0 поэтической детали в корейской классической лирике

Фото Кати Рогозкиной. Рисовые поля осенью.

Фото Кати Рогозкиной. Рисовые поля осенью.

0 поэтической детали в корейской классической лирике*

Г. Пермяков

Опубликованные за последние годы в русских переводах сборники японской, китайской и корейской классической поэзии открыли перед нашим читателем новый поэтический мир, до сих пор ему почти не известный. Недавно русская библиотека классической поэзии народов зарубежного Дальнего Востока пополнилась еще одной интересной книгой — сборником произведений корейских лириков от средних веков и до наших дней[1].

В настоящей заметке мы остановимся только на одной чрезвычайно любопытной и характерной для всей дальневосточной и, в частности, для корейской классической поэзии художественной особенности — на блестящем использовании ею поэтической детали.

Когда впервые знакомишься с японскими классическими трехстишиями «хокку», больше всего поражает их изумительная емкость и выразительность. В самом деле, читаешь три короткие строчки, написанные поэтом Басё:

За колосок ячменя
Я схватился, ища опоры. . .
Как труден разлуки миг![2]

— и перед тобой возникает целая картина горестного расставания влюбленных.

Или возьмем другое «хокку» того же автора, где говорится о шлеме знаменитого воина XII в., увиденном поэтом во время своих скитаний:

О беспощадный рок!
Под этим славным шлемом
Сейчас сверчок звенит[3].

Даже если отвлечься от возникающих под впечатлением этих строк мыслей о бренности ратной славы и т. п. и учесть только те зримые представления, которые вызывают эти стихи в нашем воображении, то и тогда можно отметить, по крайней мере, две отчетливые картины: сцену жаркого боя, стоившего жизни храброму воину, и мирный летний пейзаж, в центре которого старый заржавленный шлем с поселившимся в нем безобидным и ко всему равнодушным насекомым…

Та же предельная выразительность характерна и для большинства китайских классических стихов эпохи Тан, и для корейских «сиджё»[4]. Может быть, сама лаконичность названпых жанров, необходимость «уложиться» в несколько слов и передать в них то, на что могли бы потребоваться десятки строк, выработала свой стиль и свои специфические приемы изобразительности.

В своей книге «Вдохновение и мастерство» В. Инбер уже обратила внимание на то, что японские «хокку» держатся, в сущности, на одной поэтической детали, принимающей па себя все содержание произведения[5]. Значительно большую смысловую и эмоциональную нагрузку несет на себе деталь в произведениях корейской классической лирики. Наглядной иллюстрацией этого может служить «сиджё» неизвестного автора XVII столетия «Я больше не монах», которое от начала и до конца строится на конкретных образах-деталях:

Рясу свою распорол я
И отдал милой на юбки,
Янтарные желтые четки
Нашил ослу на уздечку,
Нашел я блаженство рая
В объятьях юной монашки![6]

Тот же художественный прием мы встречаем в стихотворениях на гражданские, философские и иные темы. Приведем хотя бы один пример:

Высоко стояли горы,
Пока туманы не пали —
Во мгле исчезли вершины,
Синевшие в небесах.
Но солнце взойдет — увидишь:
Стоят они, как стояли.

(Юн Сен До. Горы в тумане)[7].

Удивительной тонкостью и пластичностью отличаются картины природы, почти непременные в корейской классической лирике:

. . .Уже слетел туман с лугов росистых,
И горы выплыли на горизонте.

(Ли И. У первой излучины)[8].

А вот как передано поэтом движение рыбацкой лодки вдоль берега:

. . .Одна за другою прячась, уходят горы,
И новые, их сменяя, идут навстречу.

(Юн Сен До. Поднимаем паруса)[9].

Корейская лирическая поэзия — это, если так можно выразиться, поэзия конкретной чувственной детали. Даже отвлеченные понятия приобретают здесь зримые и осязаемые формы предметов реальной жизни:

Старец, идущий с ношей,
Дай-ка, ее возьму я!
Я молод и поднимаю
Даже тяжелые камни.
А ты свою старость тащишь —
Она тяжела и без ноши.

(Тен Чер. Старцу, идущему с ношей)[10].

Под кисточкой поэта «былое чувство» превращается в «сухие белые косуи» («Больше не увижу милой» Ким Сакади)[11], а величие природы находит свое отражение в чашке с бедной похлебкой («Зеленые горы в чашке» того же автора):

Отражаются горы
И голубое пебо
В чашке с жидкой похлебкой
На столике хромоногом.
Но ты, любезный хозяин,
На бедность свою не сетуй:
Люблю я и небо и горы
И рад похлебке твоей[12].

Все эти особенности в какой-то мере свойственны лирической поэзии Дальнего Востока вообще, но «сиджё» обладают и присущими только корейской классической лирике чертами.

Как правило, «сиджё» строится на прямом сопоставлении явления природы (данного, обычно через какую-нибудь выразительную деталь) и события или переживания из жизни человека (лирического героя). Иначе говоря, в основе «сиджё» лежит параллелизм. Причем, в отличие от славянского и, в частности, русского фольклора, для которого характерен и отрицательный параллелизм («то не ветер ветку клонит…» и т. п.), в произведениях корейских лириков встречаются только положительные сопоставления. Правда, иной раз вторая часть параллели, относящаяся к миру человека, может отсутствовать, но тогда она подразумевается (символический параллелизм). В цикле Юн Сен До«Песни о пяти друзьях» все стихи как будто бы только о природе, и в то же время все они о человеке, так как в них отчетливо ощущается второй план. Вот одно из «сиджё» этого цикла — «Утес»:

Как были цветы прекрасны!
Теперь они облетели.
Сочные яркие травы
Высохли и поблекли.
Ты ж в скромном сером наряде,
Утес гранитный, все тот же![13]

Лишь в самом начале цикла и в конце его раскрывается аллегория. В стихах же средней части цикла отсутствие второй части параллели компенсируется ее ярко выраженной первой частью.

В подавляющем большинстве случаев «сиджё» делятся на три смысловые части по две полустроки в каждой. Первая из них — это постановка темы (образ-деталь из мира природы), вторая — ее развитие (мир человека) и третья — итог (философский, социальный, моральный, эмоциональный):

Как бы гора ни была высока,
Все же над нею плывут облака,
Стремящийся вверх, идущий упорно
Встанет однажды над высью горной…
Но не поднимется наверняка
Тот, кто твердит, что гора высока.

(Ян С а Ён. Тому, кто твердит о высоте горы)[14].

Изредка встречается и прямое развитие темы, при котором не обнаруживается указанного членения (например, «Три заповеди» неизвестного автора), но это редкое исключение лишь подкрепляет общее правило.

Таковы, на наш взгляд, некоторые особенности использования детали в корейской классической лирике, на которые нам хотелось обратить внимание в связи с выходом в свет нового сборника поэзии братского корейского народа.

SUMMARY

The expressive poetic trait in Korean classical lyrics carries much greater meaning and emotion than in European poetry. In this sense, Korean classical poetry may be called the poetry of concrete traits.

One of the most common forms of Korean classical lyrics is the «sijo». As a rule, the «sijo» contains a comparison of an event from the life of nature with an event or experience from man’s                life. Theparallelism is always positive. In most cases the «sijo» are divided into three parts, according to their meaning, each containing two half-lines. The first part introduces the theme (imagery from nature), the second develops the theme (man’s world), and the third contains the result (philosophical, social, or moral conclusion).

* Автор считает своим долгом выразить благодарность JI. Е. Еременко за консультацию.

_____

[1] «Корейские лирики». Перевод A. JI. Жовтиса и П. А. Пак Ира. Алма-Ата, 1958. Все стихотворения корейских поэтов приводятся из этого сборника в переводе , составителей.

[2] «Японская поэзия» Сборник. Перевод с японского. М., 1954, стр. 111.

[3] Там же стр. 113.

[4] «Сиджё» – трехстишие, каждый стих которого разделен цезурой на два полустишия. Поэтому «сиджё» иногда называют «шестистишием».

[5] См. В. Инбер. Вдохновение и мастерство. М., 1957, стр. 79, 81.

[6] См. «Неувядаемые слова страны зеленых гор [Кореи]». Сборник «Сиджё». Сост. Ли Ин Су. Пхеньян, 1954, стр. 413.

[7] Там же, стр. 158.

[8] Там же, стр. 140.

[9] Там же, стр. 168.

[10] Там же, стр. 263.

[11] См. «Поэт-сатирик Ким Саккат. Коммент. И перевод на совр. Кор. Яз. Ли Ин Су. Пхеньян, 1956, стр. 222.

[12] Там же, стр. 182.

[13] См. сб. «Неувядаемые слова…», стр. 150.

[14] См. там же, стр. 264.

Источник: РАУК – Пермяков Г. О поэтической детали в корейской классической лирике // Проблемы востоковедения. 1959, № 4. С. 124-127.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »