Александр Кан. Сказка о влюблённом домовом

Писатель Александр Кан. 5.11.2015 г. Ташкент

Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою:

ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность;

стрелы ее – стрелы огненные; она пламень весьма сильный.

Песнь Песней Соломона

ПРЕКРАСНЫЕ ПРИЗРАКИ

Жил-был Саша Ли, который на этот раз* верил в призраков больше, чем в людей. А почему он обрел такую странную веру, стоит рассказать с самого начала, иначе кто будет верить в людей? Точнее, в призраков. Нет, все-таки в людей! В общем, пора разобраться во всем по порядку.

===================================================================

* Саша Ли – это сквозной герой моих «Сказок о коре сарам» с одними и теми же исходными, как родина, данными, которые неустанно, из сказки в сказку, повторяются, и это есть принципиальный момент. Данная сказка третья, а до этого были «Сказка о запретной любви», в которой он оказался безумным женихом, шальным любовником; «Сказка о летающей пижаме», в которой он стал неожиданно для себя сталкером потустороннего мира, и вот новый выбор… Очевидно, это многообразие выборов, говорит о жизнелюбии моего героя, и, стало быть, о моем авторском томлении, ведь писать я начал, движимый именно этой необоримой силой. А слова Серена Кьеркегора о любви как нельзя лучше выражают мое экзистенциальное состояние, в котором я каждый раз оказываюсь, сидя за письменным столом, перед чистым листом бумаги. А именно: «Я убежден, что Бог – это любовь; эта мысль имеет для меня изначальную лирическую достоверность. Когда она реально присутствует для меня, я несказанно счастлив, когда отсутствует, я томлюсь по ней более страстно, чем возлюбленный по предмету своих желаний».

===================================================================

Итак, родился Саша Ли в далекой Северной Корее, в городе Пхеньяне, куда привез к себе домой его отец, молодой выпускник МГУ, свою жену, русскую кореянку. Отец постоянно работал, зарабатывал деньги для молодой семьи, ведь родился сын, которого он так страстно хотел, его наследник, а мать, значит, нянчилась с ребенком и поскольку ездить в Союз, каждый год было накладно, она так тосковала по родным, что рыдала на глазах у малыша в подушку, а при муже, понимая, что он ни в чем не виноват, молчала как рыба. Но однажды этот момент наступил, муж терпеливо откладывал деньги, каждый месяц, со своей совсем небольшой зарплаты, младшего научного сотрудника в исследовательском институте, – добрый, чуткий, тонкий, все понимал и вот сказал в один прекрасный день: езжай, дорогая! И она поехала, полетела, да с таким порывом, посылом, разбегом, что, обжившись дома, в Казахстане, где она, во-первых, отоспалась, затем каждый день с подругами встречалась, гуляла допоздна, все наговориться никак не могла, да вдобавок под влиянием матери, нянчившей внука, все ворчавшей без устали: нечего туда возвращаться, хоть и родина, но отсталая страна, вдруг малодушно решила, – ты действительно решила? – да, она все-таки решила больше к мужу не возвращаться, и остаться в Укромном навсегда.

Так назывался поселок, в котором жила ее мать, куда привезли часть корейцев после депортации с Дальнего Востока в 1937-м году, там она выросла, отучилась в школе на золотую медаль, и оттуда поехала в знаменитый московский университет поступать, мечту ее юности, и вот поступила. И встретила там Сашиного отца, высокого статного красавца, умницу, весельчака, и влюбилась. Но спустя много лет, увы, теперь мы это констатируем, вернулась обратно, в поселок, и не было опять никакого мужа, только подраставший на глазах малыш, контрабандой, значит, унаследовавший его черты, и две незатейливо убранные комнаты, с унылым степным пейзажем за окном, если выйдешь, то только пыльный ветер в лицо, и надо было начинать все с самого начала.

Потому мать и бабушка все время работали, уходили рано, возвращались поздно, а Ли, предоставленный с малых лет самому себе, рос, подрастал, пошел в школу, в школе никто с ним не дружил, так был тих он и робок, слишком застенчив, после школы бродил по окрестностям, но общения все-таки искал и кажется иногда находил. Однажды в прятки предложили играть, стали считать, дети разбежались, и он тоже, спрятался за большим камнем, в предвкушении, представляя себе, как его найдут, – ведь его никогда никто не искал! – если не сразу, то со временем, полчаса сидел, час, второй пошел, но никто и ничего, тогда пошел к стене, откуда считали, и обнаружил, что все давно разбежались по домам. Пригорюнился, но надежды все-таки не терял.

В другой раз его водить поставили, почетная должность, словно отец семейства, скоро пойдет искать своих детей, стоял лицом к стене и считал, опять в предвкушении, как будет находить их, наивных, невинных, в самых неожиданных местах, хихикал даже заранее от удовольствия, досчитал до тридцати, и вот наконец пошел. Искал, искал, за каждым углом, кустом и камнем, дальше шел, каждый метр обследовал, словно не людей, а клад искал, так бы и бродил в потемках, вечерело уже, если бы не увидел в желтом окне мальчишку, который и предложил ему играть. Тот так смачно жевал бутерброд, сидя за столом, и в телевизор пялился, и верно давно, совсем забыв про игру. Как цинично, однако!

В оформлении сказки использованы работы Пауля Клее

И Саше вдруг так горько, обидно стало, что вернулся он к счетному месту, прижался к стене, вжался лицом в угол и зарыдал, заливая себя и стены слезами.  И плакал, плакал, словно вот весь выплачется и исчезнет, сдуется, сотрется с лица земли, и вдруг угол разверзся, прямо на его глазах, и оттуда, из темного застенного мира, вдруг выглянула девица, просто красавица, и поманила его за собой. Туда, вовнутрь, за стены? И Саша, ничему не удивляясь, не веря больше в этот земной мир, тем более такой равнодушный, холодный, бесчувственный, послушно пошел за ней, а стены за ним захлопнулись, словно двери лифта. И шли они уже по коридору, залитому ровным светом, а девушка звонким голосом говорила.

– Меня Мария зовут, и я тебя сразу услышала! Через стенку… Как горько ты плакал. Верно, от одиночества. И сразу же вспомнила свои слезы, особенно в театре, как меня никто не замечал. Пришлось им доказывать… – остановилась, повернулась к нему, улыбнулась ободряюще. – Но если не хотят с тобой дружить земные люди, то обязательно подружатся потусторонние! Пошли, знакомить тебя буду.

И дальше пошли по коридору, уже залитому солнечным светом, словно солнце за окнами вставало и светило вовсю, а до этого пасмурно было, и остановились у первой открытой комнаты. Дверь нараспашку, а внутри сидел, что-то шил, строчил на швейной машинке, такой молодой мужчина со светлым лицом.

– А это мой любимый Костюмер! – взмахнула рукой по-дирижерски Мария. – Встретил меня в театре и влюбился, но признаться в этом никак не мог. Слишком застенчивый был. Только внимательно наблюдал за мной, за моей карьерой. Как я из массовки в примы попала. Заболела однажды главная, и я подменила ее в роли Кармен. Был успех! И что тут началось! Клеопатра, Настасья Филипповна, леди Макбет, и прочее, прочее. Мне по началу нравилось, а потом надоело, потому что себе я не принадлежала совсем. С утра до вечера репетиции, репетиции, потом премьеры, опять «успех», а после меня уносили прямо на руках, в рестораны, на встречи с продюсерами, на выступления перед зрителями. Лишь изредка в коридоре встречала я своего Костюмера, и он по глазам моим видел, как я несчастна! Да, любимый?  А с утра меня опять куда-то уносили. Словно вещь какую-то, куклу. И вот не выдержал однажды мой Костюмер, взял меня в охапку и увез далеко-далеко, привез вот в эту дыру. И вот мы уже сколько здесь? Полгода. И я периодически сбегаю, в столицу рвусь, но что-то меня останавливает в последний момент. Прямо на пороге вагона. Какая-то безмерная бесчеловечность, которой я там нахлебалась! И я опять возвращаюсь к любимому, ведь я его действительно люблю! За то, что он так обо мне заботится!  Хотя конечно скучно, скучно, хоть в доярки иди… И вот со скуки я устроила здесь театр. Вечером посмотришь, Саша Ли. Ну, что, дальше пошли? – и грустно улыбнулась, и Костюмер им вслед посмотрел, но так ни слова и не сказал.

А Мария стояла уже у следующего дверного проема. И там в огромной комнате, в правом углу сидели старик со старухой, кажется, чай пили, о чем-то угрюмо шептались. А в другом, за перегородкой, на кровати лежали парень с девушкой, зачем-то крепко держась за руки, словно кто-то пытался их разлучить, и смотрели прямо на них, остановившихся у порога.

– А это целая семья, корейцы, старики по-русски не разговаривают, только на своем. Слева брат и сестра… Привет, Шин! Привет, Анна! – те дружно закивали. – Здесь у них такая проблема. Брат то и дело из дома сбегает и странствует, что ли, бродяжничает, счастья ищет. Потом возвращается, голодный, уставший, разбитый, даже побитый порой, а отец, агроном, его выгоняет. Мол, зачем ты пришел, бездельник? Не хочешь работать, как я? Тогда пошел вон! В общем, знакомый конфликт отцов и детей. А сестра Анна за брата так сильно переживает.  Да, Анна? – Анна как-то виновато улыбнулась и опустила глаза. – Потому что любит его безмерно… По-сестрински. И не хочет его больше отпускать никуда. Но отец наоборот прогоняет. В общем порой дело до драки доходит. Просто кошмар!

И дальше повела, к следующей распахнутой двери, там, внутри, на кровати какой-то юноша вот только просыпался, а женщина завтрак ему в постель подавала, и даже пыталась с ложечки кормить.

– А это у нас барчук, Тимур, родители в городе работают, какими-то большими начальниками, а Нора, служанка, за ним ухаживает. Что, Нора, опять капризничает? – та смущенно улыбнулась – Слишком ты его избаловала. – и вновь к Саше. – У них своя история. Вечером на репетиции расскажу.

Ну вот, – подвела к стене. – это была наша коммуна, и жили мы здесь или живем, ровно, по отношению к вашему времени, 30 лет тому назад, значит, в 1950-м году. Я не уверена, что все они твоими друзьями станут, но я с Костюмером это точно. А теперь иди домой, и вечером приходи на репетицию.

– А как попасть обратно домой? – робко спросил Саша, прикасаясь к стене.

– Ах, извини, я же тебе не сказала! – подошла к стене, ладони прижала, словно сдвинуть хотела. – Сейчас я тебя научу наиважнейшему искусству – проходить сквозь стены! Которое тебе в жизни еще не раз пригодится. Вот сейчас ты домой идешь. К кому именно?

– Ну к маме, к бабушке.

– Правильно. Так вот представь себе их зримо, закрыв глаза, и входи. А когда обратно будешь идти, представляй нас всех, с кем я тебя сейчас познакомила. Принцип простой. Вот ты, когда к кому-то стучишься, ты же знаешь, к кому. Потому что, если незнакомые, ты ведь не будешь к ним стучаться. И они вдобавок не откроют. Так и здесь. Представь себе маму или бабушку, и иди. Сильно представь, сосредоточься!

И Саша закрыл глаза и представил себе, как мать пришла с работы, и вот ужинает, напротив бабка, они смотрят по телевизору разные новости, и даже обсуждают это живо, и вот он сделал шаг вперед и действительно сквозь стену прошел, ну нельзя сказать, что легко, но словно против ветра. И открыл глаза, он вновь стоял в коридоре. И был в таком приподнятом настроении, ну сами себе представьте, обрести друзей, вдобавок потусторонних, живших 30 лет тому назад, что, не выдерживая такого возбуждения, пошел по улицам гулять. И всем встречным он без стеснений улыбался, шел и думал о том, как эти люди себя ограничивают, что живут среди вещных земных предметов и людей, которых можно потрогать, пощупать, ударить или оттолкнуть, и привыкают к этим самодвигающимся или неподвижным фигурам, и так ненавидят их за это постылое постоянство, за то, что каждый день одно и то же, те же виды и те же слова, что сходят с ума от этого однообразия, не понимая, что выход и правда внутри тебя, а он, пацан, уже разгадал эту простую, но такую недоступную для всех тайну мира.

Вечером пришла мать и бабушка с работы, переоделись, помылись, стали ужинать, произнося какие-то ничего не значащие слова: как дела? что ты сегодня делал? кто приходил? И глядя на них, Саша по-взрослому думал, как беспощадна эта жизнь, заставляющая людей в извечной погоне за куском хлеба превращаться в роботов, в големов, которые вот сейчас, наполнив едой свои тела, лягут на койки и отключатся. И действительно, ровно через час они заснули, каждый в своей комнате, а Саша глядел на сопевшую мать и думал опять в который раз, как же она посмела бросить отца, как же она посмела… И вдруг кто-то шепнул ему на ухо. «Ты готов?» И Саша вздрогнул от неожиданности, и увидел прямо перед собой Тимура.

– Пошли, представление начинается!

– О, да! – обрадовался Ли, отрываясь от своих грустных дум, вскочил с кровати, пошел вслед за своим новым другом, прямо к ближней стене, зажмурился, представил себе Марию, и вот получилось… Вошел, и там, за стеной, уже происходило некое действо, точнее готовилось. На пустыре напротив другой огромной стены стояла Мария с Костюмером, напротив них брат и сестра, все также держались за руки, неразлучные, и бывшая актриса давала им какие-то последние указания.

– В общем, все поняли? Тогда по местам!

Брат побежал к краю стены и скрылся с глаз, а сестра, поглядывая на Марию, после взмаха ее, тихо пошла вдоль стены. Мария тем временем подошедшему Саше объясняла:

– Действие основано на знаменитой «Песни песней» царя Соломона, лучшей книги всех времен и народов, которую я хотела поставить еще в театре, но мне конечно не дали… Анна, текст! – опять той махнула, и Анна, прижав руки к груди, в полную грудь вздохнула:

– О, если б ты был мне брат, сосавший груди матери моей! Тогда я, встретив тебя на улице, целовала бы тебя, и меня не осуждали бы! – и тихо дальше пошла. А Мария, склонившись ближе к Саше, объясняла:

– Дело в том, что между ними не только братско-сестринская любовь… Ты же взрослый! В каком классе, третьем, четвертом? Значит, все понимаешь! Они любят друг друга как мужчина и женщина. Понимаешь? На самом деле! Это называется инцест! И многие верно думают, что это грех. Но я считаю, что любовь всегда побеждает, вопреки всем препонам и законам. И я специально для них поставила эту миниатюру, чтобы они могли, не скрываясь, хотя бы на сцене сообщить всему миру о своей любви! – и опять к сцене повернулась и командным голосом: Ну, брат, ты наконец нашелся! Теперь пошел, обнимаешь сестру и возлюбленную, и вот во весь голос, вместе: Положи меня как печать на сердце твое…

– Положи меня, как печать, на сердце твое! – воскликнули брат и сестра, крепко обнявшись, да с чувством. – Как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные; она – пламень весьма сильный!!

– Молодцы, здорово! – захлопала Мария. – На этот раз очень выразительно. Отдохни, Шин, пока, а ты, Анна мне нужна. – и к другой паре обратилась, к Антону и Норе, которые тихо подошли к ней, встали за ее спиной. – Вы играете другой фрагмент. Суламита ищет жениха, на своем пути встречает дщерь Иерусалимскую, Анна, значит, дщерь. – Начали! И с выражением!

И Нора пошла вдоль стены, у которой стояла Анна, с головой уже накрытая платком.

Нора (пламенно): Заклинаю вас, дщери Иерусалимские: если вы встретите возлюбленного моего, что скажете вы ему? Что я изнемогаю от любви.

Анна (возмущенно): Чем возлюбленный твой лучше других возлюбленных, прекраснейшая из женщин? Чем возлюбленный твой лучше других, чем ты так заклинаешь нас?

Нора (столь же пылко): Возлюбленный мой бел и румян, лучше десяти тысяч других. Голова его – чистое золото; кудри его волнистые, черные, как ворон. Глаза его как голуби при потоках вод, купающиеся в молоке, сидящие в довольстве…

– Молодцы, продолжайте! Теперь о них – вновь заговорила с Сашей Мария. – С виду это служанка и юноша. Так и тебе, наверное, показалось, когда я знакомила. А на самом деле Нора влюблена в Тимура, совсем голову потеряла, причем она старше возлюбленного на 12 лет. Опять расстояние! Понимаешь, Саша? Там кровосмесительное, здесь возрастное. И что ты думаешь по этому поводу?

– Не знаю. – растерялся Саша. – А что надо думать?

– А то, что нет любви без расстояния! И нет расстояния без любви! Правда, Костюмер?

Тот как всегда молчал, за ее спиной, и казался растерянным.

– А между вами какое расстояние? – вдруг задал взрослый вопрос подросток Саша. – Если есть любовь.

– Молодец, прямо в точку! Между нами нет расстояния, в том-то и дело, и гаснет любовь. Потому-то я время от времени от него сбегаю. В Москву, в Париж, куда угодно! А он никак не может это понять! Так бы уехала, и вспоминала бы нашу любовь, нашу близость, скучала бы …

– Ладно, я пойду, мне все ясно. – сказал Ли, чуткий мальчик, вдруг заметив, как Костюмер мрачнеет прямо на глазах, даже кулаки сжал, сейчас или взорвется, или разрыдается.

И пошел, легко на этот раз прошел сквозь стену, плюхнулся в койку и сразу заснул, и видел во сне, как он – как странно, так странно! – догоняет Марию, идущую в очередной раз на вокзал, потом защищает Шина от отца, свирепого старика, все пытавшегося его ударить палкой, потом успокаивает Нору, которую вновь оскорбил капризный Тимур, пользуясь своим безответственным возрастом и нахальством.

А после он просыпался, стояло утро, солнечное или пасмурное, и Саша вновь, проводив мать и бабку на работу, общался со своими призраками, и словно вещим сном, но уже наяву, останавливал Марию, пытавшуюся опять уехать, защищал Шина от отца, а Нору от возлюбленного, все больше, не по-детски понимая, что они-то, конечно, все ему друзья – прекрасные призраки! – ни в чем ему не откажут, но у них свои дела, свои призрачные мечты, надежды и страдания, и нет им дела до него, по сути, нет просто времени, если бы не Мария, его однажды пожалевшая, благодаря которой он среди них оказался.

И он опять оставался один, глубоко чувствуя свое одиночество, сам, по сути, призрак, но в земном обличии, и когда мать как-то вечером сообщила, что ее приглашают в город, в исследовательский институт, как перспективного химика, даже квартиру обещают – что, поедем, сынок? как ты, бабуля? – то все они охотно согласились, изнемогая уже от сельской повседневности. И Саша в день отъезда даже не стал прощаться со своими друзьями, будучи убежденным, что незачем отвлекать на себя, такого земного и посюстороннего, их драгоценное потустороннее внимание.

ЛЮБОВЬ

В городе мать получила двухкомнатную квартиру, из окна теперь был виден совсем другой пейзаж, не степной, с облаками пыли от шального капризного ветра, а здания, здания, крыши домов, с их пятого этажа, вдали красная заводская труба, из которой вился дымок, вонзающаяся в небо, и небо, огромное синее небо, словно подарком мечтательному Ли, за всего его былые страдания и сиротство. Сашу определили в школу по соседству, и на первый урок он пошел один, мать уже вовсю работала, а бабка только устраивалась, и когда он подошел к школьному зданию, затем, поднявшись на крыльцо, к огромной, тяжелой, дубовой двери, то взявшись за ручку, сразу не мог открыть ее, и растерялся… Вот тут-то к нему и подскочил, материализовался прямо из воздуха, такой вихрастый парень, откуда взялся, действительно было непонятно.

– Боб меня зовут! – легко открыл дверь. – Ты, что, новенький?

Так они познакомились, стали дружить, словно Бог наконец над Сашей сжалился, хотя – что такое дружба, кто может об этом сказать? Боб опекал Сашу во всем, а точнее, учил его жизни, делай то, делай другое, делай вместе со мной, туда не ходи, а сюда ходи. И со временем Саша, беспрекословно во всем ему подчиняясь, уже понимал, почему никто не хотел с ним дружить, потому что Боб казался всем утомительным, слишком навязчивым, но Саше это безусловно нравилось, на фоне, в прошлом, всецелой пустоты, населенной одними призраками, потому что лучше уж так, чтобы рядом кто-то был, живой, шумный, и пусть раздражающий… Да и вообще, вы не понимаете люди, что такое пустота, которая пожирает тебя извне и изнутри, и обглоданный ею, ты идешь по миру и, сотрясаясь от каждого шага, по кускам распадаешься!

Так вот, Боб был послан Саше Богом самим, и Саша благодарил его как мог, во-первых, он, отличник, всегда давал ему списать, во-вторых был преданным, если кто-то плохо о друге его отзывался, он всегда вступал в спор, даже готов был за него подраться, а однажды – вот всем проверкам проверка! – когда Боб по привычке украл мороженое с уличного лотка, а Сашу поймали, он его так и не выдал. После таких проверок Боб готов был Сашу просто на руках носить, и уже не так назойливо его поучал, и заботился о нем, как мог заботиться о нем старший и нежный брат. И так бы они и прошли школьный путь неразлучными друзьями, если бы однажды, уже в пятом классе, к ним не пришла вести урок географии обворожительная смертоносная рыжеволосая Цирцея, иначе не назовешь, с пронизывающими зелеными глазами. Которая одним своим появлением обращала всех учеников, конечно мальчиков, в послушных щенят, котят, поросят, в общем в пушистые комочки сплошного восхищения и послушания. Особенно когда она, входя в педагогическое, скажем так, исступление, выбегала на середину класса, закрывала глаза, как медиум, и с придыханием и пронзительными стонами говорила.

– Вы просто не понимаете, что такое гео-гра-фия! Вы закрываете глаза и летите, куда вам заблагорассудится! В Испанию, к горячим тореадорам! Во Францию, к мечтательным трубадурам! В Америку к брутальным ковбоям! В Японию наконец, к благородным самураям! Ах! Ох! – при этом стонала она и вздрагивала, закрывая глаза, не замечая никого окрест, слово те самые труверы-ковбои-самураи уже прикасались в ней, раздевали, целовали ее всю, с головы до пят. – Ах! – восклицала она в последний раз и открывала глаза, оглядывала, как пьяная, затихших школьников, наконец понимала, где она, и уже суровым поставленным голосом говорила – Поэтому учите, бездельники, географию!

А когда ученик плохо отвечал ей урок, Вероника Сулеймановна, так ее звали, ласково приглашала на дополнительные занятия. И конечно первым попался Боб, никогда ничего не учивший. На этот раз он не стал хитрить, юлить и сбегать, и в назначенный день и час, причем одевшись в нарядное, чем страшно удивил Сашу Ли, был ко всему готов, обещая другу после рассказать о том, как эти занятия у Вероники проходили. И ушел, и не появлялся после несколько дней, словно его увезли, украли, но вот на третий день появился, как раз к уроку географии, смотрел неотрывно и преданно Веронике в глаза, а на Сашу не обращал никакого внимания. И только когда закончились все уроки, он отвел его в сторону и держа за локоть, дрожащим голосом произнес:

– Слушай, это было просто потрясающе! Ты должен это познать и пройти!

– А где ты был все это время!

– Так я же тебе говорю! На дополнительных занятиях!

– Все эти дни? Ты так полюбил географию? – пораженно исторг наивный Ли.

– Дурашка! Ты сейчас сам ее полюбишь! Пошли!

– Куда?

– На дополнительные занятия. – и повел его беспрекословно, держа за руку, по длинному коридору, так действительно дошли до кабинета географии. И Боб легко открыл дверь и вошел, что называется, как к себе домой. В классе никого не было, но Боб вошел дальше, уверенно и без стука, в служебную комнату, там тоже никого не было. Он снял атлас, висевший на стене, и Саша увидел дверь, стало быть, потайную.

– Отсюда прямая дорога к дополнительным занятиям! – торжественно объявил он, и зачем-то спросил. – Ну ты готов?

И они открыли дверь и пошли дальше, где уже был полутемный подвал, по стенам были проложены какие-то провода, под низким потолком приходилось пригибаться, шли, шли, шли, налево, направо, и вот новая дверь. Боб выдержал паузу и открыл ее, вошли, просторная комната, вся завешанная до полу шторами, а впереди еще занавески, и там, судя по звукам, кто-то был.

– Это мы пришли! – громко объявил Боб.

– Ты с новеньким? – раздался легко узнаваемый голос, и это была, конечно, Вероника.

– Так точно. Как заказывали! – молодцевато, словно честь отдал, а Саша вздрогнул: значит, его заказывали? и в каком это смысле?

– Тогда пока один зайди, – приказала учительница, и Боб подскочил и нырнул за штору, а Саша остался ждать, непонятно чего.

Затем за шторами, начались какие-то шептания, смешки, треск снимаемой одежды, шлепки, тихий, еле сдерживаемый хохот, и судя по голосам, там было больше людей, чем только Боб и учительница, по крайней мере еще один человек. И пока они что-то устраивали, кряхтели, Саша стал оглядываться по сторонам, открыл занавеску справа, там окно, точнее стеклянная стена, и за ней другая комната, практически такая же, и в ней сидела с виду напуганная девочка. Саша вгляделся, это была Ада, из соседнего класса, которая ему очень нравилась, она, вдруг заметив его взгляд, вся встрепенулась, взглянула на него, даже открыла рот, собираясь что-то сказать, и в тот же момент мужчина, их физрук – боже, да это какой-то школьный заговор! – выйдя из занавесок, схватил ее и потащил в свой альков. А Ада упиралась, кричала и плакала, и махала все Саше, мол, помоги, но ни звука оттуда не доносилось, звуконепроницаемое пространство, затем исчезла за шторами. И в тот же момент раздался властный голос: Саша, войди!

Саша встал, подошел к занавескам, к другому, значит, алькову, заглянул и увидел, нет, сначала зажмурился от неожиданности, потом снова открыл глаза. На широкой кровати лежала совершенно нагая Вероника и обнимала двух мальчиков. Один из них был, конечно, Боб, другой малознакомый, она прижимала их как мамочка, и их губы и лица упирались в ее огромные груди, прямо в соски. А Вероника, совсем не глядя на Сашу, монотонным голосом говорила:

– Я двойственна, дуалистична и симметрична, у меня две щеки, два глаза, две груди, две руки, две ноги, две пары губ… И значит каждому из вас двоих достанется. Сейчас мы полетим в Испанию, к горячим страстным тореадорам, и когда мы прилетим и будем переходить границу, если меня спросят, кто эти мальчики, я им скажу всю правду: это мои ученики, по совместительству любовники, так я предохраняюсь от ваших двуличных тореадоров, которые на первый взгляд, горячи и страстны, а на поверку выясняется, что в жизни они холодны, надменны, на самом деле трусливы, вдобавок бедны как церковная мышь, и за каждую ласку требуют вознаграждения… Поэтому я со своим самоваром еду смотреть вашу изумительную архитектуру и окрестности. Да здравствует Антонио Гауди! Ну что, ребята полетели? – И тут она как бы случайно обратила свой взгляд на Сашу, даже рот открывшего от изумления – А это кто там стоит? Что-то не пойму, из какого он класса?

– Это – тут же выпалил Боб, уже присосавшийся было к правой ее груди. – Саша Ли, мой друг, вместе за одной партой сидим.

– Понятно. – тогда вздохнула Вероника – Ну что, ученик Ли, ты готов с нами лететь в прекрасные страны?

И Саша, не способный что-либо говорить, комок в горле, послушно кивнул.

– Тогда тебе, дорогой мой ученик, над подобрать себе пару. Потому что, как видишь, я щедра своими пышными сладкими половинками…

– Так я с ним и полечу! – тут же вызвался Боб.

– Ишь ты, какой шустрый! – хлопнула его по щеке учительница. – А не хватит тебе? Ладно разберемся. Ну все полетели! А ты, Саша Ли, посиди там пока, в комнате и послушай, как пройдет наше увлекательное путешествие.

И Саша также послушно вышел и сел обратно на место, и были слышны стоны, не только ее, но и ребят, которые, верно, сильно старались и потому стонали преувеличенно, а потом раздался скрип кровати, все громче и громче, и какие-то подбадривающие крики, нет, даже вопли, стало быть, летевшей в Испанию учительницы. Тогда Саша опять отвел правую занавеску, чтобы увидеть Аду, но та комната была уже пуста, и верно, также яростно плясала там кровать, с хохочущим физруком и несчастной Адой, он всегда хохотал, когда ставил двойки. И Саша, чтобы не слышать этих мерзких и подлых звуков, он почему-то думал только о ней, нежной красивой девочке, тихо вышел из комнаты, пошел по длинному коридору, затем по другому, по школьному, затем до дома, благо, было близко, сел в лифт, поднялся на этаж, и войдя в квартиру, раздевшись, рухнул на кровать и тут же заснул, словно после долгой тяжелой мучительной работы. А вечером, проснувшись и придя в себя, первым делом сообщил матери, что больше не пойдет в эту школу. И как бы мать его не расспрашивала, не выясняла, что же с ним случилось, он молчал, тупо, упорно. Тогда она позвонила его другу Бобу, стала спрашивать, что у них, а точнее у Саши произошло. Боб сказал, что не знает, только на следующий день прибежал прямо домой к другу и стал выяснять, справляться об его состоянии.

– Дурак! – кричал он, ходя по комнате. – Чего ты напугался! Ведь это ЛЮБОВЬ! Вероника обучает нас искусству любви, чтобы мы могли в этом мире поскорей адаптироваться, так она говорит, поскорей стать настоящими мужчинами, а не сопляками, как ты… Да ты Веронике после только «спасибо» скажешь, в ножки кланяться будешь, что она из тебя мужика сделала! Понимаешь меня? Вот я, например, после этих «полетов», просто мачо себя чувствую, куда бы ни пошел, везде пинком двери отворяю, старшие вдруг зауважали меня, и я ими уже понукаю, как скотами какими-то! А девки вообще готовы тут же под меня лечь и в себя впустить… Все чувствуют мою мужскую силу! Ты это понимаешь?

– А Ада? – совсем не слушал его Саша Ли.

– Что Ада?

– Я видел Аду из параллельного класса в соседнем номере.

– Ах да, наверное, с физруком! Потом директор пришел…

– Чего?! – ужас объял Сашу.

– Вероника нам объясняла, что у них типа мафии. Чтоб мы никому ничего, иначе нам крышка! Убьют и на свалку отвезут, и родителей тоже. Но здорово же? Какова опасность! Просто адреналин!

– А для чего это все? – цеплялся Саша за разум, за добро, как за соломинку.

– Как для чего? Просто учить и учиться ведь очень скучно. Поэтому за каждым положенным действием есть неположенное, ну, темная подкладка, что ли. Иначе не интересно жить! Так я Веронику понял! Ну что, ты с нами?!

Но как бы Боб его ни убеждал, Саша вдруг решил, что не сможет учиться в этой школе с такими дополнительными занятиями, все это поразило его до глубины души, и еще девочка Ада, которую он видел в последний раз, когда документы с матерью забирал, она стояла в коридоре и так жалостливо на него смотрела, словно просила его забрать с собой. А когда Саша решил к ней подойти, тут же убежала в класс.

Мать же проявила малодушие, хотя она считала, что мудрость, чувствуя, что он столкнулся в школе с чем-то непотребным, и чтобы самой не расстраиваться, не стала его сильно расспрашивать. Ну если ты так не хочешь, то значит нет, действительно пора браться за ум, и начать учиться в спецшколе, например, в физмат, как ты к этому относишься? И Саша согласился, мать перевела его в другую школу, прямо рядом с местом ее работы, и Саша начал учиться, и действительно там жили одной физикой и математикой, решали на уроках сложные задачи на скорость, друг с другом вечно соревновались, ездили на всесоюзные олимпиады, причем часто побеждали, и Саша довольно быстро втянулся в этот бурный поток, стал отличником, призером олимпиад, мать нарадоваться не могла, вот какой у нее способный сын, и закончил школу почти отличником, всего две четверки. Как вы думаете по каким предметам? Конечно, по физиологии и географии.

Затем Ли также легко поступил в технический вуз, и вновь бросился было учиться, но чего-то уже ему не хватало, он часто вспоминал слова Боба о любви, и думал, что такое любовь и где она. И глядя на жизнь студентов, он понимал, что любовь, точнее ее отсутствие, проявляется в основном в трех видах и прямо на его глазах. Были отличницы и отличники, которые встречались друг с другом, и сам он тоже, и парни со старших курсов обыкновенно говорили девушкам с младших, слушай, у меня времени мало, надо еще курсовую писать, давай, без прологов и вступлений, сразу в постель. Так и случалось, точнее, только так и случалось. В конце концов те же девушки подрастали, уже на старших курсах, беря инициативу в свои руки, сразу говорили мальчикам, обыкновенно с младших курсов, давай, милый, без предисловий, а то еще столько дел. И все повторялось. И это был первый вариант «любви», который наблюдал Саша.

Второй являли собой студенты, которые открыто игнорировали учебу, играли в карты, преферанс, на учебу не ходили, играли на деньги, обыкновенно вокруг них кружили девочки, которым нравились эти картежные нравы, и главное денег было много, значит много «романтики», после каждого выигрыша они устраивали знатный кутеж. Они их обслуживали, убирали комнаты, ходили в магазин, готовили еду и конечно же были любовницами, обыкновенно, одна, две на всю компанию, ходили по кругу, и девушкам это нравилось, потому что после близости он могли повелевать не одним или двумя, а многими. И это тоже был вариант «любви», по наблюдениям Саши, напрочь отрицавший саму ее ценность и значение.

И был третий вариант, самый простой, без прикрас и всякой романтики, муж и жена, ведь многие в студенчестве женились, веселая студенческая свадьба, полная самых ярких надежд и мечтаний, потом тяжелый быт, отсутствие денег, неизбежно портились отношения, через несколько месяцев, из семейной комнаты раздавались только крики, брань, оскорбления, битье посуды, затем выскакивал взъерошенный муж, бежал куда глаза глядят, точнее к приятелям, собутыльникам, и начиналась пьянка, запой. А жена, с орущим ребенком на руках, от злости дурнела, толстела, готовя месть постылому мужу, ведь все равно, скотина, вернется, становилась коварной, подлой, пошлой и мелочной, в результате просто безобразной. Здесь, думал Саша, совсем любви не было, может только в самом начале, перед свадьбой и чуточку потом. Тогда возникал вопрос, посеянный в нем еще в школе неугомонным Бобом, так где же все-таки любовь? Существует ли она на самом деле? И если существует, то что она есть такое? Вот в чем вопрос.

ПРИЗВАНИЕ

Окончив институт, Саша вернулся домой, устроился работать на местный оборонный завод инженером, его приставили к огромной электронной вычислительной машине, чтобы за ней следил, устройство должно было выдавать исправно какие-то секретные данные по военной продукции. Получалось, машина была главнее его, а он ее просто обслуживал, стирал c нее пыль, вставлял бумагу, нажимал кнопки, снимал распечатку, затем информацию обрабатывал, к концу рабочего дня выключал машину, а на следующий день происходило то же самое. Свой исход с такой тоскливой работой он воспринимал уже смиренно, понимая, что если любви в его жизни нет, ни в каких таких проявлениях, то значит, настала пора превращаться в машину: в пол седьмого подъем, затем завтрак, посадка в автобус, часовая поездка в полусне до завода, на заводе обслуживание другой, уже настоящей или главной машины, поглощение безвкусной еды, бессмысленные перекуры с сослуживцами, тупые и пошлые разговоры, опять работа, а в шесть вечера уход с работы и возвращение на том же автобусе домой.

Но однажды Ли все-таки не выдержал и взбунтовался, и вместо того, чтобы идти, как положено, на завод, он отправился на вокзал, сел в электричку и поехал… Куда бы вы думали? В поселок Укромный! Но зачем? А затем, чтобы навестить своих призраков, не людей. Он добрался до места или барака, в котором жил, еще издали ахнул, увидев вместо здания пустырь, и одни обломки стен, словно зубными клыками, скалившиеся в небо. Он подошел к бывшему зданию, стал ходить по щебню, и зачем-то гладил стены, точно жалел их, вдруг увидел надпись, прочитал ее и зарыдал. На стене было выцарапано: «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь…». О, кто же из его друзей-призраков это написал? – вопрошал он. – И когда? Когда он с ними дружил, во времена своего одинокого детства? Или еще раньше, когда они были живыми, земными? Да, конечно, раньше, ибо призраки не могут писать слова на стене, а только в воздухе. И кто же это написал? Он стал гадать, стирая с лица слезы: Антон? Нет, он был слишком инфантильным, капризным, чтобы это сделать… Костюмер? Да, вполне может быть, после окончательного отъезда Марии… Или все-таки Шин, любивший сестру как брат и как мужчина. Да, скорей всего он!

Но и это было не важно, а важно было то, что эту надпись, он был убежден, послали ему его прекрасные призраки как напоминание, чтобы он не отчаивался в своей безлюбой рутине, чтобы не забывал, что есть все-таки любовь, что надо просто верить в нее, и она придет в твою жизнь. Да, надо просто истово верить! И действительно, как только он вернулся из поездки, его пригласили в Корейский Дом, который только обустраивался, он состоял из просторного выставочного зала, где демонстрировались исторические фотографии о жизни корейцев на Дальнем Востоке, затем уже после депортации в Казахстане и Средней Азии, документы об арестах корейских переселенцев, которых НКВД-шники в тридцатые годы принимала за японских шпионов, одежда, утварь, даже оружие, которым пользовались корейские партизаны, сражавшиеся за советскую власть, пока их всех, по вышеуказанным причинам, не истребили.

И вот потребовался дому хороший инженер, который бы оснастил все выставочные предметы лампами и подсветкой, а в демонстрационном вагоне, был и таков, надо было установить динамики, через которые лилась бы фонограмма: крики, плач, стоны, полицейские окрики, все что сопровождало переселенцев во время депортации в 1937 году. Стали искать специалиста через знакомых, подруги сообщили матери, а она передала сыну. И вот Ли получил заказ от директора корейского дома, уезжавшего в очередную командировку, он с радостью согласился, потому что мог оборудовать этот дом с любовью, потому что он был корейским, и это была его история, его соплеменников. И все казалось, что где-то на фотографиях однажды встретит он чудесным образом родного призрака, уже сходящим с картин на землю, то есть, никого иного, как своего уже умершего отца.

И Саша стал работать, оборудовать каждую фотографию или картинку правильным светом, для этого за стендом он обустроил себе пространство, чтоб не мешать посетителям выставки, находясь как бы внутри стены, монтировал лампочки, микрофоны, проводил проводку, и так по всей длине экспозиции. И поневоле подсматривал за людьми, подглядывал за ними в монтажные отверстия, вот дети глазеют на фотографию с корейцем-красноармейцем, хихикают, не понимая, почему он в шинели и буденовке. А вот мужчина с какой-то невыразимой печалью смотрит на приморских корейцев начала века, быть может, узнавая в них своих далеких предков. А вот бабушка просто плачет, уже не сдерживаясь, глядя на ханок, традиционный корейский дом. И поскольку она так безудержно, как маленькая девочка, плакала, то Ли, забывая про свое невидимое положение, приложив губы к окошку, спросил:

– Да почему вы, ами, так отчаянно плачете? Что с вами случилось?

Сначала старушка испугалась, стала оглядываться, потом заметила в стенде дырку, и в ней сначала чьи-то губы, потом человеческий глаз, и выдохнула:

– А вы кто?

– Я здесь работаю, электриком. Провожу проводку.

– Как странно! – вдруг сказала она. – Вот также я в нашем доме всегда разговаривала с домовым…

– Домовым?

– Да, ведь в каждом доме есть домовой, по крайней мере должен быть. И в нашем был, и очень добрый, и каждый раз я с ним советовалась, что и как мне делать в жизни, и он всегда мне, мудрым советом, помогал. Вот так же, прячась в стенах от людей!

Ли внимательно слушал, прекратив все свои занятия.

– А плакала я, потому что как раз увидела на фотографии дом, так похожий на наш ханок. И вспомнила, как мы с мамой уехали первыми из Кореи в Россию, из-за этой чертовой японской аннексии. А папа обещал чуть позже, но японцы его так и не выпустили. И сначала мучили как патриота своей страны, а потом убили…  Вот почему я плакала. – сказал старушка, вытирая слезы.

– А можно я вас обниму? – вдруг спросил Саша Ли, выходя из-за стены.

– Можно. – засмеялась женщина. – Ведь меня домовой никогда еще не обнимал! – и увидев его, воскликнула. – Да какой вы статный, просто красавец! А вот такой, посмотрите, был у нас дом. – и показала ему на фотографию, которая заставила ее плакать, и стала рассказывать про свою жизнь дальше.

И после Саша, вернувшись на рабочее место, вдруг понял, что если кем он и хотел бы стать, то да, действительно, с легкой руки этой славной женщины, домовым корейского дома, и, верно, в этом его призвание, и также подглядывал бы за каждым своим посетителем, если надо, помогал бы ему добрым словом, участием, реальной помощью, потому что на самом деле был влюблен в человеческий мир, как бы порой одиноко ему в нем не было. И действительно после этой бабушки он стал смелее общаться с посетителями, советовал, где лучше то или иное на их выставке посмотреть, а порой просто выслушивал чьи-то жалобы, стариков, дальше больше, женщин, девушек, одиноких мужчин, ведь у всех было, на что пожаловаться и чем поделиться.

И происходило это так. Люди уже вставали в очередь, к его окошку, в котором появлялись только его губы, иногда глаза, а со временем кто-то сделал табличку, повесив ее прямо над его окном – «Корейский Домовой». И люди шли уже потоками, а он выслушивал каждого, внимательно вникая во все обстоятельства его жизни, потом размышлял, что делать, вместе с обращавшимся, и совместно находили решение. И с каждым страждущим, он все отчетливей понимал, что люди в этом мире, увы, всегда недослушаны, недолюблены, недочувствованы, им попросту не с кем поговорить – так называемым близким они надоели, а чужие и знать про них не знают. А его умение слушать, оказывается, уникальное, теперь было так востребовано, что в Корейский Дом ходили уже не только корейцы, но и все жители города, независимо от вероисповедания и национальности. И директор сначала возмущался, но поскольку к домовому покупались билеты, на которые он своевременно поднял цену и появилась прибыль, в конке концов, успокоился и замолчал. А сам домовой Саша Ли, в прошлом инженер по свето и звукотехнике, превращался просто в настоящего исповедника! И неизвестно, чем бы это закончилось, бесконечные потоки людей, месяц за месяцем, от которых, если честно, корейский дом трещал уже по швам, если бы не одна посетительница, которая, дождавшись своей очереди, обратилась к Саше взволнованно и следующим образом:

– Уважаемый Домовой, я прошу Вас вспомнить свое школьное прошлое. А именно, дополнительные занятия. Вы сидите в ожидании приема к своей… любвеобильной учительнице по географии. И вдруг в окно вы видите девочку, в соседнем кабинете, которая пребывает в полном отчаянии! Ибо не хочет идти к своему… любвеобильному учителю по физкультуре! Но, делать нечего, самец выходит и тащит ее за руку, в свой поганый и грязный альков. И с этого момента начинается в ее жизни катастрофа!

– Ада? – вдруг вскочил со стула Саша Ли, словно громом, пораженный услышанным, откинул занавеску, увидел русоволосую сероглазую женщину и, схватив ее за руку, быстро втянул к себе вовнутрь стены. – Ада, это ты?!

АДА И АТТРАКЦИОНЫ

Да, это была та самая Ада, которую он видел всегда урывками в школе, она была с подружками, приятелями, всегда хохотала, и вдруг в то неожиданное темное мгновение, когда попала в лапы Порока, о да, его величества Порока, который не щадит никого, и после, когда забирал документы из школы, стояла одна, такая растерянная в коридоре, а когда он к ней бросился, сказать ей хоть пару слов, как он ее обожает, трепещет при одном ее появлении, она мгновенно исчезла. И вот вдруг появилась, пришла спустя столько лет. О, Боже! Неужели Ты сжалился надо мной, и послал в мое одиночество мою любовь, о которой я думал все эти годы!

Он оставил Аду сидеть внутри стены, а сам стал вежливо, но настойчиво выводить людей из корейского дома, объясняя, что дом закрывается на технический перерыв, неожиданно, да, извините, но – что бы такое придумать? – стены, объекты выставки, все провода, коммуникации, все волнуется и дрожит – неужели? – да, вместе со мной, от прихода в дом одной женщины, о которой я, корейский домовой, никогда не забывал, спрашивал у Бога, где и что с ней происходит. И вот Он наконец ее мне послал, чтобы сам убедился, что с ней на самом деле происходит, ведь домовой же, уважаемые граждане, не обязательно есть призрак, как принято считать, а такое же живое, как вы, существо, которому требуется ласка, любовь, внимание и забота. И когда люди, кто с пониманием, кто с ворчанием, их покинули, Саша запер все двери дома на все замки, и стал звать свою возлюбленную школьных лет, но она почему-то не откликалась.

И тогда он стал искать ее везде, на том месте, где оставил, не нашел, и пошел вдоль стены экспозиции, как учили его прекрасные призраки в детстве, непрестанно зовя ее, спрашивая у самих стен… как у стражей, обходящих дом, не видели ли вы мою возлюбленную, чьи глаза голубиные под кудрями ее, волоса как стадо коз, сходящих с горы Галаадской, зубы как стадо выстриженных овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и как лента алая губы ее, и уста ее любезны, как половинки гранатового яблока… Но стены молчали, посылая его куда подальше. Тогда Ли опечалился и подумал, что опять его Ада сбежала, хрупкая, нежная, испугалась чего-то, пока выводил он из дома людей, вместе с потоками их слилась и исчезла. И где же он будет теперь ее искать?

И только такое он подумал, как Ада очнулась, встретив Сашу, она словно рассудок потеряла, и пошла ему навстречу, спрашивая так же у самих стен… как у дщерей Иерусалимских, не видели ли они ее возлюбленного? Тогда стены как дщери ее спросили: Чем возлюбленный твой лучше других? И Ада без запинки им ответила: Возлюбленный мой бел лицом и румян, голова его – чистое золото, кудри его волнистые, черные, как ворон, а глаза его – как голуби при потоках вод, купающиеся в молоке, сидящие в довольстве, щеки его – цветник ароматный, гряды благовонных растений, а губы его – лилии, источают текучую мирру… И на этот раз стены, смягчившись, показали ей, волнением своим, твердыми, но упругими волнами, где он может находиться. И Ада пошла, нет побежала туда, и увидела наконец своего любимого.

И слились они в объятиях и упали, все катались по полу, как дети малые, так резвились, затем, скидывая с себя одежды, соединились, уже пронзая и проникая друг в друга, не оставляя ни одного свободного миллиметра между собой и телами своими. Так пролежали они, нагие, в обнимку, на голом полу, наслаждаясь, день, ночь, сутки, пошли вторые, а потом, почувствовав голод, стали искать еды. Но еды никакой не было, тогда Саша оделся, сходил в магазин и принес, они стали завтракать и за завтраком он сказал, как влюбленный, который всегда есть царь: отныне ты, моя любимая Ада, останешься жить со мной, и ничто нас не разлучит, никакая темная сила, исходи она из прошлого, настоящего или будущего! Итак, царица моя, ты согласна? И Ада конечно согласилась.

Но после, когда Саша привел Аду домой с родными знакомиться, мать и бабка, неожиданно для всех и себя, пришли в ужас, увидев свою будущую невестку. Какая она развязная, циничная, пошлая, и вообще блондинка, один глаз голубой, другой серый, да с такими бесконечно голыми ногами! Сынок и внучок, разве для этого мы тебя рожали, растили, воспитывали, чтобы какая-то гетера ужасная могла вить из тебя веревки?! В общем мать с бабкой так взбунтовались, что пришлось Саше и Аде искать себе квартиру, и пока ее не было, стали они жить прямо в Корейском Доме, в служебке, благо директор все время был в разъездах. То есть на время они вопрос с проживанием и пусть неудобствами, но решили. Вдобавок, ведь он домовой корейского дома, успокаивал себя Саша Ли, и значит, где ему жить, как не в этом доме? Ладно, в доме, так в доме, но возникал следующий немаловажный вопрос, на что им жить? Ведь одной скромной зарплаты Саши как управляющего совсем не хватало. И стали думать они, думать, и Ада все ходила по дому, нервно, по выставочным залам туда-сюда, и вдруг воскликнула: Эврика! Я все придумала! И повела Сашу по залам.

– Сейчас идет перестройка общества, – говорила она – и все только и делают, что зарабатывают деньги, пытаясь выжать их из всего, чего можно. Ну а нас с тобой, любимый, просто кладезь возможностей!

– Например? – не понимал пока Саша.

– Например, делаем здесь повсюду аттракционы. Вот этот вагон, например, судя по всему, должен изображать депортацию, как ехали в нем бедные корейцы и испытывали отчаяние и нужду под свинцовым небом своей ужасной судьбы. Ну хватит может, настрадались уже? – цинично воскликнула Ада.

– Что ты имеешь в виду?

– Делаем из этого вагона – вагон ужасов! Клиент входит в вагон, который просторный, весьма вместительный, идет по коридору, и тут на него нападают всякие чудовища, вся эта мерзость потусторонняя, вампиры, големы, ожившие мертвецы, крысы, летучие мыши, и прочая нечисть. Я приглашу специалистов, они все придумают, установят и рассчитают. Люди любят ужасы, и вагон станет приносить доход.

Идем дальше! Вот эта комната изображает кабинет следователя НКВД. Пусть так и будет. Только люди должны видеть здесь не манекенов из глины или папье-маше, а настоящих следователей, то есть актеров, которые будут мучать, избивать клиентов, по их же желанию, а женщин даже насиловать! – Саша с ужасом смотрел на Аду, которую сейчас только узнавал. – Все люди мазохисты, а женщины шлюхи, так что опять же деньги потекут рекой.

И наконец этот демонстрационный зал – входили они в следующее помещение. – весьма просторный! Что если нам здесь устроить казино!

– Казино!? – с ужасом переспросил Саша.

– Да, казино, но сделаем это хитро. Назовем этот зал мирно. «Корейцы играют в хато». То есть в корейские игральные карты. Ну как тебе мои познания? – улыбнулась Ада и чмокнула его в щеку. – Но под видом хато мы устроим здесь самые разные игры. В покер, рулетку, блэкджек, автоматы и так далее. И здесь деньги вообще потекут бурной рекой. Ну как тебе мой план? – закончила она, уставив руки в бока.

И Саша дал здесь слабину, не стал ей отказывать, и как он мог отказать своей возлюбленной, тем более в такой счастливый момент, когда он был просто переполнен обожанием и страстью к этой женщине?

И началась работа. Ада пригласила кукольников, инженеров, сценаристов, которые стали рассчитывать, измерять пространство, затем привезли кукол, изображавших ту самую нечисть, стали их устанавливать, проверять, дальше пошли актеры, которые должны были в определенное время приходить сюда и играть НКВД-шников. Но поскольку посетителей требовалось мучить, истязать, насиловать на самом деле, то это были не обычные актеры, и может даже совсем не актеры, а настоящие насильники, извращенцы, а когда Саша тихо спросил одного из них, который всеми командовал, откуда они приехали, то тот не мудрствуя, без всяких обиняков, с гордостью сообщил, что прямиком из публичного дома, что они профессионалы высокого класса, видимо, приняв Сашин интерес за восхищение. И Саша тогда только понял, до чего он докатился со всеми запросами своей неуемной возлюбленной. Но было поздно что-то останавливать, ведь на установку чудовищ, приглашение извращенцев, устройство питейного заведения, охрану, потребовались деньги, да еще какие, и Саша взял кредит, а Ада обещала, что скоро они его погасят.

В общем, машина наслаждения была запущена, сделали рекламу «Приходите в Новый Корейский Дом! Корейское гостеприимство и – казино, секс-услуги, садисты и мазохисты, все для гостей, независимо от возраста и национальности!». И люди пошли, точнее повалили, независимо возраста – хо-ха, торжествовала Ада! – и вероисповедания, у входа стояли кисэн, или корейские гейши, которые с низкими поклонами приветствовали гостей, а далее люди шли по коридорам и выбирали себе развлечения, кому вагон ужасов, кому камеры пыток, кому допрос с пристрастием, кому «комиссары пытают девок» или наоборот, а кому покер, рулетка, игральные автоматы, а хотите передохнуть, вот вам роскошный бар, с голой девицей за стойкой.

А зал с выставочными экспонатами об истории корейской диаспоры, с которого собственно весь Корейский Дом начинался, был перенесен в самую дальнюю комнатку, по сути, в чулан, где раньше уборщики держали свои инструменты, моющие средства и хранили рабочую одежду, и туда, конечно, мало кто добирался, разве что какой-нибудь пьяный заблудившийся клиент, потерявший ориентацию после прохождения всех аттракционов. И действительно через каких-то три с половиной месяца кредит был выплачен, прибыль от развлечений Ады была огромная, какую она и ожидала, и Ада ходила по дому королевой, и Саша все пытался спросить ее, откуда у нее такие познания, по устройству увеселительных заведений. Но она лишь снисходительно ему улыбалась и просто трепала его за волосы, мол, наивный, малыш, поживи с мое, и продолжала руководство своими прибыльными аттракционами.

Но после стало происходить нечто странное: то ли ей все надоело, то ли по каким-то внешним, неведомым Саше причинам, Ада стала пропадать, словно сбегать с уроков, исчезала на неделю, а то и больше, потом возвращалась вся больная, опухшая, синяя, с черными кругами под глазами, словно подобные увеселительные аттракционы она проходила сама и на стороне. А когда Саша спрашивал, допытывался, где же она все-таки была, то она то плакала, то мрачно шутила, о темном прошлом, то вообще по несколько дней не открывала рот. Но потом отлеживалась, отсыпалась, приводила себя в порядок, и опять руководила своими заведениями, которые приносили такой огромный доход.

И вот близился первый юбилей Корейского Дома, его пятилетие, который и корейским уже трудно было теперь назвать, но поскольку деньги текли рекой, все малодушно молчали, и первым делом директор, почти невидимый, которому в связи с «модернизацией» новая управляющая Ада втрое повысила зарплату, цинично попросив его еще реже появляться, а точнее только в дни зарплаты. Так вот близился пятилетний юбилей, была расписана культурная программа, поздравление корейских стариков с тем, что у них появился корейский дом, где они когда-то собирались, общались, вспоминали былое, шутили и плакали, затем все прекратилось, и чтобы они не возмущались, планировалась выдача материальной помощи, чтобы заткнуть каждому рот, и после праздничный концерт, опять же оплачиваемый Адой Рутковской-Ли, так она теперь во всех бумагах подписывалась.

И вот этот праздничный день наступил, и Саша как фактически директор дома поехал корейских стариков поздравлять, на целый день, ведь сколько было мероприятий, Ада же осталась на работе. А поздним вечером он возвращался, все прошло по плану, разве что одна неприятность, он встретил старушку, ту самую, которая рассказала ему впервые про домового и так открыла ему его призвание. Она подошла к нему перед концертом, целенаправленно, словно планировала, и с горьким чувством сказала:

– Что же вы сделали с нашим корейским домом? Зачем вы его так испохабили? Зачем вы нас, стариков, так не любите?! Разве вы теперь домовой?

И тут же ушла, а Саша с кислой миной просидел весь концерт, а потом поспешно ушел, ни с кем не прощаясь, он был теперь убежден, что все старики его ненавидят. И вот добрался до своего дома, вошел и с помощью охраны, полный ярости, стал выгонять клиентов из казино, хотя было еще довольно рано. Затем изгнал из вагона ужасов последних клиентов, а после направился в камеру пыток, и еще издали услышал чей-то знакомый голос… О, Боже, неужели это была Ада?! Неужели и что она себе позволяет? Он прошел темный длинный коридор, потом свернул направо, еще предбанник, пинком открыл дверь и увидел следующую картину. Ада сидела на кресле, расставив руки и ноги широко в стороны, вся нагая, а ее ублажал, лежа сверху, какой-то темнокожий мужчина, и она стонала, кричала, визжала без устали, и потому ее крики разносились по всему корейскому дому.

– Что здесь происходит?! – пораженно воскликнул Саша и стал оглядываться по сторонам, замечая каких-то мужчин, тупо и завороженно глядевших на это развратное действо. И поскольку никто и никак на его крик не откликнулся, он выхватил штыковую винтовку из рук пластмассового красноармейца, стоявшего у входа, и прикладом ударил насильника-любовника по голове. Тот, словно пластмассовый, легко отлетел в сторону, и Ада, открывая глаза и видя перед собою Сашу, завизжала, накидывая на себя простыню.

– Убей ее! – вдруг раздался чей-то голос из-за спины. Саша повернулся и увидел… кого бы вы думали? … своего одноклассника Боба. Он совсем не изменился, такой же вихрастый парень, просто погрузневший и помрачневший с годами, ведь годы берут свое.

– Боб!? Ты как здесь оказался?!

– Вот, Ада позвала. Повеселиться решила. Юбилей какой-то. Рассказала, что с тобой живет в этом доме.

– Да, живет, точнее жила… – растерялся Саша. – И что же вы вот так веселитесь?

– Она! – манул рукой в ее сторону Боб.

– А это кто? – спросил, оглядывая стоявших окрест, Саша.

– Это ее приятели, кого-то из них ты даже вспомнишь по школе – также спокойно и мрачно сказал Боб, и Саша стал их рассматривать и действительно некоторые лица показались ему знакомыми.

– Так для чего они здесь стоят?

– Как для чего? Ждут своей очереди!

– Как это, очереди?! – изумленно исторг Саша. – К Аде?

– Конечно, а к кому же еще? – хмыкнул Боб, явно издеваясь над ним. – Правда она сказала, что вы скоро поженитесь. Это так?

– Теперь не знаю. – тихо произнес Саша, он стоял как вкопанный, пораженный услышанным и увиденным.

– Тогда убей ее! – вдруг повторил свой призыв Боб. – Жениться на ней ты уже не сможешь, а любишь ее всю жизнь. Что остается делать? Только убить…

– Убей меня, Саша! – вдруг воскликнула Ада, обретая дар речи. – Потому что я неизлечима. Меня такой сделали, еще в школе, на тех самых дополнительных занятиях. И заразили пороком. И вот я с тех пор, в кого бы ни влюблялась, всем в конце концов изменяла. Подло, грязно, пошло, с кем попало и в самых неожиданных местах.

– Нет! Я лучше пойду! – воскликнул Саша, собираясь идти на выход.

– Никуда ты не пойдешь! – закричал вдруг Боб, кивнул приятелям, и все они подошли вплотную к Саше и стали напирать на него, уже скандируя. – Убей ее! Убей! Она нам всем давно надоела!

– С каждым из нас она нам же поочередно изменяла, ведь мы все когда-то были в нее влюблены, как и ты. – объяснял ему Боб. – А она со своей ядовитой красотой всеми нами пользовалась, друг с другом ссорила, вплоть до взаимного уничтожения!

– Та что ж вы ее не убили? – в отчаянии воскликнул Саша.

– Потому что мы такие же грязные, как она, зараженные пороком на тех самых чертовых дополнительных занятиях, а ты ушел тогда и потому остался чистым. Понимаешь, какой мудрый выбор ты сделал? И потому что ты чистый, ты и убьешь ее. И так ее пожалеешь, ибо негоже бабе с такой красотой на свете жить. Потому что красота – это свойство Дьявола!

– Убей!! Убей ее!! – вторили Бобу его приятели, уже напирали на Сашу, а тот все пятился, и вот ногами прямо в кровать уперся, на которой лежала Ада. И только хотел он броситься в сторону, прочь от этого ужаса, как они всем скопом, схватив за плечи, развернули его и с силой бросили к Аде… И Саша с лету вонзил ей штык прямо в грудь, о, ужас, и Ада вскрикнула, и, глядя ему прямо в глаза, через боль, тихо выдохнула: Спасибо, любимый. И скатилась голова ее на грудь, а Саша стоял теперь один, все держал винтовку в руках, а рядом никого уже не было, словно все ему приснилось, как в страшном сне. И казалось, что вынь он сейчас штык из ее груди, и Ада воскреснет, кровь исчезнет, а она улыбнется, засмеется, как прежде, и все у них будет хорошо.

ИСКУССТВО ПРОХОДИТЬ СКВОЗЬ СТЕНЫ

А после он мало что помнил. Помнил только, как полицейские везли его уже в своей машине, крытом фургоне, привезли в тюрьму, переодели и посадили в камеру. Потом был суд, на котором он помнил только мать и бабушку, их лица полные ужаса и отчаяния, как мать после объявления приговора упала в обморок, а бабка, хоть и старая, пыталась ее поднять, и никто им не помогал. Он еще крикнул было: «помогите женщинам!», но его тут же повели на выход, обратно в камеру. А после был долгий переезд на поезде, он спросил, куда, ему ответили, то ли в шутку, то ли всерьез, что в Сибирь. Его везли в общем вагоне, напротив охранник, в соседних купе сидели такие же арестанты, как и он, и все это длилось так долго и муторно, что ему стало казаться, что сам проезд – это ад, хотя ожидалось, что ад еще впереди.

И вот привезли на место, опять посадили в камеру, в которой было еще два арестанта, в дальних углах, камера была сырая, и Саша закрыл глаза и стал вспоминать свою Аду. Свою ли? Да, ему все казалось, что все это жуткое убийство вышло по недоразумению, что он конечно приревновал, но, чтобы штыком ее в грудь, на это зверство он не был способен, или бесы попутали. И вдруг увидел прямо перед собой Аду с кровавым пятном на груди, проступавшим сквозь рубашку, которая звала его к себе, причем очень настойчиво, тогда он встал и вошел к ней в стену, его здорово научили этому искусству в детстве, и войдя, упал на колени прямо перед ней. И воскликнул: Прости! Я давно простила. – сказала она, пытаясь погладить его по голове – Я же сказала тебе перед смертью, спасибо. А то, что ты штыком меня в грудь, так все правильно, ибо больна я была, заразили меня пороком еще в школьные годы. И как ты тут? – задал глупый вопрос Саша. Да так же, как на земле. Слышишь? – и показала на дверь, которую Саша только заметил. Он прислушался и услышал возбужденные голоса, звуки музыки, женские вопли и звон бокалов. Так все повторяется? – с ужасом спросил Саша. А как ты думал? Ты думал, что мы, грешники, здесь в геенне огненной горим? Глупенький! Как был наивным, так и остался. – улыбнулась печально Ада. – А празднуем мы, чтоб не скучать по земле! Ладно пошла я, а, если что, зови, – и скрылась за дверью.

А Саша, чтобы не сидеть тупо в камере, дальше бродить пошел. Сквозь стены. Из одной камеры в другую, и люди, кто не спал, арестанты, дивились его появлению.  И вот даже в одной остановили его, окружили: Ты чего здесь, сволочь, делаешь? Проверяю порядок в ваших камерах! – придумал мгновенно Саша, чтобы поскорей от них отвязаться. – По приказу самого начальника тюрьмы. Ааа, тогда можно! А как ты это… сквозь стены проходишь? – не унимались они. Как-как? Я же бывший разведчик, – опять фантазировал Саша. – специально обучался этому искусству, так что просто и не расскажешь.  Вот оно что! – с удивлением кивали заключенные и отпускали его, потому что перед секретными службами у русских людей из века в век всегда были страх, почет и уважение.

А Саша шел себе дальше, путешествовал по камерам, и если где-то били кого-то или насиловали, то со строгим видом говорил, даже чеканил: пре-кра-тить! Иначе конвой вызову! И те прекращали свое подлое буйство, а Саша дальше шел. Но поскольку прогулки его продолжались не день и не два, то молва уже разносилась по всей тюрьме о некоем фантастическом заключенном, бывшем разведчике, проходившем сквозь стены, любой толщины. И тогда его вызвал к себе сам начальник. И в кабинете начал его пытать, что и как, и зачем он по камерам гуляет, сквозь стены проходя? Саша не стал ничего придумывать и сказал, что просто, когда тоска берет, он начинает «гулять», а научили его этому в детстве призраки. Призраки? – возмутился полковник – Ты чего мне лапшу вешаешь?   Самые настоящие призраки, ибо когда нет вокруг никаких людей, они и появляются. – спокойно ответил ему Саша и дальше рассказывал, по какой статье он сидит, и что за тоска. Ладно, вдруг вошел в его положение начальник тюрьмы, вспомнив, вероятно, своих призраков, раз так, то гуляй себе, но с одним условием, будешь докладывать мне регулярно, что в тюрьме, в каждой камере, происходит.

И Саша пообещал, чтобы поскорей от него отвязаться, и опять стал гулять, но с целью, ибо зэкам уже помогал, посылки от них передавая по адресату, и конечно, больше женщинам, стало быть, уже в женскую тюрьму проникал, находившуюся по соседству. Женщины реагировали на него более эмоционально, визжали в восторге, мол, мужичок появился, или напротив орали, прогоняя его, но в целом относились терпимо, даже не выясняли, как это он свозь стены проходит, просто воспринимали его как данность. И однажды войдя в женскую камеру с посылкой, он заметил женщину, которая, сидя за столом с ночником, вслух читала книгу. И он услышал:

«Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее – стрелы огненные; она – пламень весьма сильный».

Саша посылку передал и к женщине подошел, присел рядом на корточки и воскликнул: «Моя любимая книга! Как здорово, что вы ее здесь и сейчас читаете!» И они познакомились, женщину звала Вера Ветрова, и сидела она по той же статье, что и он, вот какое совпадение. Она убила мужа в ревности, а вообще работала врачом-терапевтом, и, если бы нее ее горячий нрав, все было бы у нее хорошо, но вот, надо же, случилось… И долго они говорили о жизни, о прошлом, о своем отношении к миру и людям, тонко чувствуя друг друга, словно старые друзья и все никак не могли расстаться, хотя уже рассвет наступил, и первые лучи солнца проливались сквозь узкое окошко в сырую камеру. В конце концов Саша предложил Вере, чтобы не расставаться, научить ее проходить сквозь стены, и вместе с ним гулять по тюрьме. На что она лишь рассмеялась, если мужику все эти ночные проходы позволяют, то ей, женщине, кто разрешит гулять? Значит, она действительно «гулящая»? И тогда они расстались без договоренностей, а ходить специально к ней было бы глупо, посылок в эту камеру больше никто из заключенных не передавал.

Но однажды посреди ночи одного арестанта избили и срочно потребовалась помощь, и сообщили Саше, и тогда он прямиком отправился к Вере, сквозь стены и камеры, и одну толстую, два метра глубиной, стену, разделявшую мужскую и женскую тюрьмы, вот пришел, сообщил ей о беде. Вера собралась и взяла с собой лекарства, вату, бинты, все что у нее было, ведь многих женщин она здесь лечила. Оставалось пройти сквозь стену, и вот здесь им пришлось помучиться. Саша говорил Вере, чтобы она кого-нибудь себе представила, кто находится на воле, например, своих детей. Но детей у нее не было, не успела их завести. Тогда родителей? Но отец давно умер, а с матерью у нее были сложные отношения… Тогда что же делать?

А давайте я Вас представлю! – вдруг предложила она, выждав паузу и опуская глаза. Когда вы ушли с месяц назад, я часто о вас думала и представляла. – призналась Вера. – Вот сейчас я могу представить вас, словно вы не рядом, а где-то там, в прекрасном Там, и попробую войти. Ну хорошо, давайте попробуем! – радостно согласился польщенный Саша. Вера сконцентрировалась, и – о, чудо! – вошла, и Саша за ней. Так они, проходя сквозь стены, добрались до нужной камеры, и помогли израненному как могли. А после стали думать, как им быть, ведь Саша тоже постоянно думал о Вере. А давайте сыграем в одну игру! – вдруг предложил он, вспоминая детство. – Эта игра основана на знаменитой «Песне песней царя Соломона», которую вы как раз и читали, когда я к вам впервые в камеру вошел. Итак, девушка Суламита ищет своего возлюбленного! Но на этот раз я буду вас искать по всей тюрьме, мужской и женской. Вы согласны?

И Вера согласилась, и пока Саша считал, прислонившись к стене, до тридцати, она, проходя свозь стены, уже пряталась в самых дальних камерах, прося своих знакомых, подруг, спрятать ее получше от своего жениха, которого она встретила здесь, в этой тюремном мире, самым чудесным образом. И к черту прошлое, и все ее мрачные воспоминания! И они ее спрятали, в самой дальней от пограничной стены камере, и Вера, радуясь, что скоро найдут, стала с нетерпением ждать. Но прошел час, два, закончилась ночь, наступило утро, потом день, а Саши Ли все никак не было, словно он заблудился, ища свою возлюбленную. Тогда Вера встревожилась и стала думать, что же произошло?

А случилось неожиданное, пока Саша искал ее по всей тюрьме, мужской и женской, в одной из камер его все-таки схватили зэки, стали бить нещадно, думая, что это он украл деньги с их общака. Но вскоре деньги нашлись, как выяснилось, украл их уборщик, но Саша, вот гады неразумные, был уже избит и лежал в лужах крови, на голом полу, без сознания. Тогда его поместили в лазарет, стали лечить, и когда Вера узнала, что случилось, она проникла, уже как мастерица проходить сквозь стены, в его палату, это было ночью, тихо светила луна, и, плача, переживая за него, стал лечить его как могла. А утром исчезала, чтобы врачи и надсмотрщики ее не застали, но следующей ночью возвращалась. И получалось, что Сашу лечили непрерывно, да с двойною силой: днем тюремные врачи, а ночью влюбленная Вера. И потому Саша скоро пошел на поправку, и однажды открыл глаза и увидел ее, сначала не поверил, но услышав ее голос, обнял, попросил прилечь рядом с собой, и поскольку был практически здоров, целовал ее всю до утра, соскучившись по ней неимоверно. Как здорово, что я тебя нашел! – шептал он ей между любовными ласками. А я тебя – отвечала она ему, и опять бросалась в его объятия.

А через месяц она поняла, что беременна, сообщила Саше, и тогда он, немедля, набравшись наглости, отправился прямиком к самому начальнику тюрьмы. Прошел сквозь все стены, затем через его, последнюю, и увидел вдруг, как полковник ласкался на диване со своей бухгалтершей, хотя всем известно было, что каждый из них находится в браке и имеет семью. То есть, на глазах у Ли происходила измена. Когда Саша кашлянул, они испугались, даже стали прятаться за шторы и под кровать, смешные, как дети, и Саша ради приличия вышел в другую комнату. А после Илья Ферапонтович, так звали начальника тюрьмы, полный крайнего раздражения, весьма грубо спросил его, какого хрена он, чудак, сюда приперся и как он посмел к нему ворваться вообще? Тогда Ли спокойно попросил его выделить им с Верой отдельную комнату, поскольку у него грядут такие события, и начальник его выслушал и, скрепя сердце, согласился, понимая, что в ответ заключенный не расскажет про него никому.

Так и получилось, теперь Вера с Сашей жили в лазарете, большой просторной комнате, официально оформившись как больные. Оставалось только зарегистрировать их отношения, чтобы не возникало вопросов, почему они живут вдвоем, в одной комнате, но ЗАГС находился далеко и надо было ждать, когда кто-нибудь из их сотрудников к ним, в такую глушь, приедет. Но и на это начальник закрыл глаза, и стали жить Саша с Верой вместе, также ходили на построения и работы, но теперь уже возвращались в общий дом или большую светлую комнату, которую Вера благоустроила, даже украсила, в общем, сделала очень уютной. А через девять месяцев у них родился сын, о, чудо, по имени Гном, так его почему-то навал Саша, и глядя на Гнома, Вера все время плакала и смеялась: ведь такого счастья, да в тюрьме, она никак не ожидала обрести.

Тем временем заканчивался трехгодичный срок отсидки для Веры, который буквально совпал с рождением сына, но поскольку Саша поступил в тюрьму позже, ей надо было ждать еще год, увы, увы, целый год, но этот год пролетел незаметно, в хлопотах и заботах о ребенке, так что они оба совсем не заметили, как пролетело мимо них это всегда непослушное время. А потом настал срок освобождения и для Саши, и все обитатели тюрьмы, зэки, врачи, администрация, обслуживающий персонал, все провожали их с самыми добрыми напутствиями, ведь Сашу с его искусством проходить сквозь стены теперь знала вся тюрьма, устроили даже проводы им в столовой, и начальник, подвыпив и хитро ему подмигивая, вдруг признался бывшему заключенному Ли, как теперь ему будет скучно без него, без его всегда неожиданных вторжений к нему без стука. Хо-ха! А еще на эти проводы неожиданно приехали работники ЗАГСа, удивительно, как они вообще об их заявке вспомнили, спустя год после ее подачи, и наконец зарегистрировали их отношения. И вот Саша с семьей собрался ехать домой, им предстояла долгая дорога на поездах, с несколькими пересадками, но его уже никак не заботили предстоящие трудности, потому что впервые в своей жизни он был не один.

ЧУДЕСНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

Спустя две недели, на вокзале Сашу с семьей встречала мама, он еще издали заметил на перроне, когда состав только приближался, ее стройную фигурку с цветами, настолько стройную, что в ее худобе, казалось, заключалась вся хрупкость мира, ее мира и вообще. И действительно, когда Саша Ли вышел из вагона с чемоданами, поставил их и бросился к ней с объятиями, она расплакалась и сообщила, что бабушка умерла, в начале года, так и не дождавшись его возвращения. О, Боже, любимая бабушка! Здесь и горе, и радость, и поплакать вдоволь нельзя, и посмеяться всласть не получится. Но жизнь продолжалась, и Саша представил Веру, и мать с робкой надеждой с ней поздоровалась, хорошее имя, помня его прежнюю спутницу, Аду, дитя Ада, так любила представляться покойная, а на малыша она набросилась со всей своей наивной чистотой.

Приехали домой, там оставили чемоданы, и сразу, в том же такси, поехали на кладбище. Вот бабушка, наконец пришли, стала разговаривать с ней мать, сидя у камня, стирая с него пыль, случилось чудесное возвращение, Саша вернулся, да не один, а со своими любимыми! И рассказывала ей дальше про малыша, пока Саша бабушку вспоминал, всегда добрую, но строгую, ух порой какую строгую, а Вера с малышом среди могил гуляла, ведь такая весна стояла, воздух чистый, свежий и сплошное, просто с ума сводило, вокруг цветение. Посидели, убрали могилку, вернулись домой, стали обустраиваться, Саша с семьей размещался в комнате бабушки, а мать пока все свои новости рассказывала, важные и не очень, про коллег, соседей, про город, и вот про Корейский Дом, что ждут его… Ждут меня? Еще как ждут! – повторила она – ведь дом так запущен с тех пор, как тебя увезли! Значит, дел невпроворот! – вдруг обрадовался Саша, потирая ладони, и погладил Гнома по голове, смешно повторявшего его жест.

И буквально на следующий день он отправился на место, встретился с директором, который так обрадовался ему, как родному, в ресторан повел, и сказал, что только его и ждал, когда он вернется и начнет здесь делать реконструкцию. А, что, других не нанимали? – на всякий случай поинтересовался Ли. Да не верю я никому! Кругом одни проходимцы: лишь бы денег содрать и убежать! А такого, как ты, любящего заботливого хозяина, днем с огнем не сыскать!

И тогда стал Саша Ли сразу работать, все ресурсы были, деньги, аппаратура, прежняя, которая исправна была, причем Ли восстанавливал все один, без помощников, как бы ему ни предлагали, потому что хотел построить все сызнова сам, чтоб почувствовать каждую клеточку воздвигаемого им пространства. И при этом он, ремонтируя вагон 37, или выставочный зал, выстраивая новые демонстрационные стенды и стены, монтируя проводку, лампы и микрофоны, вспоминал, конечно, былое, всю свою жизнь, полную страхов, пустот и призраков, вплоть до той самой волшебной старушки, интересно, жива ли она, которая и подсказала ему, мудрая, плача у стенда, кем ему надо стать и быть.

И в который раз он понимал, что путь его правильный, или даже единственно верный, потому что везде, на каждом сантиметре своего движения, он был честный, живой и ни в чем не лукавил. А тюрьма, казалось бы, мрачно отнявшая у него кусок жизни, неожиданно и взамен дала ему главное, любовь и семью. И особенно отчетливо, даже пронзительно он понимал это, когда родные, Вера с малышом, навещали его в корейском доме. Здесь, дорогая, мы устроим тебе кабинет, где будешь принимать пациентов. Ты уверен? Да, потому что наши посетители, независимо от пола и возраста, часто в обморок падают, от неожиданных воспоминаний. И твоя помощь здесь просто необходима! А Гном? А Гном будет с бабушкой, которая в этом году выйдет на пенсию, и наконец займется самой благодарной и благородной работой, и будет к нам приходить с малышом… Вон смотри, с каким важным видом он по коридорам ходит!

И они глядели ему вслед, как шел он вразвалку вдоль выставочных стен, точно маленький хозяин, осматривавший свои владения. Тогда отец, играя, прячась за стенами, забегал вперед, идя вровень с сыном уже, и аукал, звал его по имени, изменяя голос, чтобы не узнал, вновь, самым счастливым образом, становясь влюбленным домовым, глядевшим на мир, в свои тайные глазки, с одной непрестанной любовью. Аукал и с ним разговаривал, а тот удивленно озирался по сторонам, не видя, кто его зовет. Гном! Гномчик! Гномище! И потому останавливался, даже заглядывал за стены, уже веря, что за ними томятся волшебные существа, которые, поскольку исполнены магии, всегда добрые, независимо от того, какие роли они играют. Этого и добивался Саша, приучая сына, чтобы с самых малых лет поверил он в сказку и призраков, в чудеса, в чудо чудное, которые вместе с верой в них наполнят и направят его жизнь, сделают ее содержательной и счастливой.

08.11.19.

***

Мы в Telegram

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир

Комментариев пока нет, но вы можете оставить первый комментарий.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Translate »