Александр Кан. Свет

Александр КАН

 

СВЕТ

Сколько же мне потребовалось бы жизней,
чтобы обзавестись идеей, которая
была бы сильней всего на свете?

Луи-Фердинанд Селин

ЖИЗНЬ В КЛОЗЕТЕ

В 1988 году я написал повесть «Кандидат» о жизни младшего научного сотрудника, мечтавшего совершить научное открытие, которое потрясло бы весь просвещенный мир. Это было мое второе сочинение, написанное после рассказа «Правила игры», в котором я, безотцовщина, выразил свою тоску по отцу, оставшемуся на родине, в Северной Корее, описал свое жестокое детство, которое весьма рано лишило меня подростковых иллюзий, зато воспитало характер. Повесть «Кандидат» была тоже автобиографичной, я подробно вспоминал свое студенчество, затем после окончания работу по распределению, в научно-исследовательском институте, женитьбу, жизнь в браке, разнообразные бытовые житейские трудности, под натиском которых я, а точнее мой герой, продолжал писать свое исследование, ведомое мощной, как был он убежден, научной идеей. Жизнь героя по фамилии Шестернин (прообразом стал молодой ученый, с которым мы работали в одной лаборатории) была такова: днем институт, вечером бытовые хлопоты, вдобавок родился ребенок, и только ночь оставалась у Шестернина: он наконец запирался в туалетной комнатке и буквально на коленках писал свою диссертацию. Но по ночам, как штык, в ночной дозор выходила грозная теща, (для усугубления непростых обстоятельств я переселил героя к жене), и проверяла, все ли выключено в доме, все ли лежит на месте, во всем ли порядок, и конечно подходя к запертой комнатке, из которой преступно сочился свет, прекрасно зная, что там ее зять, одним взмахом погружала его во тьму, чтоб зазря не тратил ее драгоценное электричество. По началу Шестернин страшно нервничал, пытался ругаться, хотя совсем этого не умел, потом просто ждал в темноте, когда это чудовище в затрапезном халате проползет мимо, а после вновь включал свет – который, заметьте, всегда выключался вовне! – и продолжал свои занятия.

В конце концов он написал свое гениальное исследование, с трепетом отдал научному руководителю, а спустя пару месяцев, на научной конференции, обнаружил свои результаты и выкладки в докладе одного молодого человека, сына академика, ректора университета, мажора, как бы сейчас сказали…. Как это?! – изумился Шестернин. – Это же мое… моя научная работа!? После долго пытался узнать у организаторов, каким образом это могло произойти… Что? Как? Ничего не знаем! В конце концов, пришел к шефу и прямо с порога, весь белый, с трясущимися губами, сообщил о случившемся. На что научный руководитель усадил его в кресло, по-отечески, – налил чаю, и, похлопывая по плечу, ласково произнес: Ну что ты переживаешь? Ты талантливый, а он тупой, хоть и сын ректора, а может, именно поэтому… А от ректора мы все, наша лаборатория, очень зависим! Ты себе еще напишешь нетленку, а он без тебя, без таких, как ты, просто сопьется, скурвится… Так что помогать надо хромым и слабым, делиться… И отправил своего подопечного восвояси.

Шестернин пришел домой, понятно, сам не свой, ничего и никого окрест себя не видя, и ни с кем не разговаривал, а если отвечал, то невпопад, ходил туда-сюда, все места себе найти не мог, но все-таки, скорей инстинктивно, дождался ночи, когда все легли спать и вот занырнул в свою любимую комнатку клозета. Посреди ночи жена проснулась от непривычной пустоты, – где? – справа, похлопала по подушке, никого, встала, пошла искать мужа, и конечно прямиком к туалету, свет горел, дернула ручку, закрыто, стала звать, но в ответ, вот ужас, раздавались какой-то хрип, шепот, мычание, нечленораздельные крики, словно там, за дверью, был уже совсем не человек… В общем, не дозвалась она, разбудила мать, та грозной поступью подойдя, руки в бока, командным голосом стала приказывать, угрожать, требовать, даже ножищей притоптывала, но все, абсолютно все было бесполезно. Тогда, ничего не поделаешь, вызвали его родителей, те быстро приехали, теперь они стали уговаривать, но мать вскоре вдруг заплакала, все поняла, а отец, бедный, как плохой актер, все топтался на месте, руки не знал, куда девать, и в конце концов все вместе решили взламывать дверь.

Так я описал свои впечатления от работы в советском НИИ, наслушавшись множество подобных историй, собственно сам попав в такую, где у меня отжали, как сказали бы сейчас, результаты моего умственного труда. Вот какие глубокие корни имеют нынешний бандитизм и воровство! Шестернина я сделал наполовину, корейцем, чтобы как-то себя идентифицировать, и вот он тихий, застенчивый, закрытый, да просто закупоренный, ни с кем душевной болью не делился, даже с родителями, и так скоропостижно сошел с ума. Этим сумасшествием, как и всей историей, я хотел выразить свое отчаяние от той жизни, которой жил после окончания института, попав в общество, где тебя вынуждали жить по приказу, где ты есть просто часть социального интерьера – стул, стол или тумбочка, самодвигающаяся, еще говорящая, зацени! – на работе, даже дома, где те же ведь требования: иди-заработай-принеси-и-заткнись, где у тебя, по сути, нет своего угла, а если появляется, то только ночью, в клозете, в котором любая, извините, сволочь, поскольку тумблер вовне, всегда может выключить у тебя свет. Тогда, когда я писал эту историю, я даже не подозревал о том, что эта метафора ЖИЗНИ КАК КЛОЗЕТА, будет такой актуальной, причем всегда, в любой период моей жизни, конечно, к несчастью для человека, но к счастью для писателя, а собственно сама повесть «Кандидат» задаст тему, проблематику, которой я как сочинитель посвящу всю свою жизнь.

ПУТЕШЕСТВИЕ НА КРАЙ НОЧИ

А что люди окрест? Как они жили? Может, они научили бы меня жить честно, свободно, в полном согласии с собой? Или помогли бы понять, как мне жить и ради чего? Знаете, я не буду здесь вспоминать разные периоды своей жизни, людей, которых я встречал в те времена, уроки, которые они мне преподали, я лучше поделюсь своими впечатлениями от книги, которую неожиданно, самым чудесным образом – вот, только в этом сентябре! – купил в городе Алматы. Речь идет о знаменитом романе Луи-Фердинанда Селина  «Путешествие на край ночи», издававшемся в СССР сначала в 1934 году, потом только в 90-х, и вот сейчас, опять же с долгим перерывом, в 2018-м, причем в лучшем, как считается, переводе Юрия Корнеева. Как известно, роман сразу же по выходе стал знаменитым, а автора тут же обвинили в расизме, антисемитизме, человеконенавистничестве, что, вероятно, послужило причиной такой трудной его судьбы в Союзе, России, СНГ.

О чем эта книга? Селин или его герой Фердинанд рассказывает о своей жизни, чуть ли не документально, сначала о том, как попал на войну, Первую мировую, потом работа по контракту в Африке, затем поездка в США, и после возвращение, работа врачом в убогом парижском предместье. И везде он конечно описывает людей, все – слабых, ничтожных, алчных, трусливых, предающих, пошлых и подлых, и в каждом описании ему безоговорочно веришь, потому что в своей жизни встречал точь-в-точь таких же несчастных, пытаясь найти в них хоть что-то чистое и светлое. А Селин даже и не пытается!

Вот самый яркий пример, который немедленно остается в памяти. История семьи Прокисс. Живет в доме с большим участком чета Прокиссов, муж и жена, которые только что выплатили за дом, а всю свою жизнь экономили на всем, на любых мелочах. Хозяйка с удовольствием, расслабившись, за завтраком, говорит мужу: теперь мы можем вздохнуть свободно, и ты, дорогой, можешь покупать себе по утрам газету – видите, до какой степени они экономили! И прочее, прочее… Но теперь все в общем прекрасно. Вот только «дорогая» свекровь, живущая в маленьком домике на краю их участка, портит им жизнь: за ней надо следить кормить, ухаживать, тратиться, а можно было бы отвезти ее в дом призрения, с глаз долой, вдобавок сдавать ее летний домик… Но старуха знает о планах ненавистной невестки, потому на порог ее к себе не пускает, все время орет, брызжа слюной, обвиняет ее и сына, что смерти ее, негодяи, хотят. В общем, знакомая история для любых времен, народов и стран. Вот по этому поводу Прокиссы и вызывают Фердинанда, работающего врачом, чтобы сделал старухе медицинское заключение для отправки в дом престарелых. Но, как было сказано, старую склочницу голыми руками не возьмешь! Тогда, спустя время, они опять вызывают врача, и нисколько его не стесняясь, поскольку он уже давно для них свой, делятся с ним новым планом. Во дворе они построят просторный вольер для кроликов, которых так обожает старуха, женщина будет к ним заходить, кормить, умиляться, но они – вот, внимание! – установят в загоне скрытое устройство, винтовку, как бы от воров, старуха однажды наступит не туда, винтовка выстрелит ей прямо в сердце – напоминаю, это ближайшие родственники! – и вот тебе несчастный случай, решение всех проблем. И чета просит героя найти такого человека, который бы им все это, конечно, за хорошие деньги да под страшным секретом, установил.

Доктор соглашается, у него есть такой приятель, здесь надо отметить, что Фердинанд даже и не пытается быть порядочным человеком, он под стать всем тем, кого описывает, правда с одной огромной разницей: он умнее всех своих «пациентов», и хотя бы понимает, насколько то, как люди живут, омерзительно, но раз все привыкли жить в таком дерьме, из века в век, то ничего тут не поделаешь. Итак, он приводит приятеля к Прокиссам, тот берется за работу, кролики уже куплены, и вот когда вольер с охранной установкой  готов, мастер пытается испытать устройство от воров, и по причине то ли безалаберности, технической ошибки, попросту тупости, глупости, ружье выстреливает картечью прямо в лицо незадачливому инженеру. Ужас! Кошмар! Бедолага с перевязанным лицом теперь все время лежит у Прокиссов на втором этаже, мучается, стонет, другого врача вызывать нельзя, они страшно боятся огласки, а старуха, догадавшись, торжествует, чуть ли не пляшет во дворе, и грозит обо всем сообщить в полицию!

И таких историй у Селина рассыпано по роману великое множество, в конце концов он сам не выдерживает этого, извините… плещущегося фекального человеческого безобразия, и с отчаянием вопрошает к читателю, Небу или Богу самому. Для чего создан человек в том виде, в каком он нам встречается? И какова вообще его идея? И какова моя персональная идея? И существует ли такая человеческая идея в принципе? А именно: «В конечном счете я потерпел неудачу. Не нажил ни одной серьезной идеи… большой идеи, еще большей чем моя большая голова, большей чем весь страх, который там сидит, великолепной прекрасной идеи, более сильной, чем смерть, блестящей и очень удобной для того, чтобы умирать… Сколько же мне потребовалось бы жизней, чтобы обзавестись идеей, которая была бы сильней всего на свете?»

Но Селин написал роман о своем отчаянии, великий прекрасный роман, который пережил века, и это ли не есть ответ на его вопрос, в чем заключается ИДЕЯ ЧЕЛОВЕКА. И дал нам, благодарным читателям, прекрасную метафору путешествия на край ночи, которое мы все, абсолютно все, совершаем, в поисках чистого светлого человека, ведь днем это совершенно бессмысленно, потому что тогда человек просто винтик-гайка-функция-суета, – и так мы ищем всю ночь это прекрасное существо, может, спряталось от грубой дневной суеты в тихих тайных углах, чтобы порадовало нас своим светом и смыслом, научило бы нас жить столь же красиво и благородно, и доходим так до самого края ночи, и нигде это сокровище не можем найти. Увы! И тогда мы пишем книгу, музыку, картину, где выплескиваем свою тоску, томление, страсть по большому высокому красивому существу, в сущности, Богу, говоря читателю, что раз мы так несовершенны на этой земле, то пусть наши мечты о прекрасном хотя бы в какой-то степени нас оправдают.

