Александр Кан. МОСТ (История Одного Притяжения)

Александр Кан с дочерью Катей. Фото Виктора Ана.

Александр Кан с дочерью Катей. Фото Виктора Ана.

Во мне все слова, во мне тишина…

Во мне корабли, во мне города.

Во мне вся любовь, во мне

все, что есть.

Земфира

 

 

РЕГУЛЯРНО, РАЗ В НЕДЕЛЮ

Вдекабре 2013 года я полетел в Калифорнию по приглашению Центра Корееведения Университета Беркли, чтобы выступить там с докладом о Северной Корее – глазами писателя и человека, который родился в Пхеньяне. Я был очень рад этой поездке, потому что она давала мне возможность увидеть дочь, учившуюся в Институте Искусств в Сан-Франциско. Я прилетел заранее, остановился у Кати, и пока она сдавала экзамены, заканчивая семестр, я, предоставленный сам себе, гулял с картой по чудесному городу белых зданий, расположенному среди синих вод залива и Тихого океана. Буквально на следующий день после прилета меня посетил мой старый приятель, профессор филологии Стивен Ли, собственно и организовавшиймою поездку: мы пообедали с ним в корейском ресторанчике, после чего он повез меня смотреть самую главную достопримечательность города, Калифорнии и вообще Америки – знаменитый мост «Золотые Ворота». Хотя мы пробыли с ним там недолго, профессор как всегда спешил, от посещения моста у меня осталось самое яркое впечатление, и после, уже через неделю, мы пошли с дочкой, по моей инициативе, на этот мост еще раз. Сначала, как положено, была бодрая речь экскурсовода, потом пешая прогулка по мосту: общая длина – 2737 метров, длина основного пролета – 1280, высота проезжей части над поверхностью воды – 67 метров, с одной стороны Сан-Франциско, с другой курортный город Саусалито.

Катя то отставала, то забегала вперед, делая фотоснимки, а я, дойдя до половины моста, остановился и стал любоваться чудесной панорамой залива, его побережьем с лесным массивами и пригородами Сан-Франциско, синей гладью воды, с белыми парусниками, уносившей мои мысли в некое прекрасное далеко. Затем я взглянул прямо вниз, под ноги, увидел морскую  пучину, и вспомнил черный юмор нашего экскурсовода «Регулярно, раз в неделю, с этого моста прыгает очередной самоубийца».

Долго глядя вниз, с высоты семидесяти метров, я, уже завороженный этой синей бездной, вдруг представил себе, как перелезаю через высокое ограждение, на несколько секунд замираю, между жизнью и смертью,потом прыгаю вниз, – сердце колотится, как птица в клетке, и вот – птица вылетела! – я разбиваюсь о воду. И вдруг все эти мысленные прыжки, широкий длинный красный мост, потоки машин за спиной, бухта Тихого океана, весь, как на ладони, сверкающий на солнце Сан-Франциско, обратили меня к совершенно неожиданным воспоминаниям, никак не связанным с этим прекрасным местом.

 

 

СТУПЕНИ

Я вдруг стал вспоминать свою семью, точнее каждого по отдельности, мать, выросшую в Ростове-на-Дону: когда была еще девочкой, ее маму Марию, мою бабушку, партийную активистку на швейной фабрике, забрали НКВД-шники, как водится, по подозрению в шпионстве, с тех пор никто из родных ее больше не видел. Мать же определили в детский дом, через два года ее забрала тетя Катя, младшая сестра Марии, учившаяся на врача, которая по окончании мединститута получила распределение в Караганду, и увезла туда осиротевшую племянницу. После– карьера врача, переезд в Алма-Ату, там же мать пошла в школу, а бабушка Катя, в меру скромных возможностей того времени, пыталась как-то обустроить ее детство, и в свободное от работы время водила ее на разные детские секции. Вот повела однажды в толькооткрывшуюся балетную студию, и встретила там русского балетмейстера, в которого безоглядно влюбилась. Какое-то время они встречались, потом поженились, наконец появился мужчина в доме, ликовали бабушкины подруги, становилось легче от одного факта его существования, но счастье это длилось недолго, – увы, всего лишь несколько лет: однажды возвращаясь с репетиции, Александр Владимирович, спасая ученика, оттолкнул его в сторону от летевшего на них, пьяного грузовика, а сам вот не успел, и тетя Катя вновь осиротела.

Но на руках была племянница, посему некогда было впадать в отчаяние, а точнее, все надо было переносить, как легкую простуду,на ногах, подходило время поступать в институт, и как они решили в свое время с любимым Сашей, которым был родом из Питера, Искра, так зовут мою мать, поехала поступать на химический факультет Ленинградского университета. Поступила, и в университете, как я уже много раз прежде рассказывал, встретила моего отца Кан Хо Ына, гражданина Северной Кореи, влюбилась, вышла замуж, там же, на брегах Невы, родилась моя сестра, а я, пятью годами позже, уже в Пхеньяне, куда отец увез мою мать после окончания учебы. Но когда мне исполнился год, мы с сестрой и мамой, из-за осложнения политических отношений между КНДР и Союзом, самым непосредственным образом отражавшегося на советских гражданах, вернулись в Алма-Ату.

Отца я конечно не запомнил, не успел, так и жил я среди трех женщин, бабушки, матери и сестры, многие годы, и знаю это существование в бабьем царстве, от и до, до тончайших нюансов и ощущений. И хотя кругом была женская опека, тщательная, плотная, утомительная, порою занудная, все равно откуда-то вечно несло сквозняком, неземным холодом, иначе говоря, не было широкой мужской спины и ничего тут не поделаешь! Отсюда какая-то всегда нервная обстановка в доме, старшие часто срывались на младших, то есть, в первую очередь, на моей сестре, а она уже потом, со всей своей девичьей беспощадностью, отыгрывалась на мне, в результате, не иначе как с вечным оскалом и криками, – ты лузер, тихоня, ты ничто! – я ее и помню. Мужики же, если появлялись в нашем доме, то только в женских рассказах, и все они были косые, кривые, тупые, дурно пахнущие,сильно пьющие, или вообще – что и требовалось доказать? – сумасшедшие.  В результате, всегда в моей жизни присутствовало это неизбывное чувство хрупкости и зыбкости в семье, какое-то странное навязчивое ощущение, что все – дом, быт, наши отношения – от малейшего дуновения ветерка, как карточный домик, может развалиться, или по-другому, что все мы ползем по какому-то качающемуся веревочному мостику, во-первых, непонятно куда и ради чего, а во-вторых, в любой момент мы можем потерять равновесие и полететь в пропасть. Вот, оказывается, откуда исходили мои неожиданные воспоминания на знаменитом американском мосту, вновь уносившие меня в детство и юность!

 И потом, уже после посещения «Золотых ворот», я все думал о мосте, как понятии и конструкции, и о роли моста – да, да, именно так! –в жизни коре сарам. Ведь если вспоминать всю нашу 150-летнюю историю, то в начале был переход, по сути, мост, протянутый над исторической неизвестностью, от Северной Кореи до Российского Дальнего Востока, по вполне очевидным причинам – японской оккупации Кореи и экономическим. Затем революционный период корейцев-красноармейцев, – борьба, сражения с белогвардейцами, коммунистический пафос, затем, говорю намеренно бегло, 37-й год, сталинские репрессии, депортация корейцев как возможных японских шпионов в Среднюю Азию и Казахстан. Стало быть, еще один мост, или переход долгий, длинный, кровавый – над смертью, над адом, небытием! – казалось бы, бесконечный. После: опять выживание на чужой земле, в пределах отдельной семьи, у каждой – своя история, но в принципе все в главном схожие. И здесь я вновь за примером обращусь к своей семье, то есть, к тому, что очень хорошо знаю.

Итак, бабушка Катя, попав на материк со своей сестрой, выучилась на врача, стала много работать, и сделала все для моей матери, чтобы она относительно безбедно прожила свое детство и юность, с отличием окончила школу, затем поступила в Ленинградский университет, как и завещал ей бабушкин муж, ее ненаглядный русский балетмейстер, таким образом, став для своей племянницы мостом, протянутым из дальневосточного корейского прошлого в советское настоящее.

Мать отучилась, как было уже сказано, вышла замуж, родила двоих детей, вернулась из Кореи в СССР, начала делать научную карьеру, всю жизнь проработала в Институте химических наук, защитила кандидатскую, потом докторскую, и стала в свою очередь для меня мостом, то есть, в первую очередь, задала мне высокую планку. А именно, определила чуть ли не в лучшую в Советском Союзе казахстанскую физико-математическую школу, чему я, кстати, до сих пор бесконечно рад, ибо именно эта школа научила меня творчески, с азартом, учиться. Затем я легко поступил в московский технический вуз, правда, окончив его и отработав честно по распределению три года, я повернул совершенно в другую сторону, то есть, стал писать стихи, рассказы, эссе и пьесы. В результате, я поступил в Литературный институт имени Горького, окончив, уже всерьез занялся литературой, и таким образом стал мостом для своей дочери, которая тоже пошла по творческой стезе, и на этом поприще я всегда буду ей верным помощником.

А теперь представьте себе ступени, где вместо каждой ступеньки… человек в позе моста, а на его спине стоит, на четвереньках, другой человек,опираясь руками о склон холма, на нем, в той же позе, следующий, и так все выше и выше, в общем, этакая странная гимнастическая композиция. Что это такое?Это модель корейской семьи, а точнее рода, выживающего в социуме. Сам же человек, в позе ступени-моста, есть не что иное, как художественный архетип, первообраз коре сарам.Или, можно сказать по-другому, он, коре сарам, так долго, из поколения в поколение, находился на мосту, точнее, на разных мостах: Корея – Россия, Россия – Средняя Азия, и вот, с развалом Союза и открытием всех границ, обратно СНГ – Корея плюс весь остальной мир, что сам он, в своем бесконечном выживании, превратился в мост, и никак иначе.

Но это происходит с коре сарам, повторяю, в социуме. А каким формировался корейский человек в наших душах, сердцах, в наших творческих умах, занимавшихся не выживанием, а построением в суровых внешних реалияхальтернативного художественного мира? Вот всем вопросам вопрос, сиречь, вопрос о Герое, на который нам первостепенно важно ответить, ибо без героя нет нации, а в нашем случае полноценной диаспоры.

 

 

ТУАЛЕТЫ, КОРИДОРЫ И ТАМБУРЫ

Для того чтобы ответить на этот архиважный вопрос, я обращусь к литературе коре сарам, а точнее к литературе своей собственной, которую по определению знаю лучше, чем какую-либо другую. Пойдем по порядку, от первого произведения к последнему, выбирая из них те, что наиболее полно отвечают на наши вопросы. Где обитал наш герой? Как? И каковы его посыл и содержание?

Первый рассказ «Правила игры» (год написания 1987). Здесь и далее я буду комментировать кратко, даже схематично, а точнее символично, не теряя времени на детали, только по существу. В рассказе герой, мальчик, в стадии становления, во внешнем мире, то есть во дворе или на улице, по сути, только и делает, что ползает по грязной канаве, изображая из себя то ли индейца, то ли красноармейца, то ли вообще, черт знает, кого, в общем, в строгом соответствии с общественной модой того времени. Так существовать – в жестокой игре его и других его ровесников заставляют старшие сильные злые ребята, и попробуй с ними поспорь. Дома же, умирая от стыда, наш герой все время прячется под столом, от укоров старших. Таким образом, мы имеем в рассказе два знаковых пространства: вовне – Грязная Канава, внутри дома– Темное Убежищепод столом.

Повесть «Кандидат» (1988). Герой повести, физик, младший научный сотрудник, пишет диссертацию, проект своей мечты, живя в семье, с молодой женой, в доме угрюмой тещи, – да, нелегко, тем более родился ребенок, поэтому работает он по ночам, в узкой комнатке туалета. Правда, теща, совершая свои ночные дозоры по квартире, то и дело выключает в туалете свет, чтобы не тратилось зазря электричество, который, как известно, включается вовне, но наш герой как-то с этим справляется, пока терпит. Итак проходят долгие месяцы его упорных ночных занятий. В конце концов, он представляет диссертацию научному руководителю. Счастью его нет предела, – все получилось, все сошлось! Но через некоторое время герой с ужасом узнает, что его блистательную работу отдали другому аспиранту. Как? Зачем? А затем что в СССР, тем более в азиатских республиках, была такая чудовищная практика: бездари, лодыри и проходимцы, но оснащенные богатыми номенклатурными родителями, присваивали себе для получения научной степени чужие талантливые работы. А таланты на людях, как водится, гордо молчали, наедине же с собой буйно рефлексировали. В конце концов, наш герой, обладающий хрупкой психикой, тем более на фоне вечных дрязг с женой и тещей из-за денег, запирается ночью в своей туалетной комнатке и к утру, на рассвете, стремительно и, быть может, спасительно для себя, сходит с ума. Итак, главное пространство обитания героя повести – Туалет, и никак иначе.

Затем повесть«Ласковый Дождь» (1990). Поселок на краю земли, в котором конечная станция, откуда поезда едут в мир. Ребята, пацаны, поскольку нечем больше заняться, играют в одну и ту же игру: ложатся на спор под поезда, которые вот-вот тронутся. Так они опасно развлекаются, прежде чем, повзрослев, сядут в эти вагоны и поедут покорять большой мир. Это Подвагонное Пространство между рельсами и есть самое главное, которое символическиобыгрывается в повести как некое состояние «до жизни» или, по-другому, ее, жизни, подвал.

Далее рассказ «Полуночный конвой» (1991). Герой работает милиционером, и занимается тем, что отвозит бомжей, алкоголиков, тунеядцев в лечебно-трудовой профилакторий, существовали такие в советские времена. На этот раз сержант Ли везет в поезде некоего Голованова, который поражает его своей энергией, жизнелюбием, неожиданной широтой и глубиной мысли. В поезде, гуляя по ночам, когда весь народ спит, из вагона в вагон, они разговаривают, совсем не по уставу, о жизни и смерти, о любви и одиночестве. Во время ночных разговоров сержант Ли вдруг понимает, почему он выбрал милицейскую профессию. Она позволяет ему по долгу службы общаться с людьми, быть с ними рядом, и так спасаться от едкого сырого одиночества. И если вспоминать, то всегда были одиноки его родители, всегда одинок он, вероятно, одинок и Голованов. Какое несчастное мироустройство!… И вот в одну из ночей Голованов сбегает от задремавшего Ли. Когда сержант просыпается, он идет его искать и обнаруживает в тамбуре одного из вагонов. Цитата:

«В переходе между вагонами он остановился. Да, это в самом деле было пpодолжением его сна, Шлыков стоял в тамбуpе, обpащенный к окну, и со­веpшал какие-то стpанные непонятные телодвижения. Ли пpижался к стене, чтобы его не было видно и, глядя на этот пpичудливый pитуальный танец, подумал о том, что он никогда не сможет повтоpить ничего, совеpшаемого этим человеком, что в этом зазеpкалье, – темном, отделенном стеклом двеpи, гpохочущем пеpеходе, ему обитать всегда. Самое вpемя идти назад, подумал он, побесится и веpнется, кажется, не убежит. Он уже собpался пpоскользнуть обpатно, как вдpуг услышал, в нескольких сантиметpах от лица, оглушительный тpеск, оглянулся: Шлыков вытаски­вал, не боясь поpезаться, из pазбитого двеpного окна большой кусок стекла, совсем его, Ли, стоявшего по ту стоpону, не замечая. Потом он медленно поднес этот осколок острым углом к гpуди, странно оскалился и с бледным лицом замеp.

         Уу-уу, – донеслось с невидимых полей.

 Ли pывком толкнул двеpь – pаз, два, тpи, – милицейская сноpовка, он уже стоял pядом со Шлыковым, схватившись за тот же осколок, пытаясь судоpожно вытянуть его из чужих pук.

         – Ли, – медленно пpоизнес Шлыков, совсем не удивившись его появлению и не отнимая pук от своего оpужия. – Нас с тобой НЕТ, ты понимаешь? Ни там, за окном, ни здесь… Ты ЭТО понима­ешь?

Сеpжант молчаливо и упpямо тянул на себя осколок стекла.

– Ли! – с пpидыханием повтоpял Шлыков. – Ну, научи же меня, как это делается!?

  Плотно пpижимая к гpуди острием стекло, Ли вдpуг подумал, шинель – еpунда, ничего не стоит сбросить ее, pезкое движение ввеpх – уухх! – лишь бы хватило дыхания, и – высыплются из него две глиняные фигуpки (образы его матери и отца – А. К.), больше ничего, в сущности, самая малость…

Так и стояли они, лицом к лицу, упиpаясь гpудьми в один и тот же стеклянный осколок, деpжали его и медленно pезали себе от напpяжения пальцы – кровь,точно вода из худого крана, бесхозно капала на пол, – стояли в пpокуpенном гpохочущем тамбуpе, не способные ни pазойтись, ни слиться в единое целое».

Итак, комментарии здесь излишни, Тамбур является главным смысловым и принципиально маргинальным пространством рассказа.

Наконец повесть «Сны нерожденных» (1994). Семья: отец, мать, сын и дочь. Родители давно не общаются друг с другом, однажды мать изменила мужу с его приятелем, с тех пор отец перестал с ней разговаривать, а приятель бесследно исчез, и женщина, выходя во двор, гуляя по небольшому саду, – глядя в землю, себе по ноги! – подозревает самое ужасное. Сын несколько лет назад убежал из дома, или поехал смотреть большой мир, большие города, и вот вдруг вернулся, но никто из родителей, живя в укромном своем, не обращает на него никакого внимания. Одна сестра подает ему знаки внимания, но как-то робко, словно запугана чем-то, словно ему совсем не родная. Тогда брат, после долгих своих скитаний – пешком, на попутках, на  поездах, – вспоминая их общее прошлое, предлагает ей сыграть в игру, как в детстве, в прятки, в доме, ночью, пока родители спят, и так найти друг друга по-настоящему.

«Он пытался ей объяснить, как надо считать, прежде чем начнется игра, днем или ночью, но скорее ночью, чтобы никто уже не мешал, не отвлекал тебя, пусть луна смеется, я досчитаю до двадцати, как ты меня попросила, и мы начнем играть по-настоящему, я буду искать тебя в этом доме, ты будешь искать меня, мы сможем найти друг друга, вот тогда-то и наступит самая настоящая встреча, – лицом к лицу, руки к рукам, дыхание к дыханию, сердце к сердцу, а пока – пока мы в тамбуре, где все курят-и-курят, но запомни, я уже досчитал до десяти, совсем немного осталось, значит, десять твоих и моих прикосновений у нас уже есть, а лучше – да, лучше вообще играть с завязанными глазами, руки вперед, на кончиках пальцев, как на копьях, наши желания, –  во что бы то ни стало найти друг друга, эта игра всем играм игра, если мы сможем, то ничто уже не будет страшить нас – никакие тамбуры, сквозняки и коридоры!».

После этих слов они начинают игру,в Ночных Коридорах, наиважнейшем пространстве в данной повести, чтобы, как сказал брат, встретиться друг с другом по-настоящему. И что же из этого выходит?

 

ВЕЛИКИЙ ПОРТНОЙ

Истосковавшись по любви, по ласке и нежности, герои, брат и сестра, так безоглядно бросаются в игру, и с такой – в холодных темных коридорах, – страстью, находят друг друга, что между ними случается близость, инцест. Мать, словно чуя недоброе, просыпается глухой ночью, идет в комнату дочери, застает их, нагих, в объятиях, и проклинает. А на утро, словно не выдерживая более всей этой долгой семейной трагедии, умирает. После похорон отчаявшийся брат пытается как-то оправдать себя, сестру, все ими содеянное. И вот что он ей говорит, наконец пустившей к себе в комнату.

«Ты не кайся, милая, ни в чем не кайся, я прошу тебя, я скажу тебе главное, – ни ты, ни я, ни мама, ни бедный наш отец, совсем сошедший с ума, никто не виноват в том, что между нами произошло… Я просто подумал однажды, что если даже мы когда-нибудь с тобой разойдемся, как мужчина и женщина, любят, не любят, если все-таки это с нами произойдет, то ведь мы все равно, скажи мне, милая, вернемся друг к другу, потому что я твой брат, а ты моя сестра – разве мы, скажи мне, не вернемся друг к другу?».

Итак, двойная любовь, а точнее удвоенная! Здесь впервые прозвучал главный посыл наших героев. И если мы определили пространства внешние, – туалеты, коридоры и тамбуры – где обитает, из повести в повесть, наш сквозной герой, то не настала ли пора определить его пространство внутреннее?

Роман «Треугольная Земля» (1996 – 1999). В этом романе я впервые попытался наполнить необходимым содержанием своего героя. Ведь если мы, коре сарам, все время, обитая на чужой земле, выживали, то у нас не оставалось больше сил, тем более, на любовь. Но без любви, желания любить и  быть любимым, человек просто не может, а точнее не хочет называться человеком! И вот я придумываю героя, который своим лирическим статусом обусловил бы свою форму и содержание, и соответственно все последующие поступки, какими бы они иррациональными ни казались. Так кто это? Конечно, герой-любовник! Который томится в чужом чулане, с этого гротеска роман и начинается, ему отведена отдельная комнатка, как клетка домашнему животному, и хотя он тихий, смирный, с виду вполне покладистый, – всем он, жене, и тем более мужу, порядком поднадоел. В результате долгих утомительных переговоров супруги решают отдать его знакомым, в семью, состоящую из матери и дочери, в надежде на то, что он поженится на последней и обустроит свою жизнь. Так и поступают, но наш непредсказуемый на самом деле герой, вдобавок, очень невнятного (привет от коре сарам!) происхождения, вместо того, чтобы идти по жизни, согласно заданной ему программе, начав отношения с дочерью, вдруг, точно сломавшийся автомат, влюбляется в ее мать, более того, входит с ней в близкие отношения, чему однажды свидетелем становится несчастная девушка.

Этот скандальный проклятый треугольник был необходим мне для создания последующего нервного непрерывного движения героя в художественном пространстве романа. А именно, герой сначала убегает от возлюбленной, затем возвращается обратно, то есть двигается туда-сюда, движимый Стыдом и Страстью, Страстью и Стыдом, по ходу пускаясь во все тяжкие, сиречь, завязывая любовные отношения со встречными женщинами. Так чем же объясняется его жестокая любвеобильность? Объясняется она метафизически: так долго пребывая в стороне, третьим лишним, он уже по-особенному, мистическим образом, относится к этому Третьему, всегда встающему между любовниками, по сути, как к Божеству, причем она, эта Третья Сторона, отвечает ему тем же. В результате, в любых отношениях, это Третье уводит его к себе, то есть, к другой любовнице, затем, в вечной погоне за Ним, манящим и ускользающим, он уходит к следующей, причем Оно, это, стало быть, Высокое Третье, встает уже не только между Мужчиной и Женщиной, но и между Богом и Дьяволом, Государством и Народом, между любым Ты и Я, посему роман так и называется. В конце концов, закономерный исход: во время очередного перехода нашего героя убивает ревнивый муж одной из оставленных имлюбовниц.

Далее роман «ГУЛ, или Голем Убывающей Луны» (2004). Если в предыдущем произведении наш незрелый герой всего лишь пытался полюбить, ведь искусству любви надо долго, прилежно учиться, то в данном – герой, проводник поезда, молодой взрослый мужчина, встретив однажды женщину в ночном тамбуре, влюбляется в нее, причем так, что готов всю последующую жизнь за нее бороться. И вот с какими чувствами он покидает тамбур, в котором истекшей ночью их встреча, настоящая встреча, о которой так мечтали герои «Снов нерожденных», происходит.

«Прощайте! – она открыла дверь и наконец вышла из тамбура, а я постоял, глядя ей вслед, пока не исчезла, и пошел в другую сторону, по вагонам, качаясь, то ли от качки, то ли от длившегося головокружения, проходя один вагон за другим, и чудо, да, чудо, все еще жило во мне, и глядя в окно, на занимавшийся рассвет, я вдруг отчетливо увидел все свое ближайшее будущее,  как буду завтра, послезавтра, во время обратного рейса, тайно ходить в этот тамбур одиннадцатого вагона,по ночам, и в этом тамбуре, у окна, буду, добровольно сходя с ума, похожий на сумасшедшего, обнимать пустоту, вызывая под комочками век, в свои объятия, из небытия, эту женщину по имени Рена, и после целовать ее, вдыхать всю в себя… И однажды я научусь этому высокому искусству так непреложно, что смогу это делать не только в ближнем, но и в дальнем будущем, – вызывать, целовать и даже с ней разговаривать, уже с такой зримой, осязаемой, теплой, – и войдя наконец в свой вагон, в купе со спавшим, укромным, посюсторонним напарником Головановым – от которого я вышел с дырой, а вернулся с судьбой! – я уже твердо знал, что не смогу забыть эту женщину никогда».

Итак, – латая дыры в груди!обрести судьбу во время чудесной встречи! Еще в 1995 году, ища эпиграф к своему эссе об осколочном, дырявом мироощущении коре сарам под названием «Происхождение призрака», я нашел прекрасные слова Серена Кьеркегора из его знаменитого трактата «Страх и Трепет», которые максимально точно выражают главный посыл нашего героя. А именно:«Я убежден, что Бог это любовь, эта мысль имеет для меня изначальную лирическую достоверность. Когда она реально присутствует для меня, я несказанно счастлив, когда отсутствует, я томлюсь по ней более страстно, чем возлюбленный – по предмету своих желаний». А вот эпиграф к роману «ГУЛ», о котором мы только что говорили, где словами Экзюпери выражена вся духовная программа нашего героя. Из романа «Цитадель»: «Но в тишине приду я. Я – незримый сшиватель. Я ничего не переменю в материи, даже не поменяю лоскуты местами, но верну каждому лоскуту значимость и смысл. Я – незримый любовник, помогающий сбыться».

Можно ли теперь называть нашего героя просто любовником? Конечно же, нет, это название звучит в нашем контексте чересчур мелодраматично и даже пошло. Тогда как мы его назовем?…Мы назовем его незримым сшивателем, или, если более символично, Великим Портным, который вернет каждому лоскуту нашего существования значимость и смысл. И сошьет, если уж не наше алогичное, разорванное, порой такое бессмысленное пространство, – Корея, Дальний Восток, Казахстан, Средняя Азия, Россия, Украина, СНГ, и опять Корея –то, по крайней мере, время, да, куски Нашего Времени, он сошьет обязательно. Главное, чтобымы, коре сарам, не стыдясь своего прошлого и настоящего, отчетливо понимали, что ВРЕМЯ И ЕСТЬ НАШЕ ОСНОВНОЕ ДОСТОЯНИЕ И БОГАТСТВО.

 

 

НЕБЕСНОЕ ПРИТЯЖЕНИЕ

Спустя два месяца, в течение которых мы с дочерью, решившей показать мне Америку, объездили всю солнечную Калифорнию, слетали к друзьям на Новый год в заснеженный неприветливый Нью-Йорк, потом в обледеневший чопорный Вашингтон, после на юг, в Техас, в провинциальные, уютные Остин и Хьюстон к приятелям, заехали в город вечного праздника Сан-Антонио, и наконец вернулись в Сан-Франциско, у меня оставалось еще несколько дней до отлета домой. И конечно же, гуляя по городу, я опять пошел к океану, к заливу, уже один, для того чтобы поклониться Золотым Воротам за то, что этот прекрасный живой мост навел меня на столь неожиданные размышления. Я взобрался на холм, дошел до середины моста, примерно до того же места, где меня охватили воспоминания о семье, о матери, о диаспоре, о нашей Истории, и опять любуясь заливом и городом, вдруг резко повернувшись к шоссе, словно кто-то меня окликнул, – о, кто?– я, глядя на потоки людей и машин, вдруг все, в одночасье, понял.

Я понял, что как бы мы, коре сарам, ни разъезжались в разные стороны, в Корею, Сеул, или в Америку, в Лос-Анжелес, или куда-либо еще, где мы все равно живем отдельными колониями, не сливаясь ни с корейскими корейцами, ни с американскими, поскольку у нас, так сказать, разные культурные коды, мы все равно – все равно духовно остаемся на мосту, в своем вечном Между, конечно, испытывая на себе как земное притяжение, так и небесное. Земное, потому что мы тосковали, тоскуем и будем тосковать по родной земле, по родной почве, по родному воздуху и пейзажам, ибо мы люди, человеки, и ничто человеческое нам не чуждо, хотя, с другой стороны, эта тоска давно обрела для нас метафизическое измерение.

А небесное притяжение мы испытываем, потому что вот уже 150лет своего выживания и проживания в российской империи, мы, точнее наши духовные сущности, поем свои песни о любви, под звездным небом, – «но в тишине приду я…я ничего не переменю в материи, даже не поменяю лоскуты местами, но верну каждому лоскуту значимость и смысл!» –поем о любви, земной и небесной, духовной, телесной, открытой или запретной, братской, сестринской, отцовской и материнской, тихо, украдкой, стыдясь, опустив глаза, или, напротив, во все горло, обращаясь ко всему миру, фальшивя или точно попадая в ноты, страстно, талантливо, искренне, или не очень, в любом случае не переставая петь, и именно так мы воспаряем над бездной – адом, дырою, тьмой кромешной! – к самой вечности.

04.04.14.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »