво!» — в один голос говорили они.- Великолепно! Такого совершенства и в природе не найти! Все шедевры,созданные усилиями хвавонов и составили основную часть экспозиции в Королевской картинной галерее.

Королевич любил, когда с ним советуются старики. Поэтому, несмотря на то, что его разбудили среди ночи, вполне доброжелательно выслушал сановников, — их рассказ немало удивил его.

— Вот что, друзья мои, — после короткого размышления произнес Королевич. — Тут что-то не так, Мы не чернь и знаем, что привидений на свете не бывает. Я сам все выясню.

Наутро в королевском дворе только и говорили о картинной галерее, что там оживают картины. И все хотели своими глазами увидеть это. Королевич был горд и держался подчеркнуто скромно: вот что значит его правление — в стране происходят настоящие чудеса! И он первым делом составил список предполагаемых ночных посетителей галереи и установил очередность. А в первую ночь решил пойти туда сам в сопровождении министров ритуала и суда. Я еще приказал сделать в той двери лишние три дырки — для гостей.

До полуночи оставалось совсем немного времени, когда Королевич и два министра заняли свои места перед дверью, то и дело заглядывая в дырки. В освещенном сотней свечей зале висела грандиозного размера картина. На ней была изображена сцена встречи Его высочества Королевича с крестьянками на краю залитого’ водой рисового поля. В воде лежали несколько пучков рисовой рассады, похожих на букетики цветов. Фоном всего происходящего служили величественные горы с многочисленными водопадами.

Министр ритуала с большим удовольствием заметил в картине свое моложавое лицо у самого плеча Его высочества. А министр суда долго искал себя среди свиты. «Вон тот — я!» — наконец подумал он, но вскоре нашел еще одного такого, о котором мог бы сказать: «Он похож на меня… Так кто же из них — я?» Министр удрученно посмотрел на Королевича, но спрашивать об этом не смел. А Королевич в это время заглядывал в освещенный зал и думал о великой силе искусства. «Вот то, что способно подарить мне бессмертие! — мысленно рассуждал он. — Я счастлив! У меня есть власть, я обладаю собственными художниками. — они мои крылья! Они помчат меня в вечность, сквозь тысячелетия! И я всегда буду глядеть с картин на эту грешную землю, такой большой, сильный и всеми любимый!»

Тут начальник стражи, неотрывно следивший за залом, ахнул:

— Началось!

Все трое плотней прильнули к двери. Сначала, кроме картины, они ничего постороннего не увидели, питом услышали топот босых ног по деревянному полу. И вдруг откуда-то выбежала на середину зала тощая собачонка, которая, подняв мордочку, начала принюхиваться и засеменила в сторону картины, остановилась у большой вазы с цветами на палу, подняла заднюю лапу.

— Эй, ты! — чуть не заорал министр суда, но его вовремя остановил Королевич и приставил палец к губам.

— О! Здесь совсем светло, иди сюда скорее! -крикнул неизвестно откуда взявшийся пастух — дюжий малый с крученой плетью на плече. На нем была латаная-перелатаная крестьянская одежда, одна штанина короче другой.

— Иди же скорее, синсон!* ( Синсоны — мифические люди, якобы вечно живущие вне челове-

ческого общества без страданий, мук и болезней) — позвал вновь пастух.

— Чего шумишь? Забыл, что синсоны никогда не суетятся? — Из темноты вышел тонкоусый старичок со смешливым личиком.

— Вот, черти! Сколько изводят свечей! — сказал пастух, сокрушенно качая головой. — Я-то грешным делом подумал — наконец-то эти болваны стоящую картину повесили.

— Слишком много хочешь от них! — презрительно глянув на картину, отозвался старичок. — У них никогда ничего не получится. Они слишком сытые.

— Я вечно голодный. Но что-то не припомню, чтобы я хоть одну картину нарисовал в своей жизни.

— Дурак! Разве я это имел в виду?

— Хоть я и дурак и темный пастух, как ты любишь говорить, я давно заметил — синсон и мудрец — далеко не одно и то же.

— Какой ты несносный! Давай лучше посмотрим, что за мазню они опять тут повесили, — сказал старичок.

— А где же моя собачка? — пастух вытянул шею и стал озираться. — Пав-пав-пав, иди сюда! Пав-пав, где ты?..

— Оставь ты свою шавку, пусть побегает, — сказал старик-синсон. Он стоял перед картиной и разглядывал ее. — Иди сюда, взгляни-ка! — кивком головы он указал на Королевича в картине.

— Тот самый, — ответил пастух, становясь рядом со стариком. Он и есть. Только здесь хотел, наверное, выглядеть более внушительно. Ах, бедняга, вырядился точно шут перед выходом на базарную площадь.

Королевич невольно дернулся, но самообладания не потерял. Он уже вспомнил, из каких старинных свитков вышли эти двое.

— Все они выглядят актерами. Нарумянены, напудрены… И все корчат из себя, будто покорили мир, — очень серьезным тоном произнес старик,

— Вон, молодка шевельнулась! Полюбуйся.

— Что ты? Тебе показалось.

— Я же видел! Вон та, что стоит в воде и делает вид, что хочет поднять пучок рассады.

— Здесь все девки стоят в воде.

— Посмотри на крайнюю, с круглым личиком! Вот, опять повела бровью.

Тут и Королевич и оба министра увидели, как одна из молодых крестьянок у края холста повернула голову в сторону зрителей.

— Она мне улыбнулась, — близоруко щурясь, сказал старичок. — Или почудилось… Ведь и она нарисована неправдоподобно.

— Конечно! — подхватил пастух. — Где это видано, чтобы наши женщины работали в шелковых и атласных платьях! Вранье!

— Ходить, как ты, с обнаженным пупом, разве лучше?

— Не обо мне речь… Что я? Я не.тужу, Просто в таких платьях, что изобразили тут, наши женщины выбираются на люди по великим праздникам.

— Не сердись. Если говорить о твоем художнике, то он, несомненно, был творцом. Он беспощаден,к тебе, потому что любил тебя.

— Гм… Ты так считаешь?

— Именно. Ты ходишь в рубище, в твоей хижине гуляет ветер, питаешься, чем бог пошлет, зато твоя душа нараспашку, Ты свободен, как твои песни… А эти люди… точно куклы, одетые в шелка. И эти господа… тужатся, корчат из себя неизвестно кого. — Старичок-синсон в сердцах махнул рукой и сел на пол, подпер кулачком свой подбородок, продолжал разглядывать картину,

— Слушай, дружок, — наконец сказал он. Мне жалко этих женщин. Ведь в жизни они, должно быть, очень красивы.

Посерьезнел пастух. Затем промолвил:

— Знаешь, синсон, что я вдруг вспомнил? Я вспомнил моего хозяина, у которого я пас скот. Он не любил меня, но это пустяки, я тоже его не любил. Главное, никогда не уважал он мой труд. Здесь, по существу, то же самое. Этот художник не уважает крестьянский труд. То, что уважаешь, не станешь так глупо украшать. Зачем припудривать красоту мозолистых рук?

— О чем речь? Рука настоящего мастера не касалась этой мазни!

— Все же каким надо быть черствым человеком, чтобы заставить женщин стоять в холодной воде в шелковых платьях и при этом изображать на лицах благоговейную улыбку…

— Чего только не бывает в жизни… — раздумчиво отозвался старичок. Тут донеслось тявканье, Пастух встрепенулся.

— Слушай, синсон, что-то мы с тобой сегодня много болтаем. Давай, что-нибудь учудим! Эх! — пастух с силой топнул босой ногой. — Хоть мой художник и нарисовал меня одной тушью, у меня в жилах настоящая кровь играет! Вставай! Давай, этим господам усы приклеим, а лица навозом вымажем.

Глаза старичка загорелись озорством, он встал на четвереньки и потешно заскакал, крича: «Му-у-у!..» Потом рывком встал: — Давай, я согласен! Где твоя Чернушка?!

— Чер, Чер, Чер! — крикнул пастух. — Иди сюда, моя коровушка!

Королевич с испугом взглянул на своих министров. Они, ошарашенные, выкатили глаза. Тем временем пастух все продолжал звать свою корову:

— Му-у-у! Чер, Чер, Чер, иди же хорошая, сюда! Нам навоз нужен…

Тут донеслись близко цокот копыт и мычание коровы:

«Му-у-у!» Из-за картины высунулась огромная коровья голова, жующая жвачку.

Доблестный офицер начальник стражи, отвечающий за сохранность шедевров картинной галереи смотрел на происходящее ни жив, ни мертв. Потом схватился за голову и отшатнулся.

— Вон отсюда! Вон! — истошно завопил он, и распахнув дверь, ворвался в зал. — Пошли отсюда! Это дворец, а не коровник! Вон!

Но в зале уже никого не было.

Перевод А. Мари

Источник: http://koryo-saram.ru/li-din-zhivaya-kartinka/

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.