Андрей ХАН. Гололо

lib50Андрей ХАН – прозаик. Родился в I960 в г. Чаплыгино, Липецкой области.Закончил юридический факультет КазГУ (Алма-Ата,1983 г.). Печатался в газетах, журналах, сборниках. Работает в малом предприятии. Живет в Алматы.

Гололо

Сказка

Ложкочашечный, подколенный скрип догоняет всколыхнувшийся зад последнего трамвая. Постоянно летит птица. Трамвай делает финт, ломает дорогу и тащит ее в лес, распихивая деревья поиском пути. Отделенное от чужой воли движение предмета еще некоторое время упреждается первоначальным замыслом, но уже через минуту обретает свое самостоятельное значение. Птица летит и на лету кричит. Луна делает рожу, в пышном калариусе под луной рожает женщина. Из нее пьет насекомое. Женщина подкладывает под себя то немногое, что есть на ней из одежды, в паузах между схватками поправляет неудобное ложе. Движения ее не знают суеты, она работает, пот набухает крупными каплями на ее светло-сером челе, она покусывает губы, освежает их скудной слюной. Ей помогает, давая опору, дерево Ит, которое похоже на остров Крит, тем, что плывет, хотя и стоит. Дерево Ит, как всякое дерево Ит, тяжелые, жирные розы родит, они висят вниз головой и пахнут дегтем. Ночь теплая, влажная, запотевает, как рука на женской груди, или как грудь на мохнатой лапе. Главное происходит легко и быстро. Ожидаемое чувство отвращения к ребенку, зачатому в насилии, запаздывает и не приходит вовсе. Женщина перегрызает пуповину, перевязывает ее тугим скрипичным ключом и, теряя незначительную кровь, несет кричащего ребенка к ручью. Обмыв и повертев, она заворачивает ребенка в плотную белую ткань, сотворяя куколку-ребус, относит под дрейфующее дерево. Женщина воссоединяет ребенка с левой грудью, слезы восторга слепят глаза, когда она чувствует слабое оральное шевеление вокруг соска. Рот ее кривится в попытке слова, и вечная немота прорывается пугающим утробным стоном.

Ребенок сильно тянет и тут же теряет сосок. Женщина спешит, тыкает грудью, роняя липкие капли молозива на глаза, в ноздри и на шею ребенка. Она желает, чтобы он вытянул ее всю, и этот способ отождествления с ним кажется сейчас идеальным. Насытившись, детеныш засыпает, уходя в необходимое промедление. Женщина доверяет его безмолвию ночи, выбирает на земле удобную горизонталь. Слегка покачиваясь, она направляется к ручью, чтобы заняться собой.

Неожиданный трамвай выползает из леса и шарит лампой по сторонам. Вызывающая желто-синяя окраска свидетельствует о принадлежности трамвая к охранному ведомству. В половине броска камня от дороги, в калариусе, один из охранников замечает странно лежащее тряпье и делает знак. Трамвай шипит тормозными колодками, выдает гарь, звякает и упирается, сбрасывая охранников из нагретых кресел.

Охранники (обычно трое) спешиваются, подходят к подозрительному месту, обнаруживают красноречивые следы чего-то происшедшего, ребенка в белом початке, качают головами в фуражках. В последнее время едоки картофеля стали часто бросать новорожденных детей в местах, совершенно для этого не приспособленных. Казенные люди на всякий случай ходят вокруг, зовут по сторонам. Им отвечает эхо, подтверждая догадку. За густыми деревьями, по колено в ручье стоит глухонемая женщина и омывает свое серо-белое тело, жмурится в улыбке. Ночные стражи забирают ребенка и возвращаются с ним к трамваю, рассаживаются строго по чинам. Вагон отправляется в город, гремя механизмом, протекая смазкой, просыпая горькую электрическую соль. Едва он скрывается в лесу, протяжный, больной вопль настигает его, перекрывая лязганье железа:

– Го-ло-ло-о!

Охранники преодолевают естественный страх, вынимают служебное оружие и возвращаются. Трамвай маленьким землетрясением расшатывет рельсы, рискуя соскочить на обочину и уйти в лирическое отступление. Ребенок плачет без слез, его красную мордочку морщит неосознанное страдание. Милиционеры, профессионально доверяющие своим дурным предчувствиям, опасливо подходят к взволнованному дереву Ит, которое хочет уйти. На земле они видят обнаженную женщину, молодым серо-белым телом напоминающую богиню Киприду, а точнее – обрушившуюся Кариатиду с распростертыми вперед руками, освободившимися от непосильной ноши. Немыслимо изогнутые пальцырук являют беззвучное слово, крепко держат его – остаток свода, кусок здания, часть сооружения – домысливают предложение.

Эстетическая фаза зрелища сменяется деловым неторопливым любопытством. Одновременно дерево Ит, которое все еще стоит, роняет на быстро остывающее тело лепестки роз. Милиционеры уносят труп в трамвай, прикрыв его грязным бельем вещественных доказательств.

– Дура, – без выражения подводит черту главный из трех.

Птица летит и на лету кричит. Луна сбегает с места происшествия, обнажая густое равнодушие ночи. Трамвайная лампа далеко видна во все стороны, облизывается, дичает. Милиционеры пишут обязательные бумаги и двигают беседку по привычному маршруту. Ребенок продолжает плакать про себя, будто плачет про других.

– Гололо, – задумчиво говорит главный из трех.

– Реостат надо менять, – отзывается вагоновожатый.

Начинаются атмосферные явления, доносятся раскаты грома, проявляются очертания морга. Полицейская сирена вытаскивает из приемного окна пьяные, бугристые морды санитаров. Они принюхиваются, бросают труп на алюминиевую каталку и везут в холодильник в предвкушении забавы. Облегчившийся трамвай следует по мокрому проезду, давя холодных лягушек и мокрых жаб, распугивая звуком и светом жирных крыс и тощих котов.

– Ну и запашок, – говорит вагоновожатый и делает остановку.

Охранник выходит из трамвая и направляется к серой стене. Он пропихивает в приемное окно приюта неразгаданную куклу и сопроводительные бумаги, расписывается в журнале. Сонная дежурная, оприходовав младенца, несет его к нянечке на обработку, от усталости не замечая по сторонам голубые марлевые тряпки привидений.

– Опять новорожденный, уже пятый сегодня.

Нянечка со словами “спать хочется” моет в растворе, пеленает в чистое, кормит сладким, укладывает в теплое.

Нянечка – бывшая воспитанница приюта. У нее некрасивое тело, похожее на женьшень, и некрасивое лицо, похожее на лицо. Нянечка может подписывать бумаги, уже два года как она протекает снизу, у нее плоскостопие и разного размера груди.

Нянечка заканчивает обязанность, уходит в свою комнату и ждет. Сначала ветер стучит ставнями, лезет деревьями в окно, потом ливень превращает дома в субмарины, град превращает субмарины в бубны. По кривым коридорам приюта бродят невостребованные шаровые молнии, они кружат над детской кроваткой, льнут к спящему телу найденыша. Нянечка все сидит в кровати, смотрит на дверь и ждет.

Она просыпается рано и привычно садится в кровати. Комочек газа курлыкает в пищеводе и является наружу. Звуки медленные, как в воскресенье. Запах и цвет не пересекаются. На полу золотым, мохнатым шарфом лежит окно. На окне лежит газета с черными ворсинками шрифта. На газете лежит скелет рыбы, заштрихованный немытым стеклом. Нянечка подходит к окну, зло вырывает его из тугой рамы – сильный порыв ветра не по правилам подхватывает лежащий на подоконнике бюстгальтер и уносит его на улицу. Нянечка, наблюдая прощальное махание бретелек, начинает хныкать. Под определенным углом окно начинает отражать, именно под этим углом засохший плевок на стекле оказывается между глаз. Нянечка заглядывает в холодильник, находит там недопитую бутылку мадеры, выливает ее в раковину. На завтрак – сахаристый помидор, который прилипает к зубам и тает во рту, как соль на помидоре. Завтрак походит на холодный помидор, когда он большой и мокрый, как кухня. Нянечка принимает душ, надевает белый халат и спускается к детям – нянчить.

– Мне очень жаль, – говорит старший воспитатель.

Он пританцовывает у зеркала, подстригая ножничками родинку на щеке, он не хочет, чтобы нянечка так серьезно относилась к его ночным визитам. Забывшись, он поправляет в штанах, повторяет:

– Мне очень жаль…

Нянечка делает вид, отворачивается, не выдерживает и убегает. Воспитатель кричит дурным голосом:

– А на прощанье я дарю тебе все это небо, всю эту землю и весь этот мир!

Нянечка идет по двору солдатской походкой, пропуская минимум два очень важных женских движения. Опять петит ненормальная птица и на лету кричит. Нянечка ждет и ждет, излишнее ожидание сменяется каким-нибудь движением. В полдень начинается странное бегство от происходящего: воспитанники приюта, весь обслуживающий, воспитывающий и управляющий персонал спешно грузят необходимое имущество на имеющиеся транспортные средства и выезжают на летние квартиры к более теплому солнцу, к более чистому воздуху. Нянечка остается одна с пятью ночными найденышами в так-богу-угодном заведении.

Вечером лампы в приюте моргают и гаснут, под окнами проезжают тяжелые машины с людьми, щедро раздаются выстрелы – каждому по выстрелу. Подозрительная темнота под воздействием взгляда-винта превращается в тревожный замес неизвестного. Полуметровые дети спят, переполненные копошением с головы до пят. Приходит голодное утро, тягостнее воздержания. Нянечка ждет машину с продуктами, дети кричат фальцетными дудками, уши укрываются ладонями, вода в кране – волосатая. Не дождавшись машины, нянечка выходит на улицу и пытается заговорить с редкими прохожими: случилось что-нибудь? Люди отворачиваются и торопливо уходят, боясь провокации. Теперь нет даже прохожих, только голубые кошки шуршат в помойке, да глухая старуха продает вчерашние газеты. Прежде, чем впасть в отчаянье, нянечка идет в мужской монастырь, что напротив (в монастырях бывают коровы). Ее не прогоняют, а ведут к настоятелю.

– Пока все устроится, каждое утро монах будет приносить в приют молоко, хлеб, рис, манную и говядину. Говядину – для тебя.

– И сахар, – просит нянечка.

– И соль, – соглашается настоятель.

Нянечка с продуктами возвращается в приют, проделывает привычное, пеняет на несправедливость – почему я?

Следующая ночь хорошо, что проходит: выстрелы звучат чаще и ближе, отголоски далекой ломки и разрушения докатываются до приюта вестниками непоправимого и противоправного. На рассвете монах приносит продукты, он прячет лицо в черном капоре и тихо сообщает новость:

– Едоки картофеля учинили бунт, устроили вооруженный скандал, набросали по всему городу баррикады, разорили некоторые муниципальные учреждения, убили священного журавля и повесили директора телевидения. Всадники закрепились в нижней части города, им помогает милиция, в армии разброд и эпидемия вшей. Говорят, это война. Надо расписаться вот здесь в получении.

Нянечка расписывается, убегает в дом, закрывает все двери и окна, начинает бояться. Нянечка неумело просит: ну что тебе стоит, господи, – она не понимает – кто прав, кто виноват – дети не виноваты – думает нянечка. Она не знает, что война эта навсегда, что к ней придется привыкнуть, как к единственно возможному состоянию жизни в этом проклятом городе.

Тем временем война с ее первоначальным замыслом установления справедливости и идеей борьбы за освобождение перерастает в стойкую ненависть, которая питается кровной местью и обреченностью привычки. Жители города свыкаются с блуждающей смертью, с шумом боевых действий. Время портится, приостанавливается,и его все-равно-движение наглядно, проявляется только в смене дня и ночи и в детях, которые растут сказочно быстро. Приют не представляет пока стратегического интереса ни для одной из воюющих сторон, поэтому война здесь представляется бешеной собакой, стерегущей у ворот. Нянечка разделяет детей на девочек и мальчиков, приучает их к предварительным именам из личных дел: имя первого мальчика – игрушка во рту: Гололо, имя второго – записка в одеяле: Женя Кукебурре, третий мальчик из рода Собирателей Бутылок: Юсупов (в честь него назовут кладбище Юсуповским, монетки – юсупками, шапочки – юсупчиками), девочки, задуманные как Сильва и Лунный цветок, постепенно сглаживаются в Сливу и Луцетаку.

Дети растут быстро, дни тянутся долго. Нянечка наблюдает за детьми и дивится на то, какие странные и разные получаются дети. Малышки теперь самостоятельно обходятся в натуральных хозяйствах своих тел, правильно чувствуют голову и конечности, достигают равновесия, вроде бы играют в уравнения: три плюс два равняется, осьминог-солипсист, двигающийся от 0 до 8 и обратно. Саморазвитие дает плоды самодостаточности. Дети играют с привидениями в прятки, дети уходят и возвращаются, странные дети-растения, странники. Нянечка спасается от текучки нежностью и лаской, шепчет по ночам: если так будет всегда, то пусть будет. Посыльный менах теперь помогает в приюте: носит воду, колет дрова, пропоВедует Бога. Он худ и длинноволос, прост, как пастух, вынослив как матрос. Монах приносит американскую гранату, которая должна пригодиться, кактусы в горшочках, удода в клетке: уп-уп-уп. Нянечка замешкалась с обедом, тощая ликующая курица сбежала во двор. Дети ловят ее, тащат на кухню, подвешивают так, чтобы тень ее падала в казанок с кипящей водой, помешивают с Запада на Восток, ждут три минуты. Курицу отпускают гулять, сами, обжигаясь и смеясь, едят честный бульон, мы сыты, нянечка. Юсупов делает открытие и грозит пальцем: луны и солнца можно умножать только на четные числа. Привидения живут на чердаке, тарантулы – в подвале, кактусы цветут каждую ночь, часы тикают: не-так, не-так, удод дергает хохолком: уп-уп-уп. За окном голубые кошки, забор и глухая старуха, а в приюте все наоборот – движется и накапливается. Дети доверяют друг другу страшные тайны посредством самой детской клятвы: ешь землю.

– Я видел, как нянечка и монах купались вместе, они стояли под душем и…

– Ну и как?

– Красиво.

Дети – декоративные, лепные, но бескрылые и живые. Гололо немой от рожденья, с молочной кожей, с черными африканскими глазами, похож на Кассандру в день пораженья, падения Трои, он чуть меньше, чем двое. Иногда он, как взрослый, держит руки на груди, гуляет серьезный и слушает как-то насквозь. Слива шепчет Луцетике:

– Посмотри, какое интересное у него лицо, так и напрашивается одно слово из Библии или Корана, а улыбка его редка и призрачна как у чеширского кота, сам он, как кошка у Киплинга, гуляет сам по себе, молчит, а все понимает, как собака.

Слива, гибкая, как змея, пролазит у себя между ног – Слива наружу. Только она смеется, остальные улыбаются.У Сливы прическа — улиткины рожки, как у Пеппи – совсем немножко. Луцетика хватается за Сливу, если рядом нет нянечки. Луцетика боится даже привидений. Ее красивое лицо, когда оно долго, становится будто-мертвым-почти-живым. Луцетика ходит по ночам за луной, она ушла бы совсем, если бы ее не стерегли монах и Гололо. Нянечка дарит девочкам тряпичные куклы, девочки по-разному играют в нянечку.

– Гололо, вот здесь, – показывает нянечка.

Гололо лечит головную боль, инфлюэнцу, разжимает фиги и все, что получится. У него к рукам прилипают всякие предметы, привидения ходят за ним толпами. Гололо не любит жесты, он носит с собой блокнот и карандаш на веревочке. Если только начало луны, то Луцетика поет голосом сирены – нянечка сразу вся мокрая от слез и не знает, почему. Гололо пишет в блокноте:

– Луцетика, расслабься, я тебе помогу.

– Мне страшно, у меня болят ногти и волосы.

– Оставь ее, Гололо. Это у нее, как у тебя то, а у меня это, – говорит Кукебурре и дает Луцетике бумажного голубя с исписанными крыльями. Женя Кукебурре совсем неодинаковый, то оранжевый, то кофе с молоком. Он разговаривает сам с собой, придумывает себе друзей: Хабирабаха и Апилопоточку,

– Женя, тебе не скучно с остальными, разве они тебе не вместе с тобой?

– Нянечка! Но ведь это же совсем по-другому!

Женя любит разнообразие: то играет с Хабирабахом в грубые житейские имитации (стройка, гараж, железная дорога), то рисует матрешку-раскладушку: и она в рыбе, рыба в море, море во сне, сон в руке. Дети и нянечка играют в “море волнуется…” Нянечка сразу проигрывает и предлагает играть в загадки.

– Психбольница, – отвечает Кукебурре.

– Почему сразу так? – обижается нянечка.

– Потому что арбузы сошли с ума и пахнут морем.

Юсупов смеется, потом строго объясняет:

– Я предупреждал, арбузы и тыквы можно умножать только на четные числа. Самый умный – Юсупов. Он молчит – принимает, говорит транслирует, Он как бы сам от себя не зависит, от этого свободнее других. Кукебурре и Юсупов все время в словах и никак не устанут. Они сидят на горшках, скучают, дециметровыми ступнями вспоминают Чаплина.

– Нянечка говорит, что идет война.

– Да, идет война. Воюют всадники и едоки картофеля.

Едоков картофеля много, а всадники лучше вооружены. Всадники попирают едоков картофеля, а те плюют на асфальт, курят всякую дрянь, бросают себе под ноги и растирают деревянными башмаками. Еще они пьют водку. Всадники тоже пьют водку, но едоки картофеля делают это не- красиво и молча. И те и другие знали, что война будет, но ничего не делали, чтобы ее предотвратить.

– Чего же хотят едоки картофеля?

– Едоки картофеля хотят, чтобы все было наоборот.

– Война – это дискурс?

– Дискурс – это картофель.

Перед ужином все собираются в столовой. Когда собираются все, Луцетика не так боится. Нянечка приносит молоко и кашу. Женя жадно отпивает и начинает разговор:

– Вы знаете, когда я пью молоко, мне кажется, я возвращаюсь в белый Лакедемон. Собаки стоят на скалах, женщины варят похлебку, голые, как Немезида, юноша доит козу.

– Так Гулливер возвратился из Бробдингнега с мозолью фрейлины некой гигантской. Вырезал кубок мозольный, в металл драгоценный оправил и пил из него на пирушках ирландское горькое пойло, – Юсупов серьезно дразнится.

В помещение, тяжело резонируя, проникает рев пролетевшего вертолета. Луцетика бросается к нянечке, тычется в подол халата. В каждом из детей происходит идентификация, успевает упасть и взорваться своя собственная бомба.

– Нянечка, смерть, наверное, не самое главное в войне? Вот разночинец Капышев считает, что жизнь как бы теряет свою творческую процессуальность во время войны. Мне кажется, что война – это пауза, сон разума, промедление, – Юсупов рационализирует, первым приходит в себя, черпает ложкой.

– Фр-р, – Слива морщится и подсаживается к нянечке.

– Это при условии, что смерть вообще не самое главное, хотя промедление твое, оно, как известно, смерти подобно, – теперь Кукебурре доигрывает, тему можно отбросить.

– Я не знаю, мой мальчик, война – это плохо.

– Если кто-то победит, мы сможем отсюда выйти? – спрашивает сразу у всех Слива.

– Ты этого хочешь? – отвечает вопросом Кукебурре.

– Мы, как дети в пьесе у Матерлинка, помните, которые должны родиться, но выбор даты от них не зависит, – жалобно говорит Слива.

– Мы же будем любить друг друга, когда родимся? – робко подает голос Луцетика.

– Мы уже родились – раздраженно говорит Юсупов.

– Мы родились? – Кукебурре начинает нервничать.

Гололо поднимает руку: успокойтесь, – но Кукебурре настаивает:

– Да, скорее всего, скорее всего как-то мы есть. Есть и город, я не чувствую его, все, что я о нем знаю, пугает меня. Счастье то, что мы вместе и любим друг друга. Но есть и то, что зовет меня, это там… На маму похоже.

– Это Лакедемон. Возвращайся и кусай от чужой головки сыра, – Юсупов мстит за запретное слово.

Кукебурре трясет головой, продолжает спокойно:

– Я отыскал в библиотеке карту нашего города. Приют, в котором мы живем, находится в самом центре, в самой серединке, на пересечении “икс” и “игрек”. Интересно то, что все дороги и трамвайные пути в нашем городе прямые и пересекаются только под прямым углом…

– Если покрасить рельсы в разные цвета, то сверху получится, как у Мондриана. Будем находить значение в цветных узлах перекрестков.

– Можно еще раз овладеть пространством, если выкопать четыре квадратных озера…

– Насыпать белые пляжи и разбросать квадратные лодки.

– Так вот, слушайте дальше, из карты я узнал, что на Западе этот город заползает в горы, а на Востоке, вы представить себе не можете, его омывает море. А вы знаете, что такое море? Мне снится иногда… Море – такая большая коричневая собака, она лижет мой след, ревнует шаг, дышит мне в лицо, она приносит мне в зубах голуюрозовую медузу, я беру ее в руки, но медузу не унести в руках, она тает и утекает сквозь пальцы…

– Да, море – это место, где лучше, – соглашается Юсупов,

– Скорее всего, это – эмоции. Любить, копать ниши, заполнять соты – все это мы находим в себе. Снаружи, выходит, только море.

– Я хочу к морю…

Гололо снимает с хрупкого привидения тарантула, вы-брасывает в окно.

– Эх, дети-дети, идет война, – монах встает и уходит к себе, посылая нянечке взгляд, полный призыва и нежности.

– Не надо вспоминать, – упрекает нянечка и краснеет.

По радио звучит Всеобщая Колыбельная. Юсупов подставляет стул, открывает дверь на балкон, Прохладная ночь перетекает, в ней много глаза, мало уха. Ночь в основном происходит в небе, там ее главные признаки. Небо одновременно похоже на князя Мышкина и купца Рогожина. По крутому небесному мосту, шелестя созвездиями, навстречу друг другу идут Иисус и Заратусгра: оба с пустыми ведрами.

– Интересно, Иисус сразу знал, что он Бог или он это потом понял? – Юсупов совсем не хочет спать.

Нянечка поднимается, берет за ручки Луцетику и Сливу, ведет их в спальню.

– Нянечка, останься сегодня с нами, – просит Луцетика, от набежавших слез совсем красивая, кажется – только улыбка может обезобразить ее лицо.

Мальчики тоже уходят в спальню, привычно не думая о том, каким будет завтра. Гололо отправляет привидения на чердак, снимает короткие штанишки, проверяет нестандартными движениями свое тело, Он ложится в постель, спокойный-маленький, играет карандашиком, который нитью Гулливера протянулся к вечному блокноту. Гололо не спит, ему мешают Кукебурре и Юсупов. Они, боясь темноты и одиночества, продолжают разговор. Разговор их- говор, беспорядочен, но тих. Слова разбредаются в разные стороны, равномерно покрывают поле. Гололо не редактирует, не выделяет, обезличивает и пропускает, ему забавно.

– …Юсупов, я просмотрел все книги в библиотеке и заметил, что главной идеей этого города в последние полвека была идея заката конца окончательного исхода, идея очень теплая, жители этого города греются у будущего “ничего”, теперь безумие войны кажется им объяснимым последним шагом за священную грань…

Это попытка, только попытка, для них лучше знать, что ничего нет, чем верить. Бог забыт не только как мораль, но и как культура… Эффект донорства порождает вампиров, человечеству достались рудименты сознания, и оно теперь воспроизводит и тиражирует, человек всего лишь приемно-передающее устройство, это уже тема круга, да все-таки круг…

Привидения залетают в спальню, садятся в круг, обнаруживают силуэты рук, голов, и Гололо начинает казаться, что это они разговаривают, занимаются словоделаньем со всей серьезностью и убеждающей энергией правды,

– Юсупов, а мы ведь гомункулусы, мы растем в пустоте как фантастические кристаллы в вакууме, мы изначальные сироты, чужие, даже привидения здесь уместнее нас… А как же любовь целого к целому, когда нет сравнений и взвешиваний, только кровь эмоций и высокая химия чувств, каждому из нас хочется думать нечто цельное, и все мы – это целый мир, свой круг… мне кажется, что твоему кругу не хватает идеи нулевого уровня, зеро, вот на что надо ставить, здесь и исходная точка отсчета и начало координат, и главное – опора циркульного движения, мы пустились в плаванье, теперь надо забыть, как надо плавать, надо плыть, не умея этого, утопленник – это уже традиция, это потом уже пистолет, плаванье без умения плавать – полет без умения летать – вот победа…

Гололо во все глаза смотрит на привидения, они продолжают имитировать, их голубой эфир наполняется ощущением плоти, вот-вот — и у них появятся лица. Гололо уже видит брови, рты, в нем все сжимается в предчувствии глаз, он начинает понимать, чем питаются привидения, почему их так много.

– У нас с тобой геометрии разные, я хочу понять, а тыпросто хочешь вырасти конусом из своего нуля в мой круг, туда, куда хронос ведет свой конус… Юсупов, мне показалось, что я, вот только что во мне захрустели, смялись слова, обрывки слов, фраз покололи кожу изнутри… Странно, мне трудно сказать, что ничего такого со мной не было…

Гололо заглядывает в привидения через открывшиеся дырки глаз, хватается за голову и неистово, со всей возможной силой гонит их, выталкивает, отправляет на чердачное лежбище. Юсупов и Кукебурре договаривают, ничего не замечая.

– … Полвека назад люди в этом городе еще коллекционировали конфетные бумажки, порнографические картинки, из прошлого книги и статуэтки, теперь они обходятся без воспоминаний, в этом смысле действительно конец неизбежен и никаких теперь утопий, никакого кликушества и заламывания рук, нам оставлен только язык, язык – это то, что делает нас такими, какие мы есть, еще можно сказать, что язык – это наручники, а ключик потерян…

Гололо чувствует, как оба улыбаются в темноте, Кукебурре еще что-то говорит, приподнявшись в кровати, залазит в символы. Гололо вздыхает и отворачивается к стенке.

– Но ведь ты говоришь и о городе, об этом морганатическом чудовище, ты считаешь, что мы в нем?

– Скорее всего это чудовище беременно нами. Если так, то надо терпеть и надеяться, разве что на телефонный разговор с Тибетом.

Мальчики замолкают. Недосказанная тишина становится напряженной и неуютной, Юсупов через некоторое время дразнится:

– Алло, алло, Женя. Вы меня слышите? Вам там не хреново по гамбургскому счету? Кукебурре смеется вслух.

– Спокойной ночи, Юсупов.

– Бай-бай.

Заглядывает нянечка, проверяет режим, поправляет одеяльца, целует всех на ночь. Нянечка толкает дверь в темноте – ей навстречу поднимается монах, он протягивает ей яблоко, предлагая включиться в обязательный абзац, он выделяет эротический запах, целует ей руки у локтей, целует ей ладони и пальцы, он сбрасывает свою черную рясу, и она, как гигантский скат, ложится на дно и глубже, обозначая погружение – темнее и дальше. Он непослушными пальцами, делающими перстами освобождает, очищает от халата доверившуюся нянечку, которая покрывается гусиной кожей, набухает волосяными колбочками. Они стоят посреди комнаты, гнутся, опускаются на дно впадины, превращаются в симметричное морское животное, в опрокинутую морскую черепаху, задыхаясь от слизи и планктона воображаемого моря. Монах наполняет нянечку, увеличивает в ней количество женщин, растворяет ее и от нее происходит. Нянечка слабо шепчет, роняет теплые слезы; богиня Арката, не бей меня своей кастаньетой, не спеши – в твою честь звучат аплодисменты этих тел, ты услышишь в них смех возможных детей и плач детей невозможных, пусть еще час и еще четверть часа прилежит целое к целому, познавая частями части, пусть кожа знакомит с кожей, липнет к своей изнанке, и во всей своей сонной площади признается, половина на плече левом, половина – на правом, разделенные перекатом тела, половина – на ухе левом, половина – на ухе правом, в этом уютном капкане, в поспи-не-спи утренней свежести, в сладком эпилоге ночи, губы его сухи, дающие повод, пусть вот так он лежит во мне, точно также я лягу в нем, будем пребывать во дреме, унося с собой эти хитрые я и мое, будем двигаться в сон свой последний: путешествует честное тело, обретая целокупность, смеется Озирис, плачет Анубис…

Взрыв размазывает по стене игру света и тени, выбивает стекла, просыпает штукатурку. Нянечка стукается затылком, коленом, царапает ягодицу, вскакивает на ноги, мечется в поисках халата, она бросается к детям, прежде других к Луцетике. Монах торопится следом, распрягая застрявшую рясу, наскоро комкая, упаковывая в память случившееся. Они бегут по темным, чужим коридорам, раздвигающимся в бесконечную насмешливую длину, и двери справа и слева представляются поименно. Нянечка бежит, некрасиво подбрасывая ноги, производя в себе типичный иррациональный эксперимент: чужие двери предлагают ей свернуть, войти в удовольствие другой реальности актом свободного выбора, обещая тихое беспамятство тайной комнатки в громадном доме, – но нянечка продолжает бег в комическом пьяном развале, предпочитая знакомый мазохизм любви и страха всему остальному, ищет знакомую дверь. Она успевает вовремя, хватает девочек на руки и бежит к мальчикам. Мальчики стоят сонные, не попадают ногами в штанишки, вопросительно щурятся.

– Ничего страшного, всего лишь бомба.

Сначала в монастыре (что напротив) начинается пожар, раздаются выстрелы: одиночные и в очередь. Хочется не верить в убийство. Затем к приюту приближаются люди, они освещают себе путь факелами и бенгальскими огнями, создавая себе праздничное настроение. Толпа смеется, ругается, иногда повизгивает. Люди в бараньих шкурах, деревянных башмаках, взламывают фанерную дверь приюта, постреливают, стучат по лестнице, начинают обыск. Дети прячутся в самой дальней комнате, нянечка и монах встречают гостей. Впереди общества выступает печальный атаман в хромовых сапогах, с берцовой костью в руке. У него собственное настроение – он безутешен – всадники зашили его дочь в потрошенного медведя и потом придумали нехорошее.

– Это детский приют, – говорит нянечка, опуская голову.

Неожиданно грубо атаман тычет берцовой костью нянечке в подбородок, глаза его пусты, напоминают сосущее. Монах произносит слово, и слово это, конечно, Бог. Атаман смотрит на монаха и нянечку и понимает.

– Это – сирота? – показывает атаман на монаха.

Пахнет шерстью. Реальность – увы, совсем не богата и неважный версификатор. Все воссоздается. Нет в происходящем ни особой театральности, ни зрелищности. Атаман велит осмотреть приют, едоки картофеля разбредаются, шума становится меньше, все скучнеет и набухает событием. В этот момент у людей в бараньих шкурах просыпается живой интерес к банальной сцене – а как? Когда крепкий юноша с клеверными глазами валит нянечку на пол и срывает с неё халат, все впиваются в монаха жирными, коньюктивитными взглядами – а как? Когда к первому присоединяется второй, обязательно несимпатичный калека, все молча подзадоривают монаха – ну как? И вот, когда монах начинает движение, бросается на помощь ожидающей, точно выверенный удар сапога сбивает его с ног. Когда, к радости монаха, его начинают избивать, он старается понять, как их маленькая любовь может помешать справедливой борьбе этих людей за освобождение? Но ведь он отлично все понимает, бедный монах, Он робко бросает свою американскую гранату (пригодилась) под ноги атаману, вызывая тем самым привычный паралич у всех присутствующих: вот она! Проходит время, и страх сменяется истеричным хохотом: монах не умеет взрывать гранату, и местью за этот страх – монаху кривым ножом отсекают драгоценные ядра и отрезают язык, лишая тем самым двух великих соблазнов этого мира. В это время приводят детей. Юсупов и Гололо держат под руки Луцетику, глаза ее закрыты, Слива плачет – она увидела нянечку. Дети сжимаются в круг. Женя бежит головой в мохнатый живот, машет кулачками, получает по голове плетью, падает, вновь кидается на возвышающуюся кучу. Его бьют аллегорично долго, но он продолжает начатое дело, избивать его вскоре надоедает, и вообще это неприятно – бить ребенка. Атаман морщится и направляется к выходу. Толпа сопит и как-то легко, с циничностью зоопарка, не заботится о выражении своих лиц. Юноша с клеверными глазами чешет затылок, подыскивает слова, произносит финита ля… – и получает пулю в лоб. Все правильно: атаман показывает пистолетом:

– Каждому, кто скажет…

Кое-как едоки картофеля покидают помещение, оставляя на полу окурки, размазанные плевки. Уходящий последним вбрасывает в комнату избитого Женю и закрывает дверь. Монах, залитый кровью, хрипящий в крови, всем своим видом говорит: он пугает, а мне не страшно. Гололо подходит к нему, медленно поднимает над ним руки, но монах, раздирая слипшиеся от крови ресницы, качает головой – нет. Гололо отходит в сторону, садится на пол и начинает раскачиваться. Женя все еще скрипит зубами, усиленно пытается разжать кулаки. Дети садятся вокруг нянечки, закрывают глаза, раскачиваются и воют. Нянечка поднимается над детьми, поднимает на себя клочья халата, красные, пересохшие глаза чересчур открыты и не моргают. Как деревянная тумба, выдвигается из комнаты и пропадает в темноте. По комнате паутинками шуршат привидения, голубые и прозрачные, как глаза старухи. Через долгий, мучительный час голос нянечки зовет из темноты, и малышки срываются с места, запинаются, встают и бегут на этот голос – к нянечке. Они сидят до утра и молчат, они ждут дневных сил, чтобы наполниться ими для продолженья. Нянечка, очнувшись, говорит:

– У нас не осталось продуктов, монастырь теперь разграблен, монах…

Монах лежит в собственной крови, и тарантулы приползают пить эту кровь. Тело его обретает некую цельность, готовность. Гололо пишет в блокноте и передает нянечке:

– Я не смог убивать, прости.

Нянечка гладит его по мягким черным волосам и приговаривает:

– Война кончится, все забудется, все будет хорошо. Мы будем жить у моря, и мы войдем в это море, и обмоют нам воды души, и померкнут образы суши, и останутся только слова, и слова нам станут землею…

Нянечка встает и неодетая уходит свою комнату. Через минуту в новом халатике с необычным новым лицом она возвращается, раскрывает ладони и протягивает детям крепкое, наливное яблоко с гладкою матовой кожурою, чуть-чуть загорелое сбоку и недоспелое. Дети берут всеми руками юное, с пыльным и сорным пупочком, хрусткое, снежное, нежное яблоко и начинают всеми ртами, откусывать от него, маленькими зубками роют солярные сочные горки, вскрывают прозрачные створки, шепчут ритуал круговой поруки. Это волшебное яблоко утоляет голод, освежает душу. Нянечка боится голода, боится его разрушающей силы – ведь это голод сделал едоков картофеля жестокими, сытые – они хорошие. Но не голод, а нечто другое, не зависящее от нее, толкает ее в новую ночь.

Нянечка идет по черному городу, готовая к самой неприятной случайности. Она идет и не жирафов встречает, а длинных такс, семенящих без лая. На дороге лежит мертвец, вытянув носки сандалий, он лежит по горизонтали, вспоминая о вертикали, нянечка говорит: лопата. Так происходит слово, или приходит слово, так оно возвращается. Нянечка ступает по земле, погружает голую ногу в глубокую горку пыли, сначала горячую, как чай в пальцах, потом теплую, как декабрьский заяц, и, наконец, холодную, как лодка ночью. На самом окончании шага ее бросает в дрожь. Она видит огонь костра и людей, сидящих вокруг. Они молчат и смотрят на красный цветок, на драгоценные угли и только не смотрят друг на друга. Нянечка садится в круг, и вот уже смешались их спины, уже смешались их ноги, и уже смешались их лица, и никто не знает, что здесь не дает забыться окончательно. Так проходит время, и уходит время, нянечка ест из дымящегося разлома картофеля, встает и идет. И путь ее уже никому не кажется странствием по внутренностям лошади со вспоротым животом. И город совсем непонятный и ни на что не похож: Европа покрыта булыжником, в Америке перец и мята, в Австралии – водные лыжники, Азия – шероховата. Скорее всего это ночь по имени Африка, где живут разноцветные негры. Нянечка спотыкается и останавливается перед белым домом с красным квадратным крестом. Она заходит в этот дом. Утром дети стоят перед нянечкой в линию: мальчики в розовых рубашках с инициалами приюта, в коротких штанишках – лямки крестиком, девочки в марлевых платьицах с убранными волосами. На ногах детей сбитая, разнопарая обувь вечных ходоков. Нянечка обходит приют, собирает дорожный узел. Все еще избитый Женя приносит клетку с удодом, Гололо прощается с привидениями. Дети, обнявшись, образуют круг и по-хоккейному клянутся:

– Даже если нас убьют,

Мы вернемся в наш приют!

Нянечка набирает воздуха и резко выдыхает:

– Ну, пошли…

Дети впервые выходят за пределы приюта, они идут по малолюдным улицам гуськом, они смотрят по сторонам и быстро устают от увиденного. Нянечка берет Луцетику на руки и приговаривает:

– Потерпите, совсем ничего не осталось.