ЧУДО

Я не раз прежде, в своих работах, говорил о том, что творчество есть спасение, что творчество есть родина, которую мы однажды счастливо обретаем, если посвящаем ему жизнь, что творчество есть внутренний свет, который мы зажигаем в себе своими произведениям и наполняем им пространство жизни, так походившее прежде на клозет. Давайте рассмотрим, как это происходит – зарождение света, через конкретное сочинение, и что это такое – творчество, литература, по самому высокому счету. Рассмотрим киноповесть под названием «Дым», которую я писал на международный конкурс в 2003 году. Это произведение по духовному, эмоциональному наполнению, по моим чувствам, тоске, опять же автобиографично, но действие я перенес из города в некий поселок на краю земли, с говорящим названием Укромный. Итак, существует поселок, конечная станция, из которой поезда уходят в мир, и железная дорога, пересекающая его на две половины, собственно является единственным объектом притяжения и развлечения для местных мальчишек. Во-первых, она разделяет поселок на два вражеских лагеря: родившись на одной половине, ты автоматически становишься врагом всех обитателей другой, а во-вторых, самой опасной, крутой игрой для пацанов является ложиться на шпалы между рельсами, прямо под проходящие мимо поезда. Выдержишь – ты герой, на все оставшиеся времена, будешь окружен почетом и уважением, а не сможешь… такие духовные слабаки просто не допускаются больше до железной дороги, во избежание самых разных несчастий.

Главный герой киноповести Антон, 13 лет, он живет с мамой и бабушкой, отец его – здесь уже лично мое! – гражданин Северной Кореи, остался на родине, в далекой стране, после того как мать, молодая женщина, по приказу бабки, вернулась в СССР, в Казахстан, потому что со смертью Сталина начались гонения на советских граждан, и вообще Корея страна отсталая. Пока Антон с мальчишками развлекается и воюет, бабка уговаривает мать, Аврору, вновь выйти замуж, ведь надо как-то дальше жить, тем более с недавних пор в поселке поселился молодой видный мужчина, возглавивший местную мебельную фабрику, с которым она вскоре и знакомится, приглашает в гости. Тем временем в поселок переезжает из города девочка Анна, поселяется у бабушки, родители ее уехали в загранкомандировку, и Антон, словно этого чувства и ждал, без памяти в нее влюбляется. Он водит ее по поселку, знакомит с ребятами и даже, бравируя, ложится перед ней под жуткие поезда. А Кабанец, так зовут директора фабрики, быстро сходится с матерью, к удивлению сына, словно она, мать, махнула на себя рукой, и смиренно, по-восточному, выполняет все, что ей приказывает бабка.

Однажды подвыпивший Кабанец, возвращаясь поздно вечером с цеховой гулянки, замечает во дворе Анну, на которую давно положил глаз: девушка слишком яркая для поселка. Они о чем-то весело, через изгородь, разговаривают, Антон, заслышав голоса, подходит к окну, его дом напротив, и видит, как мужчина вдруг заходит к ней. Тогда он страшно мучается, пойти проверить, чем они там занимаются, но кто он такой? Всего лишь на всего деревенский ухажер! Но тем не менее, мужчина в нем берет свое, он бежит к ее дому, входит на участок, и набравшись мужества, резко открывает дверь… И видит там, в ядовитых сумерках, под подлым светом луны, полураздетую Анну в объятиях этого гада, которая со слезами и криками выгонят его вон. Тогда Антон в отчаянии, рыдая, бежит к железной дороге, и слыша гул приближающегося поезда, ложится на шпалы. Он смотрит на звезды, и вновь, в который раз, словно шепчет молитву, вспоминая об отце, почему он так далеко, почему его нет рядом. А потом грохочущий жуткий поезд накрывает его с головой, и он уже умер, да, он превратился в камень, песчинку, по крайней на то время, пока над ним проносится состав.

Все последующие дни он тих и кроток, бессловесен, словно вся его сила вышла из него в ту ужасную ночь. Но вдруг в их дом приносят телеграмму с неожиданным известием: отец, словно услышав сына, сообщает, что будет проездом в Москве несколько часов. Он вместе с группой ученых химиков едет в Германию на конференцию, и если Аврора с сыном захотят его увидеть, то вот, когда еще такое случится… Бабка, конечно, встречает эту новость в штыки, какие тут встречи, в жизни Авроры уже появился Кабанец, но мать вдруг на удивление становится твердой, непоколебимой. Надо ехать, решает она. А деньги? Это же такие деньги! – лопочет бабка. Но находятся и деньги, причем от самых неожиданных людей, в поселке всего две корейских семьи осталось, все другие уехали в города, и они давно друг с другом не общаются: взаимные корейские обиды и претензии. Но когда Аврора, обойдя всех соседей, уже теряет веру, что сможет отправиться, на ее пути появляется тетя Соня, верно, самим Богом посланная, которая ей и помогает.

Итак, мать с сыном совершают долгий переезд в Москву, останавливаются у подруги, сокурсницы, Аврора сильно волнуется, а Антон украдкой смотрит на единственную пожелтевшую фотографию, которая у него есть, где отец восторженно держит его, годовалого, на руках. На следующий день они приезжают в Домодедово, долго ищут подвал с багажным отделением, отец назначил им тайное место встречи, чтобы никто из соплеменников, чекистов, об этом не узнал. Наконец находят, ждут, ждут и вот встречаются… Мать рыдает на плече у отца, а Антон смотри на него, чужого, родного, со стороны, он же никогда его в сознательном возрасте не видел. Отец наконец обнимает сына, и говорит ему на ломаном русском только одно, его настоящее имя: Кен Иль. Потом сидят уже все втроем, в обнимку – время замерло, время вечность! – и после расстаются, у него и было-то всего полчаса, и мать с сыном опять остаются одни. После долгое мучительное возвращение домой, теперь они прекрасно понимают, что чуда больше не случится, вообще и никогда, а будет ненавистная свадьба, постылая жизнь с отчимом, ради одного физического выживания. Так и происходит, прагматичная бабка ускоряет события, свадьбу назначают на ближайшие дни, быстро шьют свадебное платье, собирают деньги, даже администрация поселка решает помочь, Кабанец же у нас директор мебельной фабрики, приглашают гостей, покупают продукты. И вот перед свадьбой жених, как положено, устраивает в мебельном цеху мальчишник, а в доме мать, словно кукла, ходит, примерив свадебном платье, туда-сюда, вдруг вызывает к себе Антона, и рыдая, просит у него за все прощения.

Рано утром бабка будит юношу, велит ему идти за отчимом, сегодня свадьба, Антон входит в цех и видит повсюду раскиданные тела, словно после жестокого сражения, и вот в кабинете начальника перед ним, развалившись в кресле, храпит сам Кабанец, раскрыв рот. Парень хочет было разбудить своего будущего отчима, даже к нему прикасается, но замирает, вдруг отчетливо понимая, как ненавидит этого человека. В одно мгновение он вспоминает события недавних дней, встречу с отцом, и то настоящее имя, которое он ему прошептал – Кен Иль! Тогда, после паузы, он берет банку с клеем, помнится, Кабанец частенько измывался над коллегами, незаметно приклеивая их к стульям.  Он заносит ее над спящим директором и выливает желтую ядовитую струю прямо в рот… Жених просыпается, таращит глаза, пытается вздохнуть, надувается, весь пунцовый, и вот с хрипом падает на пол, крутится, сучит ногами, синеет лицом от невыносимой боли, и наконец замирает. Антон же наконец выходит, идет, но не к себе, а к Анне, сначала сидит на крыльце, потом все-таки будит ее.

Анна, увидев его, сразу же без слов понимает, что случилось нечто непредвиденное. Они собираются и молча идут в лес, на свою любимую поляну, и Антон все также без слов разжигает костер, тем более девушка со сна продрогла. И вот к небу поднимается обильное, обдающее жаром, красно-желтое пламя, Антон наконец садится, и не видит, как за его спиной уже бегут к ним, полные ужаса, жители поселка, узнавшие, что случилось. Анна напротив, с тревогой смотрит то на бегущих, то на Антона, который конечно же слышит спиной беспокойное движение. «Ну ты как? Согреваешься? – совершенно невозмутимо спрашивает он, и Анна, не зная, что и сказать, в ответ лишь кивает ему со слезами. – Уже!» Конец истории.

После мой сценарий, получивший гран-при, был опубликован в отдельной книге, на корейском, английском, русском языках, и читали его многие. Среди всех читательских реакций мне запомнилось одна – многоуважаемого Цой Гук Ина, уже, к сожалению, от нас ушедшего, кинорежиссера, оператора, из знаменитой группы корейских невозвращенцев, который, по его утверждениям, знал моего отца, они вместе в начале 50-х годов отправлялись учиться в СССР, он во ВГИК, а отец в Ленинградский университет. Прочитав сценарий, Гук Ин пригласил меня к себе домой, и сказал буквально следующее: читая твою историю, я словно долго мучительно шел под низким свинцовым небом, и вот в конце, после убийства, когда Анна произносит у костра свое символическое «уже», вдруг первый луч света проливается в читательское сердце. Это было очень точным визуальным определением моей киноповести, которая была призвана после всего страшного, мучительного, безнадежного, случившегося в жизни героя, вдруг катарсически пролить свет в его настоящее и будущее.

Что я конкретно имею в виду? В жизни мы все, люди, по молодости, малодушию, слабости и дурости, совершаем ошибки, порой неисправимые, и после так и живем, осознавая свой грех, мучаясь совестью, пытаясь его забыть. Но именно литература в первую очередь, и в этом ее уникальная, магическая и мистическая особенность, позволяет автору с покаянием вернуться в прошлое и исправить его. А именно, если в жизни я смиренно относился ко всем тем обстоятельствам, в которые попал, где меня с детства считали инородцем, лишенцем, по сути, инопланетянином, и дети, и взрослые, всякие разные институции, по крайней мере, никто не давал мне об этом забыть, то в своем сценарии я мог наконец уничтожить эту враждебную социальную силу, воплощенную в персонаже Кабанце, и обрести долгожданную свободу, наконец счастливо покидая свою жизнь как тюрьму. Таким образом, Литература, высвобождая меня, изменяла мою судьбу, нет, не жизнь и тот отрезок, который был мной несчастливо прожит, ведь совершенного уже не вернуть, а именно мою драгоценную, всегда уникальную, судьбу. Во-первых, изнутри, повторяю, высвобождая автора, а во-вторых, именно по твоим ведь книгам люди будут судить о том, как ты и твои соплеменники жили в данный исторический период, по твоим пронзительным, осмысляющим прожитое, текстам. И тогда происходит ЧУДО, ЛИЧНО ПЕРЕЖИТОЕ МНОЙ! Литература, с тех пор, как я ею занимаюсь, формировала во мне личность, отвечающую за свои слова, несущую ответственность за все написанное мной, и так она, изменяя судьбу, – внимание! – изменяла и мою жизнь, ибо я, в прошлом, циник, пошляк, гуляка и пьяница, не мог больше быть таковым, а должен был жить в полном соответствии со всеми моими духовным посылами, высказанными в книгах, иначе грош им была бы цена. Попросту говоря, я не мог больше врать и враньем своим изгаживать свою ли, чужую жизнь, как это делают непрестанно – взгляните в окно, на экран телевизора! – ради пиара и последующей выгоды, многие-многие другие.

 

О ЧИСТОТЕ И МАНЬЯКАХ

И раз Литература – это Храм, Религия, которую я наконец счастливо обрел, то я должен был относиться к ней с чистым сердцем и чистыми помыслами. И поняв и приняв это в себе, уже на века, я требовал такого же чистого отношения и у других литераторов. Но что я видел на самом деле? Когда я только начинал писать, я ходил в корейскую секцию при Союзе Писателей Казахстана. Мы все были разного социального происхождения, конечно же, с разными литературными пристрастиями, образованием, культурным бэкграундом, нас объединяла только наша общая история коре сарам с проживанием на Дальнем Востоке и последующей депортацией. И мы все хотели писать, мечтали завоевать своими произведениями большой мир, получить признание, собираясь в литературном кафе, мы читали друг другу написанное, после бурно, горячо, порой и ссорясь, его обсуждали.

Но началась перестройка, в страну ворвался рынок, причем в самых диких его проявлениях, и деньги, точнее нужда, нас всех постепенно стала разъединять. Ни в коем случае не хочу никого обвинять, но южнокорейские литераторы стали финансово помогать литературной секции, и с этого момента – скажу предельно корректно! – мы виделись все реже и реже. Далее, когда я уже работал в корейской газете, в русском приложении «Коре», один уважаемый, причем хороший писатель вел в газете литературную страницу и зачем-то печатал там весьма посредственных авторов. Сначала мы, сотрудники редакции, долго недоумевали, потом все же корректно спросили коллегу, зачем он их печатает. На что он стал нервно нас убеждать, словно мы были полными идиотами, что это прекрасные литераторы. А позже конечно выяснилось, что те авторы работали во всяческих парткомах, профкомах, занимая важные чиновничьи позиции при Союзе писателей, и именно от них зависело получение квартиры, в которой так нуждался наш несчастный коллега. Когда я впервые об этом узнал, я был просто поражен, потрясен, ибо никогда не думал и даже не подозревал, настолько был наивен и чист, что посредством литературы можно решать какие-то шкурные вопросы.

И таких примеров великое множество, писатели, проповедовавшие высокие христианские истины, на поверку оказывались рвачами, стяжателями, ни шагу не делавшими без предварительной оплаты… Тогда я вообще ничего уже не понимал! Человек приходит в литературу, искусство, дабы отвоевать у жизни кусок чистого, не изгаженного духовного пространства, чтобы после в нем строить свой оригинальный художественный мир, всегда в противовес миру земному и грязному, и вдруг литераторы самого разного калибра начинают тащить туда, в этот храм, свою алчность и выгоду.

Правда со мной весьма часто спорили коллеги, говоря, что литераторы всегда живут плохо и бедно, и потому их надо жалеть, быть к ним предельно снисходительными. Но тогда, отвечал я в ответ, им следует оставить литературу, и идти на рынок торговать, зачем же смешивать жанры? Здесь я вспоминаю одного так называемого ученого-корееведа, который от природы обладал деловой хваткой и интуицией. Когда я спрашивал его, почему он просто не займется бизнесом, дешевле купи, дороже продай, у него бы здорово получилось, он бесхитростно мне отвечал, что это ведь в обществе не престижно, а так он… как бы ученый, хотя занимался тем же обманом: воровал чужие проекты, потом, переведя на корейский, выдавал за свои, и получал в зарубежных фондах инвестиции и гранты. Бедные хангуки, здесь поневоле восклицаю я, знали бы они, какие проходимцы, позоря коре сарам, порой стучатся в их кабинеты!

Итак, кругом человеческое, как говорили мне оппоненты, слишком человеческое, и надо понимать это в людях и прощать! Но если всех и вся прощать, с наивным упрямством утверждаю я, если смиренно принимать все эти людские закончики, типа «вась-вась», «ты мне, я тебе», «рука руку моет» и так далее, то тогда ничего святого и чистого не останется в этом, итак изгаженном мире? И если человек так устроен, увы-увы, что у каждого семья, постылая стервозная жена, целый выводок орущих детей, а за ними, конечно, всегда тайная любовница – вот вам незатейливая семейная метафизика! – и в то же время каждому хочется называться ученым, писателем, а не каким-то мелким лавочником, тогда следует обратиться за помощью к… не-человеку. К кому-кому? Как ты сказал? Или к человеку, одержимому какой-то идеей, то есть, по сути, маньяку. Маньяку? Да, вот оно, ключевое слово! Потому что маньяку, движимому какой-то великой идеей, опустим здесь расхожий сексуальный контекст, абсолютно наплевать на жен, на любовниц, на материальное благополучие, он думает только о том, как воплотить в эту несовершенную жизнь свою совершенную великолепную идею.

Здесь просто необходимо сделать лирическое отступление! Идея маньяка посетила меня давно, еще в 90-е, когда я писал роман «Треугольная Земля», где в одной из сюжетных линий появляется необыкновенный персонаж, маньяк по кличке Тромб. (Тромб здесь, читайте, как сгусток страсти в кровеносном сосуде социального организма!) Итак, Тромб, а в прежней мирной жизни Ростислав Дедюнович, будучи молодым человеком, испытал несчастную любовь, причем любимая девушка, прогуливаясь с ним однажды в парке, ушла с напавшими хулиганами, а его, избитого, цинично бросила подыхать в кустах. И когда Ростислав – отныне зовите меня Тромб! – все-таки поднялся с темной влажной земли, проникаясь ее темной силой, и привел себя в порядок, он вернулся в этот парк и стал вылавливать в вечерних сумерках одиноких девушек – цок-цок, спешили они домой или на свидание – не имея в себе, вот, внимание, ни капли зла к ним или ненависти, а только бездну нежности, которая никому пока не была нужна. Но после первого испуга и объяснения он обдавал покорных, замиравших от ужаса, такой глубокой сотрясающей страстью, что девушки немедленно забывали о всех своих возлюбленных и женихах. И непременно возвращались к нему в темный парк, на условленное место – цок-цок, призывно стучали их каблучки! – прямиком в его страстные объятия, и так когда-то несчастный Тромб становился самым желанным в мире маньяком… Ну как вам такая метафора, прекрасная притча? Так вот, по моему убеждению, писатель и есть тот самый Тромб, который, не принимая законов лицемерного пошлого мира, где все на общественной сцене благополучные, образцовые, семейные, а за кулисами только и лгут друг другу, ненавидят и изменяют, однажды становится маньяком своей идеи – ТОСКИ ПО БЕЗОГЛЯДНОМУ ЧИСТОМУ ЧУВСТВУ, и одержимо, маниакально пишет повести и романы, как письма в мир, погружая читателей, и главное читательниц, в бездну своей страсти и любви.

ЗАКРОЙ ГЛАЗА И СМОТРИ!

Итак, ровно 30 лет назад я написал повесть «Кандидат», в которой определил свой проклятый вопрос, свою тему – метафору жизни как клозета, и так поразился найденному, что посвятил разрешению этой художественной и философской проблемы все последующие годы. Чем же я конкретно занимался? Я писал повести и романы, и в каждом произведении высекал, зажигал свет, который по окончании работы наполнял тихим ли, ярким сиянием мою жизнь. И сейчас, закрывая глаза, я вижу, как мои сочинения светятся!

А именно, рассказ «Правила игры» несет свет сотворения отца и, заметьте, Отца, – конечно, в истосковавшемся воображении мальчика посреди унылой пустоты его одинокого детства. В рассказе «Полуночный конвой» на мгновение вспыхивает свет обретенной дружбы, казалось бы, случившейся между милиционером и конвоируемым, но быстро исчезает во тьме общественного порядка и послушания, ведь им не положено дружить. А в повести «Век Семьи» молодой человек с сестрой устраивают праздник семьи, «когда все вместе, и никто никуда не уходит». Но отец покинул их давно, мать же во всей своей жизни так изверилась, что именно в праздничную ночь, то ли протестом, то ли случайно, сама из нее уходит, а сестра после праздника спит и пока и не ведает о случившемся. В повести «Костюмер» тихим огнем горит свет любви костюмера к актрисе, пока она вдалеке, на сцене или среди поклонников, и вдруг взвивается сумасшедшим пламенем, когда она прячется от поклонников у него дома. Наступает утро, и ей надо идти в театр. Тогда костюмер заключает ее, сонную, в свои смертельные объятия, вдруг решив никогда, никому, ни за что, ее не отдавать! Наконец в «Снах Нерожденных» блудный сын, возвращаясь в семью после долгих скитаний, зажигает огонь любви между собой и сестрой, пусть запретной, инцестуальной, но другой ведь в этом доме не может быть, где отец и мать никогда никого не любили, потому что просто не умели любить.

Иными словами, все эти годы я наивно закрывал глаза и смотрел, упорно воплощая девиз Джеймса Джойса в действие, пока другие пытались заработать на свои заводы, газеты и пароходы. И я не только смотрел, а высматривал, прозревал и строил новый мир, новый свет, новые горизонты, причем в условиях мира реального, порой безобразного и ужасного, нисколько его, истины ради, не преображая. И если, завершая данное размышление, подвести итог, то я скажу, что нет никаких итогов, потому что, пока я жив, СОТВОРЕНИЕ СВЕТА ПРОДОЛЖАЕТСЯ, – света любви, света судьбы, света катарсиса, причем в любой исторический момент, при любом политическом режиме и общественном настроении, стоит мне только – вдохновенно, самозабвенно, спасительно! – закрыть глаза.

 

11.11.18

***

Мы в Telegram

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментариев пока нет, но вы можете оставить первый комментарий.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Разрешенные HTML-тэги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>

Translate »