Анатолий Ким. Поезд памяти.

07004Анатолий Ким

ПОЕЗД ПАМЯТИ

Ранней осенью 1997 года Ассоциация корейцев России орга­низовала акцию под названием Поезд Памяти, приуроченную к шестидесятилетию депортации всего корейского населения с Дальнего Востока в Среднюю Азию. Во Владивостоке был сфор­мирован небольшой состав из восьми пассажирских вагонов, который должен был пройти до Ташкента, повторив маршрут печального корейского исхода. Живые потомки выселенных с родных обжитых мест хотели проделать тот же путь, чтобы на­помнить всем и самим себе, что произошло тогда, в далеком тридцать седьмом году.

Среди участников Поезда Памяти оказался и я, пятидесяти восьми лет кореец, родившийся в Казахстане, на сто процентов обрусевший, давно признанный за русского писателя и в Рос­сии, и за рубежом. Какая же сила потянула меня во Владивос­ток, на этот поезд, на что затаенное, сокровенное уповала моя душа, когда я отправлялся в столь долгое и далекое путешествие: Москва-Владивосток-Ташкент-Москва? Я еще не знал точно, зачем еду, но зов сердца был властным. Мои родители родом с Дальнего Востока. Отец увидел свет где-то под Благовещенском, на Амуре, мать – в Приморье, в Посьетском районе.

Их везли в эшелоне, часть вагонов которого предназначалась для студентов и преподавателей ГДУ, Государственного дальне­восточного университета, корейцев по национальности. Роди­тели к тому времени были женаты, имели двухлетнего ребенка, мою старшую сестру, отец учился на факультете русского языка и литературы. Он рассказывал, что конвой в их эшелоне был не особенно строгим. Исполняя роль своеобразного агитпоезда, состав этот подкатывал к какой-нибудь большой станции под звуки духового оркестра, вагоны останавливались, из них высы­пали на платформу жизнерадостные студенты и студентки, ко­торые тут же разбивались на парочки и принимались отплясывать модные тогда фокстрот или тустеп, кружиться в вальсе. Все это происходило под бдительным оком конвойно-эшелонного начальства, отвечавшего за организацию массового энтузиазма корейской молодежи, комсомольцев, которые «добровольно» и с великой радостью отправлялись на новые места обитания… И случайный зритель, привокзальный народ на станциях, с удив­лением взирал на черноволосых молодых людей и девушек, ве­село плясавших самые модные танцы.

А через шестьдесят лет Владивосток встречал гостей из раз­ных краев бывшего СССР, потомков тех «энтузиастов», что от­калывали тустеп на продуваемых студеным предзимним ветром привокзальных платформах сибирских городов. «Русский Сан- Франциско» – приморская столица порадовала нас хорошей по­годой и концертными программами корейских ансамблей. Это были профессиональные и любительские национальные ансам­бли, исполнявшие красочные корейские танцы на открытых эстрадах и сценах местных театров и дворцов культуры. Внуки людей, которых когда-то гнали насильно в неизвестные даль­ние края, теперь вновь проявляли энтузиазм и демонстрировали свое радостное настроение. И все эти торжества происходили в дни, посвященные шестидесятилетию депортации советских корейцев.

Да, похоже было на праздник, хотя повод, собравший нас, был вовсе не радостным. Чему радоваться, если шестьдесят лет назад всех корейцев чохом согнали с насиженных мест и пере­ везли в скотских вагонах с Приморья, Приамурья и Сахалина на солончаки и пески Средней Азии? И там бросили среди зимы беспомощными – хоть подыхай.

Но праздник, возможно, именно потому… что мы не подох­ли, а выжили. И в конце сороковых прошлого столетия, когда с советских корейцев «сняли судимость», дали паспорта и раз­решили свободу передвижения и свободного выбора места жи­тельства, многие корейцы вернулись на Дальний Восток. Они и их дети встречали нас сегодня, организовали все эти красочные шоу, накрыли столы и угощали гостей лучшими корейскими яствами.

Корейцы любят поесть, и за праздничным столом поднима­ет их настроение не столько вино, сколько хорошая, вкусная обильная еда. И того, и другого хозяева выставили предостаточ­но – и самого высокого качества. Угощали в превосходных, с новым дизайном, ресторанах, некоторые из них принадлежали«нашим», российским корейцам, иные – южнокорейцам, кото­рые уже несколько лет делают свой бизнес на российском Даль­нем Востоке…

Меня встретил в аэропорту двоюродный брат Валентин. Сразу после перестройки он стал одним из крупных деловых людей в Приморье. Ему принадлежали рыболовецкие суда, рыбные заводы. У него был свой банк, он владел двумя феше­небельными гостиницами, контрольными пакетами нескольких городских рынков и так далее. Словом, Валентин – вполне из «новых корейцев», он вез меня из аэропорта до города на каком- то умопомрачительном японском джипе с кондиционером, за­темненными стеклами, высоком, как танк, и плавном на ходу, как скоростной лифт в небоскребе. Мой брат был руководите­лем Ассоциации российских корейцев в регионе и, стало быть, одним из главных организаторов общественных мероприятий и финансовых акций по организации Поезда Памяти. Словом, в его лице я мог родственно поприветствовать корейца, потом­ ка депортированных, который в новых постсоветских условиях России смог добиться большого жизненного успеха.

Выглядел он соответствующим образом. При небольшом ро­сте братишка имел внушительный торс и округлую, массивную голову степного идола. На макушке у него красовалась короткая молодежная прическа «шапочкой», С подбитым затылком, лицо было тоже мальчишеское, белое с румянцем, с круглыми щека­ми. Одет он был в соответствующий «бизнесменский», как мне представлялось, темно-синий пиджак с серебряными пуговица­ми, превосходно сшитый и очень дорогой с виду. Словом, вы­ глядел весьма внушительно. И мое сердце, как говорится, пре­исполнилось чувства гордости за него. В нашем роду, кажись, завелся самый настоящий миллионер. Так оно было или не так, но я рад был за братишку Вальку, фотографии которого, в маль­чишеском возрасте, я часто рассматривал, когда был таким же мальчишкой и жил в доме своих родителей.

Но помимо этих горделивых родственнических чувств во мне проснулась и другая честолюбивая мысль. Я подумал: вот, коре­ ец-богач в России, это что-то новое… Мои с ним родители, во времена оны, студентами были переселены в Казахстан, голо­дранцами, вполне неимущими, также как и остальные корейцы, в основном крестьяне, у которых глубокой осенью, когда уро­жай был уже собран, разом все отняли – усадьбы, домашнюю утварь, живность, зерно – и взамен выдали справки, по которым обещали на новом месте все это возместить по полной стоимос­ти. С собой разрешено было взять самое необходимое в дороге, все, что можно унести в руках.

Моя покойная мать как-то рассказывала, что кто-то из ее трех братьев приехал к ней – уже в Казахстане, – в порванных на заду штанах, и она быстренько отремонтировала их на швейной машинке «Зингер», пристрочив две круглые заплаты.

Может быть, это был дядя Пендю – Петр Владимирович Пак, отец моего братца-миллионера? Вполне может быть… И вот те­перь его сын вез меня в своем роскошном новеньком джипе и небрежным тоном сообщил мне, что у него этих джипов шесть штук. Я промолчал, ибо у меня не было ни одного, я катался усебя в Москве на отечественной «Ниве».

Устроив меня в гостинице, Валентин вечером заехал за мной и забрал к себе домой, в пригород Владивостока, и я провел у него два дня до отхода поезда, так и не попав к себе в номер. Разумеется, он оплатил гостиницу, в которой мне не пришлось пожить… В доме Валентина мне удалось встретиться с много­численной родней, некоторых я увидел впервые, хотя знал их с самого раннего детства по фотографиям из родительского семейного альбома. Отца уже не было в живых, мать была еще бодра, но пока не хотела переезжать в дом сынка-миллионера и жила отдельно в старом темном доме, в котором выросли дети, и где умер ее муж. Я провел у нее целый день, мы разговаривали, смотрели домашние альбомы с фотографиями, среди которых я обнаружил много «старых знакомых» из своего детства.

Корейцы вообще, а материнский род Паков в особенности, очень ревнивы к родству, привержены к фамильной клановости. Несмотря на то, что историческая судьба, так сказать, разброса­ла братьев и сестер моей матушки, урожденной Пак, по всему свету – от Сахалина и до Петербурга, от Москвы и до Казах­стана, – материнские Паки всегда держали связь, обменивались письмами, фотографиями, встречались между собою, как толь­ко выпадал случай… Помнится, что на похороны моей бабушки, маминой родительницы, съехались на Сахалин, в городок Поронайск, ее потомки со всего Советского Союза.

Не то было у меня – по отцу представителя рода Кимов из Каннынг. Я почти никогда не искал своих родственников, и жизнь прожил вне тепла родственных связей. Так, даже с Вален­тином я впервые встретился в Южной Корее, где в то время жил и преподавал в университете – это он каким-то образом разузнал обо мне и однажды ночью нагрянул в деревушку Деримдонсанг, что под городком Ансонг, где находится университет, в котором я работал… Мы с ним проговорили до утра, а на рассвете я отвез его на своей машине в Сеул, в «Кореан отель», откуда он через пару часов должен был уехать в аэропорт. Он был в Корее по приглашению партнеров по бизнесу, очень заинтересованных в нем, и они ревниво «пасли» его, не допуская к нему конкурен­ тов, – поэтому Валентин смог вырваться ко мне только ночью, накануне своего вылета в Россию.

Итак, первый день по приезде во Владивосток я провел в его в доме, не ходил на пресс-конференцию, на митинг и на какие- то еще другие общественные акции – мое путешествие в Поезде Памяти началось гораздо раньше всего этого. Беседуя со ста­ренькой тетушкой своей, рассматривая пожелтевшие черно- белые фотографии, я мысленно переносился к тем временам, когда меня и на свете не было, но жил на земле дальневосточной мой единокровный народ черноволосых корейцев… И ожидало его великое испытание, грядущий исход в далекие неизведан­ные края, в ту сторону, куда садится солнце.

Отправлялись в путь поздним вечером 11 сентября. На плат­форме у поезда собрался отъезжающий и провожающий народ, состоялся последний митинг, на котором с невысокой наспех сооруженной эстрады произносились прощальные и напут­ ственные речи… Предоставили слово и мне, и я говорил о том,что шестьдесят лет назад корейцы Дальнего Востока первыми в советской империи испили горькую чашу всенародного переселенчества – насильственной депортации людей по одному толь­ ко национальному признаку. И после нашего тридцать седьмого года прочно вошло в политическую практику советского госу­дарства выселение целых народов с родных мест и отправка их по-скотски, воистину бесчеловечно, в товарных вагонах на но­вые, непривычные и суровые для них места обитания.

Так, после корейцев, были депортированы в Казахстан и Си­бирь приволжские немцы, калмыки, чеченцы, ингуши, карача­евцы, литовцы, финны, эстонцы, крымские татары и прочие… Но печальный этот список возглавили мы. И если исход малых советских народов, согнанных со своих административных тер­риторий, через многие годы все же завершился их возвращени­ ем на родные места, то два народа не могли этого сделать – ко рейцы и приволжские немцы. Ибо навсегда были стерты с карт государства российского корейский Посьетский район и При­волжский национальный район немцев.

Правда, многие корейцы частным образом вернулись потом на Дальний Восток, но это вовсе не было возвращением к род­ным пенатам. Родины не стало – ее как будто и не было, и че­рез шестьдесят лет корейцы слетелись на землю, не помнившую их, словно воплощенные призраки тех, которых когда-то столь беспощадно изгнали из этой земли. Да, я ощущал себя призра­ком-изгоем на родине своих родителей, потому что той родины уже давно не было, ее отправили в небытие. И вокруг себя видел таких же, как и я, черноволосых и смуглых призраков, свободно разговаривающих на русском языке и понимающих корейский ничуть не лучше китайского, скажем, или французского.

Были в поезде и другие, вполне знающие корейский язык, но зато совсем не понимающие по-русски – и таких было, пожалуй, большинство. Этот необыкновенный поезд был задуман российскими корейцами, но в достопамятном 1997 году, ког­да постсоветская Россия ходила по миру с протянутой рукой и просила дать ей денег – их заполучить от государства на такую акцию, как Поезд Памяти об одном репрессированном «ма­ лом народе», было невозможно. Но деньги на это странное ме­роприятие дала Южная Корея – спонсировали две ее крупные компании, успешно действующие на российском рынке. Но и в самой Республике Корея, где прошла широкая информация о ПП – Поезде Памяти, нашлось много сочувствующих и гото­вых дать денег на организацию этого необыкновенного дейст­ва. Нашлись разные конфессиональные фонды, буддийский и христианский, подключился международный фонд поддержки зарубежных корейцев, нашлись богатые частные лица и просто туристы, желающие не спеша, в удобном поезде проехать за не­дорогую цену через всю необъятную Россию.

О, уж этот-то народ в моих глазах отнюдь не выглядел при­зрачным, как я сам и все мои российские соплеменники. Гладко выбритые глянцевые черепа монахов и монахинь в мышиного цвета рясах; туго завитые черные головки нарядных дам, многие из которых были в очках; благополучного вида господа в пару­синовых шляпах-панамах, в малиновых многокарманных жиле­тах, специально изготовленных для участников акции, – народ этот заграничный, с виду беспечный, веселый и любознательный, активно тусовался на всех массовых мероприятиях. И по­рой даже оттеснял в сторону «наших корейцев», Iпринимаясь танцевать на середине площади под оглушительное буханье сво­их барабанов, а на митингах пробивался к микрофонам, чтобы произнести пламенную проповедь на корейском языке, которо­го наши, увы, совсем не понимали.

Вначале мне подумалось, что южнокорейцы присоединились к нам, чтобы поддержать нас, собравшихся совершить это бес­ прецедентное путешествие под названием Поезд Памяти.

Или – Путешествие Потомков, или – Путь Призраков… Сло­вом, ПП сокращенно. Ибо как корейцы мы, российские корейцы, потомки тех, которых когда-то везли на запад в эшелонных конвоях, в настоящее время были дважды, трижды воистину пп… Потомки Призраков, Потерянное Поколение, Приехав­шие Поплакать, Позабытые Позаброшенные, Призванные Па­ мятью… Сплошные пп.

Южнокорейские же братья по крови никакого минора и прискорбия по поводу этих моих «ПЭ-ПЭ», видимо, не испытывали и старались проявить как можно больше американи­зированного мажора и международного веселья. Как будто все они прошли хороший инструктаж в каком-то там своем отделе пропаганды и обязались вести себя в России, в недалеком про­шлом СССР («Сорёю», стране мрачной и опасной), – весело, непринужденно, непременно выказывая свой высокий интер­национальный энтузиазм… Мне вспоминаются северокорей­ские грандиозные празднества и парады в честь папаши Ким Ир Сена или его сыночка. Вспоминается рассказ моего отца про «энтузиазм» с тустепом и фокстротом. Все мы корейцы, од­нако! И они, и наши…

В поезде их было более сотни человек – из Южной Кореи, корейцев из США, Китая, Канады. А наших, российских, было не больше полусотни. Хотя акция была и наша, но совершалась она почти целиком на деньги иностранцев. Чтобы оказаться во Владивостоке к определенному времени, мы должны были су­щественно напрячься в финансовом отношении. Не всякий мог напрягаться в то время подобным образом, и было уже сказа­но, что Россию, после победы контрреволюции, прежде всего, поразила чудовищная финансовая грыжа, и великая держава, а также ее граждане ходили по земле осторожно, в раскоряк, бе­режно лелея свою новую тоталитарную грыжу… А наши корей­цы все были россияне, и я был россиянин. Однако я был знатный кореец-россиянин, поэтому устроители ПП дали мне денег на авиаперелет из Москвы во Владивосток…

Но по пути следования в поезд подсаживались корейцы, выбиравшиеся к железной дороге из глубинок Хабаровского края, Приамурья и Сибири, узнавшие об этом маршруте че­рез объявление в федеральной газете «Известия» за 2 сентября. На крупных станциях наш состав, изукрашенный плакатами и лозунгами на двух языках – корейском и русском, увешанный изображениями логотипов мощных корейских фирм, встречали большие толпы наших корейцев. Таким образом, мы в поезде не чувствовали себя в меньшинстве – мы, говорящие на русском и не понимающие того, что написано на корейских плакатах и транспарантах, коими сплошь были увешаны вагоны этого странного эшелона…

На Поезд Памяти с удивлением взирали сопки и таежные просторы Восточной Сибири, Забайкалья, Западной Сибири, с отстраненным любопытством глазел случайный встречный люд с железнодорожных станций, разъездов, полустанков сибир­ ский аборигенный контингент, для которого настали, видимо,тяжелые времена. Это было заметно даже издали, мимоходом, впромельк за те несколько секунд, которые отпущены были нам для того, чтобы мы на этом свете встретились однажды взгляда­ ми и посмотрели друг на друга.

То, что сделали когда-то с моими предками-корейцами, от­ правив их в историческое небытие, – то бесчеловечное, бесов­ское зло проросло через шестьдесят лет полным гражданским бессилием российских потомков, взращенных и вскормленных на густом говне мещанского большевизма. Мещанский комму­ низм, который утвердился в России, целенаправленно уничто­ жал национальную нравственность, главную вражескую силу по отношению к дьяволу, который и есть мещанин. И великие дья­ волы русского коммунизма – все как один мещане отлично по­ нимали, что национальную нравственность и духовность надо уничтожать, что древнее национальное самосознание, которое господа мещане называли национализмом, и есть главная опас­ность для создаваемого нового миропорядка, в основе которого лежали несколько пунктов неписаного идеологического устава. Среди них такие. Убивай и действуй угрозой насильственной смерти. Убивай и заставляй других делать то, что ты прикажешь. Убивай и приказывай другим только то, что тебе прикажут свер­ху, не то тебя самого убьют.

Отбивай от национального стада свою жертву и гони, гони ее, а потом убивай… И так далее и тому подобное.

Я ехал в этом призрачном поезде – призрак убитого корейца, среди других таких же призраков, отлично говоривших на рус­ ском, и с удовольствием наблюдал за поведением заграничных корейцев, которые не имели права называться господами ПП, Призраками Поезда. Не удостоились такой чести. Хотя им тоже немало пришлось, наверное, пережить на своей исторической родине, прежде чем стать такими респектабельными и интерес­ ными на вид, как теперь. А вторая половина маленькой Кореи до сих пор по самые уши в дерьме, как и мы когда-то…

Но и те, несчастные, которые голодают, говорят, в Северной Корее, и эти, едущие с нами вместе в поезде – нарядные, ухо­женные и немного смешные, на вид мелкобуржуазные, южные корейцы, – они, несмотря на все свои недостатки и достоинст­ва, все же не превратились в призраков, как мы. Вот в чем дело.Вот в чем различие между нами.

На первое же утро, поднявшись чуть свет (первую ночь уже проехали, считай), я пошел по коридору своего вагона и увидел немало пассажиров, стоявших у окон и молча взирающих на проплывающие ландшафты Уссурийского края. Коллективное созерцание этих людей, обращенных ко мне своими затылками,производило странное впечатление. Это были корейцы, милые моему сердцу корейцы, с исторической родины или с неистори­ ческой, все равно – черноволосые и узкоглазые люди, похожие на меня. Но почему они все едут в этом поезде и чего это с таким напряженным видом смотрят на эти проплывающие мимо мо­гучие сопки, поросшие кедрами, соснами, маньчжурским оре­хом…

Я подошел к одной мадам средних лет, стоящей у крайнего окна. В этот ранний час она была уже в полной форме, приче­ сана и умело накрашена, благоухала французскими духами. Но меня поразило выражение лица этой холеной европеизирован­ ной кореянки – знакомо простонародное, крестьянское, как когда-то у моей матушки, как у пожилых кореянок, какое мне приходилось видеть в минуту каких-то их тревожных, глубоких раздумий.

Мне пришлось самые окаянные для новой России годы, с 1991-го по 1995-й, прожить в Южной Корее, так что я мог уже немного говорить по-корейски. Но это было так плохо, что один мой коллега-русист, корейский профессор, возмущенно потребовал, чтобы я не говорил со студентами по-корейски, не по зорил бы свои седины. Но иногда мне очень хотелось говорить по-корейски, и я говорил, и у меня получалось примерно так, как и сейчас:

– Вы почему так серьезно думать о чем-то?

Оглянувшись на меня и приветливо улыбнувшись, дама от­ветила самым искренним тоном:

– О, вы так хорошо говорите по-корейски, сенсей-ним!

– Как хорошо говорить… я еле-еле говорить, мне даже очень стыдно…

– Все равно хорошо. Вы где научились?

Кое-как ответив на заданные мне, сопутствующие первой минуте знакомства вопросы, я повторил свой собственный и получил следующий ответ:

– Я смотрю – какие беспредельные просторы. И одни горы кругом. И сколько уже едем, а почти совсем не видно людей.

Это было сказано робким, почти испуганным голосом.

– Так будет и дальше. Долго еще так будет дальше, – поо­ бещал я оробевшей даме. И самодовольно усмехнулся: – Есть разница с Кореей, правда? Там сколько надо ехать в поезде от Сеула и до самого последнего Пусана?

– Часа три-четыре, наверное, – был ответ. – Я не ездила на поезде, приходилось только машиной…

– Наверное, нет в Корее поездов, где спят? – изгалялся я дальше. – Вот таких вагонов нет, наверное? – Потыкал я отог­ нутым большим пальцем у себя за плечом.

– Думаю, что нет…

Моя собеседница смущенно потупилась, словно почувство­ вала себя виноватой за то, что в Республике Корея нет поездов со спальными вагонами.

И тут мне стало стыдно за свои глупые вопросы, я извинил­ ся и отошел от дамы. А когда мне становится стыдно за свою глупость, я начинаю усиленно размышлять, почему это вышло у меня так. И порой от подобных размышлений бывает толк.

Неожиданно я делаю для себя какое-нибудь открытие или подступаю к началу действительно интересных, серьезных, не­ ожиданных мыслей.

На этот раз я подумал, что раздумчивое «крестьянское» выра­ жение на лице элегантной кореянки мне показалось знакомым и привлекло мое внимание не только потому, что такое лицо я видел когда-то у своей матери в минуту ее озабоченности. Утром, поднявшись рано, я сам стоял у окна и смотрел на дичайшие склоны промелькивающих мимо сопок, покрытых жутко­ ватым густолесьем уссурийской тайги, и мне пришло в голову, что корейцы, которых в тридцать седьмом году везли в товарня­ ках, точно так же на первое утро смотрели из вагона.

На мелькающую мимо первозданную тайгу, на открывающу­юся где-нибудь в распадке, меж двух склонов, панораму дальних сопок с синеватыми скалами, темной зеленью… Какие чувства рождались у них тогда в душе, у испуганных законопослушных корейцев, которым внезапно приказали бросить все, что стало их жизнью, бросить дома и родные села, бросить достаток, бе­ зопасность и уют налаженного быта, бросить отеческие могилы – и прийти пешком на сборные пункты в течение двадцати че­ тырех часов? И ведь пришли, притащили на спинах своих пре­старелых, немощных отцов, матерей, принесли на руках малых детишек. Никто не сделал попытки скрыться куда-нибудь, хотя бы в эту же самую тайгу, – им приказали, они послушно явились на места сбора.

И то чувство покорности судьбе, страха перед неведомым и невольного ужаса перед косной силой суровых, полных угрозы просторов чужой страны отразилось на лице сеульской кореян­ ки. И я угадал то чувство на этом лице, потому что сам тоже был корейцем. Поэтому и подошел к ней, хотел поговорить именно о том, что предчувствовали те далекие корейцы в первое утро своего невольничьего исхода – в неизвестность, в беспредель­ ность российской империи. Предчувствовали, что назад нет пути, что судьба меняется бесповоротно.

Таким образом, в XX веке именно советские корейцы пер­ выми испытали на себе тяготы невольничьих караванов, совер­ шенных в товарных поездах, под эшелонным конвоем. Это пос­ ле корейцев уже повезли литовцев до моря Лаптевых, финнов до Енисея и Лены. И может быть, переняв эту практику желез­нодорожной перевозки невольников, немцы в сороковые годы везли украинцев в рабство, евреев в концлагеря Освенцим, Да-хау, Бухенвальд. Набивая в скотские вагоны людей в несравни­ мо большем количестве, чем это положено было, соразмеряя габариты животных и людей (12 лошадей – 40 человек), тотали­ тарная власть с ходу принималась за свою дьявольскую работу по быстрой переделке человеков в скотов. Стоило только как можно теснее набить вагоны товарняка живыми человеческими т елами, да не обеспечить едой, питьем, да морозить на холоде или душить в жару, не давать помыться и, главное, не обеспе­чить такого простого дела, как отправление естественной нуж­ ды, – люди и на самом деле стремительно деградировали, те­ряли тысячелетиями выработанные навыки культурной жизни, вьшуждены были отбросить стыд – и превращались в послуш­ ную скотину…

В молодые годы я много раз спрашивал у самого себя: а что бы ты сам делал, окажись на их месте? И первое, что приходило в мою горячую голову, было неизменно одно: убежал бы!

Непременно постарался бы сбежать! Ушел бы из-под конвоя. А потом приходило еше и другое соображение – зачем же надо было добровольно приходить к этим поездам и сдаваться кон­ вою? Ведь можно было и не стремиться самим лезть под стражу! Да чего же проще – попросту не приходить на сборные пунк­ты! Вон сколько народу перевозилось в XX веке невольничьими караванами товарняков! А людей-то надо было собрать в кучу, чтобы перебросить с места на место. Сидели бы просто по до­мам, крепко заперев изнутри двери. Ну, пришли бы гэпэушни­ ки, энкавэдэшники, гестаповцы или кто там. Ну, стали бы ло­мать дверь, забрали бы семью… А ведь этих семей сотни тысяч! Всех забрать не хватило бы у дьявольских властей ни силы, ни стражи, ни исторического времени! Тоталитарное надругатель­ ство над людьми, власть над ними могли осуществиться потому лишь, что они сами, словно загипнотизированные, шли на при­ зывные пункты, в армейские казармы, в концлагерные бараки, в товарные вагоны эшелонных конвоев.

Сами покорно, с вещичками, связанными в узелок, с малы­ ми детишками за руку являлись туда, куда им было приказано властью явиться.

Меня это и приводило в ярость! Но прошу прощения, я тог­да был очень молод. Теперь я сед, как старый волк, и умудрен опытом долгой жизни. И все равно ума особенного, кажется, не нажил. Ведь по-прежнему, как и в те далекие годы, меня душит ярость при мысли о нашей всеобщей покорности злу котораязапросто превращает нас в хороших скотов. Ну почему, почему тогда, в 37 году, все эти замечательные корейцы бросили свои дома, оставили в них нажитое добро, покинули места любимых работ, подарили соседям-русским своих домашних животных – и как миленькие заявились в означенное время к ожидающимих скотским вагонам, двери которых были широко раздвинуты, а по краям их стояли, в нетерпеливом ожидании, конвойнички с винтовками?

Да еще на платформах больших станций, таких, как Чита, Улан-Удэ, отплясывали тустеп, фокстрот и падеспань, лицемер­ но изображая свой великий энтузиазм по поводу того, что их, несколько сот тысяч дальневосточных корейцев, насильственно гонят, словно крепостных рабов, в скотских вагонах куда-то на другой край света…

Что это за покорность народная – или всеобщее наважде­ ние, массовый гипноз, тоталитарный страх и соборная трусость, – которую познали на себе многие и многие, великие и малые, желтые, белые и черные народы мира в XX веке?

Поезд Памяти, который вез меня, постукивая на стыках рель­ сов колесами, не мог ответить на мои вопросы, потому что на са­ мом-то деле никакой памяти у этого поезда не было. И тридцать седьмой год был уже далеко позади, и всего несколько человек оказалось среди наших участников ПП, которые дожили доэтого дня и помнили, как все это было. И они могли бы объяс­ нить мне, почему столь послушно и покорно дали себя загнать в другие – запредельные теперь эшелоны и словно бессловесный скот погнать куда-то, не спросив объяснений.

Не раз я спрашивал у своего отца, когда он был жив: почему вы не пытались выяснить, за что вас всех без суда и следствия от­правляют в бессрочную ссылку? На что отец отвечал: почему же, кое-кто пытался выяснить; но если днем он говорил об этом, на другое утро его уже не было среди нас. И никогда мы его больше не видели.

Мой отец тогда был жив… И это ему больше подошло бы ехать в этом ПП, чем мне. Он перешел уже за восьмой десяток.

Однако и мне, его сыну, было уже под шестьдесят. Что ж, и я, выходит, вполне заслуживаю чести быть участником этого слав­ ного ПП – Поезда Призраков. Потому что как корейцы мы оба давно уже стали призраками.

Ехал в поезде до Хабаровска один старый, но еще бодрый и крепкий высокий старик, которому во время переселения было лет десять-двенадцать, и он многое помнил… Отъехав еще сов­сем недалеко от Владивостока, их эшелон был остановлен из-за крушения поезда, который шел впереди, а потом они проезжали место крушения, и внизу под откосом видны были покорежен­ ные сброшенные вагоны. Это был поезд с корейцами, самыми

первыми жертвами всенародного трагического исхода. Человек 600 погибло в том поезде, рассказывал старик. И еще он вспо­ минал, как во время остановок детвора разбегалась и собирала щепки, палки, чтобы из них развести костры и на путях, прямо у вагонов, готовить пищу. На станциях приходилось бегать с вед­ рами и чайниками за кипятком.

И я вспомнил, как в 1948 году, когда части депортированных корейцев разрешили свободный выезд с места ссылки, многие из них тут же захотели вернуться на Дальний Восток, среди них были мои родители. И вот летом мы погрузились в товарные ва­ гоны – точно такие же, наверное, в каких вывозили их в тридцать седьмом году, – и поехали в обратном направлении на восток. Туда, где восходит солнце. Мы – это семей двадцать-тридцать, которые не испугались снова отправиться в «теплушках», то­ варных вагонах с железными печками, через всю страну. Как и в первый раз, ехать пришлось долго, больше месяца, с неожи­данными остановками на каких-то станциях, полустанках, где наши вагоны катали взад-вперед, пристраивая к какому-нибудьтоварному составу. И на станциях также приходилось бегать за кипятком к каким-то сооружениям у путей, потом быстро, но с большими предосторожностями нести чайник к своему поезду, который мог в любое время неожиданно тронуться.

Спали мы вповалку на полу, время было летнее, из-за духоты ехать с задвинутыми дверями в товарных вагонах было невоз­ можно, а в проемы раздвинутых дверей врывался встречный ве­ тер, смешанный с паровозным дымом. До сих пор представляю себе тот удушливый угольный дымок, запах которого казалсядаже вкусным. Вспоминаю пристанционные рынки, на кото­ рых мы покупали горячие пирожки с картошкой, темно-синюю чернику в газетных кульках, насквозь пропитанных бордовым соком. Помню и то, как один уже большой парень, лет шест­ надцати, загулялся на станции и отстал от поезда, и был в нашем вагоне большой переполох. Через несколько часов, уже далеко от места происшествия, на какой-то большой станции парень прибежал к поезду с радостной улыбкой на лице. Оказалось, что начальник предыдущей станции подсадил парня на проходящий пассажирский поезд, и тот быстренько догнал наш товарный со­ став. Время уже было другое, мы ехали назад, на Дальний Восток, по доброй воле, нас не стерег конвой, и мы не были невольника­ми, и окружающий мир относился к нам совсем по-другому, чем в том проклятом для многих и многих людей 1937 году.

Мой собственный ПП, Поезд Призраков, катался, таким образом, взад-вперед между Средней Азией и Владивостоком – вот мне было уже пятьдесят восемь лет, и я снова катил по рель­ сам Транссибирской магистрали – в сторону знойной Средней Азии. Только на этот раз вагон был пассажирский, купейный, и у меня было место на нижней полке, с мягкой постелью, и нику­да за кипятком не надо было бегать, и даже заранее было извест­ но, на какой конечный пункт и какого числа должен прибыть наш ПП.

А по вагону разгуливали, знакомясь и навещая друг друга в тесных купе, любознательные туристы из Кореи. Прошла по­ давленность первых дней, когда их напугали величайшие про­ сторы Восточной России, без конца и края, покрытые могучими горами и столь же могучими равнинами, поросшими могучими деревьями тайги. Пришибленный вид южнокорейцев, безмолв­но созерцавших через окно поезда дикую геополитескую мощь натуральной Руси, сменился весельем. Легкомысленный и бес­ печный от природы, наш брат кореец быстро забывает все тяже­лое и неукоснительно устремляется к веселью. Мой родной отец обладал именно таким классическим корейским характером, поэтому и прожил, слава Богу, до 87 лет на земле – на россий­ ской земле.

Когда-то мне пришлось несколько лет пожить на корейской земле, и однажды на прогулке возле города Ансонг, проходя мимо зеленого поля, я увидел сидевшего посреди него на кор­ точках крестьянина, который серпом жал траву. Видимо, его до­ нимали комары, жара, похоже, он утомился и пал духом – делая свое дело и продвигаясь на карачках вперед, мужик испускал тяжкие стоны. Но, закончив свой урок, он живо собрал траву в один большой сноп, перевязал его и нахлобучил на себя. Затем направился по тропинке домой, в сторону видневшейся вдали деревушки – и вдруг громко, весело запел, еле видимый под тра­вяной ношей. Вот он, классический корейский характер.

Среди «наших» ехал еще один кореец с классическим корей­ским характером, но несколько другим, нежели вышеописан­ный. Это был Герой России, летчик-испытатель Олег Григорье­вич Цой, из улыбчивых богатырей, круглолицый, узкоглазый – в глазах этих светится спокойный ум самого надежного свойства, ум доброты. Есть такие корейцы, их мало, правда, которые абсо­лютно бесхитростны, прямодушны и бесстрашны. Им незачем хитрить, потому что они сильны, а в жизненных делах, какого

бы то ни было свойства, они всегда достигают самого высокого мастерства.

… Был один крестьянин где-то в Приморье, очень удачли­вый, работящий, мастеровитый. Рисовое поле его давало самые большие урожаи во всей округе. Очищенным белым зерном он засыпал полные закрома, и все равно риса этого семье не хва­ тало до нового урожая. Потому что крестьянин щедро раздавалего всем, кто приходил к нему с просьбой. Широко улыбаясь, насыпал он меру за мерой в подставленный мешок, и даже не обращал особого внимания на просителя и не записывал долгов. В доброте подобного высочайшего качества уже содержалась какая-то глубокая философия, миропонимание особого, мисти­ческого, порядка. Высшая доброта и уверенность у таких людей была обеспечена высшим нравственным знанием.

Таковым и был Олег Григорьевич – тогда еще первый и един­ственный Герой России из корейцев. К нему в купе заглянул еще один любопытный корейский характер, на сей раз сугубо «юж­нокорейский» – молодой буддийский монах, длинный и строй­ ный, одетый в добротную суровую одежду паломника, обритый наголо, до блеска. Несмотря на монашеский сан, этот молодой служитель культа был развеселый малый, я еще во Владивостоке приметил его на площади, где он принимал участие во всеоб­ щем танце, стучал в бубен и кружился среди веселой толпы. В поезде он оказался самым контактным из всех этих буддийских, пресвитерианских, методистских и прочих конфессиональных представителей, коих было немало по всем вагонам. Он легко и быстро сходился с людьми и, несмотря на то, что ни единого сло­ ва не знал по-русски, довольно быстро обрел среди наших боль­шую популярность. Тому послужило его умение делать шейный и плечевой массажи, особенно нравилось это дамам, которых он сажал перед собой, спиной к себе и сильными своими пальцами мял и терзал женскую плоть, массируя надплечные жилы и про­миная застои в нежных дамских загривках. Дамы только охали, ахали, закрывали глаза от боли, жалобно постанывали, но по­ чему-то терпели и добровольно отдавались в руки дюжего экзе­кутора. А закончив свое безжалостное дело, монах обхватывал еле живую пациентку под грудь, поднимался на свои длинные ноги и, держа навесу свою жертву, резко встряхивал ею, объяс­няя это тем, что он разом, в одно мгновение, выправляет ей все позвонки, неверно установившиеся от постоянно неправильной осанки тела.

Словом, монах потихоньку перещупал хваткими пальцами массажиста всех наших дам, немолодых и молодых, и к нему потянулись желающие из многочисленного женского контин­ гент южнокорейских дам. Слава его разрасталась. На моих гла­зах рождалось что-то похожее на очередную тоталитарную секту

– Аум Сенрикё, братство Муна… Дамы шепотом рассказывали друг другу о чудодейственных последствиях, кои имели место в системе самочувствия до и после сеанса. Но поскольку женщин в поезде было очень много, а желающих подвергнуться монаше­скому массажу все прибывало, установилась длинная очередь, и нашему монаху приходилось чуть ли не целый день пользовать страждущих. И ему это надоело, должно быть. Он тогда приду­ мал вместо массажа устраивать коллективную гимнастику, са­жал перед собою рядами дам на пол, в позе лотоса, и показывал им, как надо самим себе выламывать руки, заводить их за спину, сцепляться пальцами выворачивать их вверх, как на дыбе. Надо
сказать, у него-то лично это здорово получалось, а у дам, как они ни старались, ничего не выходило.

И вот теперь сей прославленный молодой монах пришел в купе к нашему Герою и предложил ему побороться на руках.

Армреслинг, так сказать. Наверняка знал этот буддийский инок, что Олег Цой – Герой не только по званию, но что он истинный Герой по духу, по бранной мужской силе. Да, Олег Гри­горьевич у нас был такой… не очень высокий ростом, но плот­ ный и обтекаемый, как небольшой танк. Эманация телесной,физической силы исходила от него, от его крепко сбитой фигу­ ры, широких покатых плеч, от его круглого улыбчивого лица и черных светящихся глаз. Вот и захотелось пылкому честолюби­вому монаху, жаждущему духовного подвига, любящему в этой жизни всяческое соревнование, то есть ревнующему к другим, у кого есть какая-нибудь слава, – померяться с ним силой. Но не мог знать этот монашек, что Героя наш Олег получил за то, что спас от катастрофы на испытаниях самый дорогой, самый новый боевой самолет из конструкторского бюро Сухого. При выходе из пике не поддался рычаг ручного управления, забло­кированный соскочившим болтом.

Надо было катапультироваться. Но Олег не стал этого делать – он рванул рычаг с такой силой, что вырвал его вместе с за­стрявшим болтом из стального гнезда, и самолет удалось вывес­ти из пике.

Вот с ним-то и захотел бороться на руках честолюбивый мо­лодой монах-атлет, еще один славный корейский характер, тот самый, который гонит тех, кто таким обладает, по всему свету – от Аляски и до Антарктиды, от Колумбии и до Занзибара, от Парижа и до Новой Гвинеи. Нет еще другого такого народа на земле, чьи представители забирались бы столь далеко от родных мест и проникали в такие рискованные земные запределья. И то были корейцы, такие же, как наш буддийский инок, настырные и умелые, честолюбивые и самоуверенные, авантюрные и бес­ страшные, дерзкие и непокорные корейские характеры. А мона­ ха этого – каким случайным ветром занесло в буддийскую сми­ренную обитель? Так и вижу его – не в серой рясе и со смиренно сложенными перед грудью ладошками, а среди студенческих демонстрантов, с белой повязкой на голове, прыгающего ногой вперед на выставленный против него полицейский щит.

И все же Олег спокойно, мощно и неотвратимо положил жи­листую руку монаха на стол. Так повторилось несколько раз. Но молодой буддист, долговязый, с верблюжьей шеей, горбоносый, в монашеской одежде мышиного цвета, ничуть не расстроился и даже развеселился после своего убедительного поражения. С ка­кой-то кроткой, истинно буддийской восторженностью в глазах взял и погладил победную руку Героя, потрогал крутые мышцы на ней. О, это очень тонкий, выразительный нюанс данного ко­рейского характера! Я был совершенно растроган, был покорен и мгновенно простил монаху все его вольности по отношению к женщинам, принимавшим массаж из его сильных, с длинны­ми пальцами, молодых и веселых рук. Тем более что дамы сами приставали к нему.

Еда – принятие пищи, как очень важная общественная сторона национальной жизни, была организована в поезде по принципу складчины, готовили из общих запасов в вагоне-рес­торане, по очереди то наши женщины, то представительницы исторической родины. Как было уже сказано, корейцы собира­ются на праздничные мероприятия не столько, чтобы выпить, сколько как следует поесть. И обратно – хорошая совместная еда всегда создает праздничную атмосферу. Я вспоминаю, как в годы моей молодости в Москве собирались где-нибудь наши студенты-корейцы и устраивали земляческие трапезы, варили рисовую кашу или делали «куксу», спагетти по-корейски. А бу­дучи в Корее, я узнал, что бывшие однокорытники по университету, давно закончившие его и благополучно подвизающиеся на разных уровнях государственной и частной деятельности, раз в году обязательно встречаются где-нибудь в хорошем ресторане и, невзирая на разницу карьерных достижений, все вместе де­мократично объедаются вкусной пищей. Пьют при этом пре­ имущественно пиво – по бутылочке на брата.

Итак, наши совместные обеды и ужины, стало быть, неволь­но превращались в общие застолья, появлялось пивко за допол­ нительную плату, – начинались застольные речи, спичи, тосты, звучали песни, без которых не обходится корейское праздне­ ство. Наши предпочитали выставлять на стол русскую водку, от которой не отказы вались и посланцы исторической родины. Как постепенно выяснилось, в процессе знакомства, были сре­ ди них ученые люди, профессора, миссионеры-протестанты, де­ловые люди крупного разряда, буддийские монахи, художники, журналисты и поэты.

Возникали за столами дискуссии, но происходили в ваго­не-ресторане и запланированные симпозиумы на определен­ные темы. Южные корейцы, подражая американцам, не могут обходиться без заранее подготовленных акций, конференций, приемов, встреч, митингов, и проведение таковых доставляет организаторам глубочайшее удовлетворение. Однако стихийно возникающих, несанкционированных общественных акций или явных отклонений от заданной темы симпозиума опасаются. Бывая на собраниях в Сеуле, я никак не мог привыкнуть к тому, что аудитории заранее раздавался текст доклада, и докладчик читал свой доклад с трибуны, а участники собрания сидели за столами и слушали, положив перед собой отпечатанный доклад и внимательно сверяя слышимое с написанным.

И вот мне, как русскому писателю, поручено было выступить на запланированной поездной конференции с темой о пробле­ мах восстановления для российских корейцев утраченной куль­туры и забытого языка. И когда после выступлений нескольких ораторов из Кореи, очень сокрушавшихся по тому поводу, что с нами приключилась такая беда, жалевших нас, что мы утратили национальную культуру и забыли язык отцов, мне дали слово, – и я сразу же попер не в ту степь… Разумеется, никакого текста выступления я не подготовил и не раздавал публике – но она явно не ожидала услышать от меня именно то, что я сказал.

А сказал я о том, что Корея небольшая горная страна, но она всегда была аграрной страной, и пригодных для сельского хо зяйства земель было немного, и все они с древних времен были освоены. Но по своей жизнерадостности корейцы всегда пло­дили много детей и семьи любили заводить многочисленные. И делить между детьми наследственную землю было невозможно. Земля, как правило, доставалась от отца старшему сыну. А его младший брат, все меньшие его братья – им надо было уходить из отчего дома и где-то на стороне обустраивать свою жизнь. И вот младшие братья составили ту многомиллионную армию ко­рейцев-эмигрантов, которые рассеялись по всему миру и забра­лись во все уголки и закоулки планеты Земля.

И в этом поезде сейчас едем мы, потомки невезучих «млад­ших братьев», и едете вы, более счастливые потомки «старших братьев», сказал я. Но ничего такого мы не утратили и ничего нам возрождать не нужно! Нашим предкам не нашлось места в родной Корее, и они ушли в другую страну – и там обрели себе жизненное пространство и человеческое трудовое поприще.

Что же мы потеряли, скажите на милость? Нет, не потеряли мы, выходит, а обрели! Это родина, милая Корея, нас потеряла. А как же насчет культуры и языка? Разве мы не усвоили великую русскую культуру и не выучили русский язык? И усвоили, и вы­учили. Другое дело, что не на должном уровне, может быть, не в надлежащем совершенстве. И только это вызывает сожаление. В остальном нас незачем жалеть.

Россия прекрасная страна, вы видите из окна поезда, какая она прекрасная, и великая, и могучая. Жить в России и разде­ лить с нею историческую судьбу – это славно. Язык русский это язык Пушкина, Льва Толстого, Чехова. Язык одной из лучших литератур мира. Так что же мы такого потеряли, о чем вы печа­литесь, почему жалеете нас, господа? Мои книги переведены на 23 языка мира, я пишу на русском языке – о чем же мне жалеть? Есть среди корейцев России многие славные имена – в науке, в спорте, в искусстве, есть свои, корейские, генералы и адмира­лы…

Я говорил еще долго о чем-то подобном, но вскоре замолк.

Все слушатели мои, и южнокорейские, и наши, также сидели молча, смущенно потупившись. И я вдруг осознал всю глупость и одновременно всю печаль того, о чем я только что выспренно распространялся. Я сказал, в сущности, о том, что мы здесь, в России, давно перестали быть корейцами, что наша связь с на­циональным прошлым оборвалась, и, кажется, уже навсегда. Утратив корейскую культуру и забыв язык, мы перестали быть

частью особого народа на земле, называемого корейцами. Мы, скорее, живые призраки, а не живые корейцы.

А то, что дозволяет нам еще считать себя таковыми, то это наша кровь, наши короткие фамилии, это внешность и привер­женность к острой кухне, совершенно особенной во всем мире. И еще – то неуловимое, мало кому, кроме самих корейцев, по­нятное – называемое на их древнем языке словом кхан.

Объяснить смысл этого понятия очень сложно. Приведу не­которые сочетания слов. Неизбывное мечтание. Молчаливое упование на что-то прекрасное и несбыточное. То, что носит человек в душе всю жизнь, никому не раскрывая. Неимоверно дорогое и любимое, но недостижимое. Что-то печальное – и са­мое светлое, самое красивое, чистое. То, чего достигнуть на этом свете невозможно, но можно пронести через всю жизнь как бес­ценный дар небес.

И в жизни можно было превратиться – в смысле националь­ной ментальное – в некую корейскую маску, в нестрашный призрак давно умершего в тебе корейца, но избыть в душе свой корейский кхан оказалось невозможным. И здесь, в поезде, под стук колес, перебегающих по стальным рельсам через дикие сте­пи Забайкалья, в одно мгновение и на долгую минуту кхан про­будился во всех нас, овладел нашими душами.

И мы застыли в молчании глубокого понимания – южноко­рейские, российские, американские, китайские, филиппинские корейцы. И сидели вокруг меня наши, мои российские сопле­менники, потомки тех младших братьев из отечества Корея, ко­ торые когда-то давно оказались не нужны этому отечеству. Наш Герой России, Олег Григорьевич Цой, крутоплечий и мощный военный летчик; наш президент Ассоциации российских корей­цев журналист Олег Ли, с широким белым лицом, с узкими, в растяжку, глазами, в которых мерцал и тлел глубинный огонек неистового кхана; фармацевт Лариса Моисеевна Ким из Росто­ ва-на-Дону, в тонком макияже, прекрасно смотревшаяся, не­ смотря на возраст, уже перешагнувший через юность; Сергей Дюфирович Цой, тоже из Ростова, заслуженный врач республи­ки, маленький, коренастый, быстрый и точный в движениях – и с такой добрейшей улыбкой на узкоглазом скуластом лице, что не ответить на нее улыбкой было невозможно.

По пути следования подсаживались в поезд и другие корей­цы, в основном пожилые, и у каждого было русское имя-отчество, и все они говорили по-русски, корейского языка не пони­мали.

Если на Дальнем Востоке, Сахалине, в Средней Азии корей­ цы жили компактно и поэтому от старших успели кое-что перенять в языке, в культуре внутрисемейных отношений, то эти из наших, что выбирались к поезду из глубин Сибири, прожили жизнь среди русских, контактов с подобными себе корейскими едино кровниками не имели. Но однажды в газете «Известия» они прочитали информацию про Поезд Памяти – и в душе у каждого седовласого корейца встрепенулся его древний кхан.

Да, они все были как лунь седы, я тоже был таким, и когда с несколько растерянным видом, словно чем-то подавленные, заходили они в вагон и усаживались на свободное место, молча озираясь вокруг – о, как хорошо я понимал их, потому что тоже был таким… С волосами, ставшими белыми из черных не только по возрасту – наверное, черноволосые корейцы становятся как лунь седы оттого, что чувствуют себя на этом свете призраками. С того времени, как это происходит, кореец и начинает седеть.

И катил на запад этот странный поезд, увешанный по боко­винам вагонов яркими транспарантами, написанными русскими буквами и корейскими, и в этих празднично разукрашенных вагонах ехали корейцы, вроде бы все одинаковые с виду, вполне корейского обличья, – но это было только с виду.

На самом деле половина из них, нет, все же меньшая часть пассажиров поезда были не корейцы. И не русские тоже. Так кто же они были, господа?

И какой такой праздник себе устроили они из того, что шестьдесят лет назад их родителей согнали всех вместе, затолкали в товарные вагоны и, словно черных американских рабов, перегнали на другой край света? А потомки их старших брать­ев, исконные корейцы из Кореи, оплатили этот многодневный«праздник на колесах» и сами с удовольствием проехались в по­ езде – восемь суток от Владивостока до Ташкента, с остановкой в Алма-Ате… Они воспринимали эту поездку как некий празд­ ник. А мы? Я задавал себе этот вопрос – и не мог однозначно от­ ветить на него. Может быть, все-таки не праздник, а поминки? – говорил я самому себе.

И все-таки, когда в пути на больших станциях – в Чите, Улан- Удэ, в Красноярске, в Иркутске поезд делал большие остановки и к нему выходили толпы корейцев, радостных, со слезами на глазах, я видел, что встречи эти на рельсах Транссибирской ма гистрали были все-таки праздником. Особенно поразила меня незапланированная встреча в Улан-Удэ, куда поезд прибыл глу­бокой ночью, часа в два, наверное. Толпа нарядных людей с ра­достными криками бросилась к поезду через железнодорожные пути, молодые люди с нашими, родными лицами притащили сумки с праздничной корейской едой, с шампанским и заку­ сками… Мы проснулись, быстро оделись, кто во что и выпрыг­нули из вагонов. И в глухой осенней темноте, едва освещенной светом далекого вокзала, прямо на пахнущих мазутом путях мы начали наш праздничный ночной пир.

Да, это был все-таки праздник. Потому что мы, ставшие как корейцы, этнически, фантомами на Руси, – однако как человеки «корейской национальности» все же сумели выжить, внедриться в русскую действительность и стать в ней не последними людь­ ми. Что ж, повод для какого-то праздника и торжества был.

Позже я убедился, что повод действительно был, и он заклю­чался в том, что не стали корейцы, вывезенные в Среднюю Азию с Дальнего Востока, ни призраками, ни пылью истории.

Дело в том, что все человеки суть призраки, а все призраки, стало быть, есть человеки – разницы между нами нет. Разве это не повод для всемирных праздников?

И в Ташкенте, конечном пункте маршрута Поезда Памяти, корейцы Узбекистана встретили всех его участников грандиоз­ным двухдневным праздником. Был дан корейскими и узбек­скими национальными ансамблями гала-концерт в самом круп­ ном Дворце культуры столицы. Было организовано народное гуляние и пиршество на открытом воздухе, за сотнями столов у озера в парке, в тени чинар. На митинге приветствовали ко­рейцев члены узбекского правительства, зачитали и приветствие президента.

А через несколько дней – уже после завершения акции, была поставлена последняя точка в Москве, на совместном заключи­тельном заседании участников Поезда Памяти и представителей корейской диаспоры России. Акция эта проводилась во дворце культуры АЗЛК, там же был и заключительный праздничный банкет.

Но странный этот наш радостно-печальный, торжественно- поминальный национальный праздник в ознаменование 60-ле­тия депортации советских корейцев еще на этом не закончился. В старой столице Казахстана Алма-Ате состоялся еще один, и я там был, и мед я пил…

Также как и в Ташкенте, это происходило в течение несколь­ких дней, также был гала-концерт в главном Дворце культуры, и состоялся банкет на тысячу гостей, и президент республики приветствовал от своего имени всех корейцев. Он сам приехал на концерт и зачитал приветствие из собственных уст. Выступил с приветственной речью и посол Республики Корея в Казахста­ не.

Что ж, все произошло замечательно. ПП состоялся. Проехал за восемь суток от Владивостока и до Ташкента, минуя Хаба­ ровск, все крупные сибирские города до Новосибирска, Петро­павловска, затем свернул в Казахстан, миновал Алма-Ату. Пас­сажиры этого необычного поезда давно разъехались по домам и погрузились в свою повседневную жизнь.

Организатор исторического уже Поезда Памяти в ознамено­вание шестидесятилетия насильственной депортации советских корейцев Олег Алексеевич Ли, наверное, заполучил в свою го­лову раннюю седину и теперь живет воспоминаниями об этом славном деле. Шестьдесят лет для человека корейского мира -это особенный возраст. Суть главный юбилей его жизни. Когда поверяется, удалась ли человеку жизнь или не удалась. Если уда­лась – празднуется хангаб, этот самый главный юбилей. Причем устраивают его дети человека, которому удалась жизнь.

И вроде бы мы, потомки тех корейцев, которых шестьдесят лет назад насильственно «породили» для новой жизни, устрои­ ли этот самый «хангаб» для поколения наших отцов, достойно отметили шестидесятилетие их нового исторического бытия. И тем самым доказали и свою собственную, поколенческую, исто­рическую состоятельность. Мы корейцы, мы не призраки, мы существуем.

Все так. Я понимаю. Но мне почему-то представляется, что тот ПП, который выкатился из Владивостока 11 сентября 1997 года, в 22.00 местного времени – катится и катится до сих пор.

Ив нем едем все мы, российские корейцы, призраки поезда едем на запад с востока, едем все дальше и дальше, и назад нам нет пути.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

1 комментарий

  • Natalya Khan (Berler):

    Spasibo za “Poezd Pamiati”.
    Otkrila dlia sebia mnogo novogo, interesnogo iz zhizni koreizev bivshego Sovetskogo Soiuza.
    Interesni xarakteristiki personazhei rasskaza I otnoshenie avtora k poputchikam po Poezdu Pamiati.
    Bilo priiatno uznat’ chto ponimanie xaraktera Olega Tsoia sovpadaet s moim ponimaniem xaraktera moego otza, koreiza Nikolaia Khana.
    Ochen’ blagodarna avtoru za vozmozhnost’ “obsheniia” s “russkimi” koreizami posredstvom chteniia ego rabot.

    S uvazheniem,
    Natalya Khan (Berler)
    St.Paul, Minnesota, USA

Translate »