Оставшееся ничего напоминает часть пустыни с верблюдом, навозом и гниющей дыней. У белого дома с квадратным красным крестом, а теперь еще с жующим ослом у крыльца, их встречает старик-санитар в красном бархатном камзоле:

– Значит, так. Два концерта в день, кормежка – утром и вечером, спать все будете в одной комнате.

Санитар приводит группу в маленькую комнату без кроватей с набросанными на полу полосатыми матрацами. Нянечка опускает узел, отпускает Луцетику.

– Нянечка, где мы?

– Это госпиталь для всадников, мы теперь будем жить здесь. За концерты нас будут кормить…

Юсупов, с черной бумажной бабочкой на шее, выходит на середину палаты для тяжелораненых и начинает:

– Уважаемая публика! Сегодня для вас выступают те, ради кого вы проливаете свою кровь в этой войне, в знак благодарности за свое счастливое будущее они откроют вам свои сердца и покажут сценический вариант духовной мастурбации. Итак, первым номером – танец. Выступает человек-змея, вакханочка из приюта, божественная Сильва…

Юсупов чинно идет к роялю, кое-как дотягивается, перебирает клавиши и пускает ниже пояса легкую дрожь. Слива выбегает из-за кроватей, мастерит ламбаду, поднимает ручки-розетки, обозначает губками о-о! Раненые хлопают чем могут. На бис Слива танцует сиртаки, и совсем на бис танцует вольный сублиматический танец-прощание под догоняющий аккомпанемент Юсупова. В конце танца Слива падает, разбивает колено, вызывает сочувствие.

– Уважаемая публика! А теперь вы услышите песню без слов. Вам явится чудесный голос, для кого-то он покажется голосом вечности, в котором лобзаются смерть и радость, для кого-то – голосом Бога. Не пугайтесь, когда ваши тела, крепко перевязанные бинтами, вдруг воспарят, борясь с гравитацией. Русалка из приюта, мадонна Лунный Цветок!

Луцетика залазит на стул, оправляет юбочку, роняет ручки и закрывает глаза. Она проходит голосом в кость неба, хрупкая и невесомая, тянет за собой в ненужное, расщепляет середины, умыкает реальность. Никто не считает слез, многие забывают, что убивали. Юсупов посылает в образовавшуюся мокроту следующего артиста:

– Уважаемая публика! А теперь вам дырка от бублика. Перед вами известный в своем кругу поэт Евгений Кукебурре. Он прочтет вам свои стихи, стихи не комментирются!

Все еще избитый Женя поднимается на освободившийся стул, чуть-чуть наглый, отыскивает глазами нянечку:

Больше всего на свете хочется сыра –

Охристого и швейцарского, как солнце,

В лунных женственных дырах

И с квадратным иррациональным оконцем.

А еще я бы не отказался от велосипеда –

Легкого, как паутинка, круглого, с цепями,

С седлом в виде головы муравьеда

И с умными покатыми рогами.

Положил бы я за пазуху головку сыра,

Сел на велосипед, завертел педали.

Прощайте, лошади и всадники всего мира…

Женя слазит со стула, уходит и бубнит про себя:

– Никогда вы меня больше бы не увидали.*( *Стихи А. Б.)

Жене никто не хлопает. Юсупов подходит к роялю, мусолит, мешает поручиков с солеными огурчиками, водочку с девочками, Одессу с маркизом де Садом. Раненые переговариваются, одобрительно подхихикивают, раскуривают папиросы.

– Уважаемая публика! – Юсупов прерывает музыку,

– Приготовьтесь увидеть чудо, перед вами выступает человек возможностей, волшебник из приюта, магистр Гололо!

Юсупов выбирает из рояля аргентинское танго опять с горьковатым привкусом матэ, Гололо заставляет тарелки и санитарные утки летать по палате, взглядом кипятит воду, щекочет на расстоянии.

– Уважаемая публика! Смотрите внимательно, только наш магистр может вселить надежду в это смутное время. Сейчас он исцелит больного.

Скрипят кровати, стучат костыли, стонут страждущие. Гололо технично работая ручками, затягивает рваную рану груди молоденького паренька по имени Петя, заживляет ее, сглаживает рубец и, обессиленный, опускается на пол.

– Увы, уважаемая публика, наш концерт окончен. А теперь поможем бедным сиротам чем не жалко. Не дадим умереть с голоду юным артистам.

Юсупов с опрокинутой панамкой ходит между кроватей с дежурной благодарностью: спасибо люди-добрые. В панамку сыплются конфеты-леденцы, папиросы, мыло, апельсин, жвачка и медное колечко – вся валюта военного времени. Дети уходят в свою комнату, рассаживаются на прикрытых матрацах. Юсупов заходит последним, гримасничает, зная, что не смешно:

– И кто-то мыло положил в его протянутую руку.

Он подходит к открытому окну и высыпает все вниз в виде золотого дождя в стиле арт-нуово. Монеты, конфеты, мыло и апельсин, игральная кость и сульфадимезин, вид Ялты со стороны моря, баночка лососевых эмбрионов в виде золотого дождя падают на детского поэта Александра Бренера, который гуляет. Он поднимает вверх большой нос, сам себе задает вопрос, интересуется подпрыгиванием, цепляется руками за карниз, подтягивается и залазит на подоконник.

– Здравствуйте, дети, — говорит он, – какие странные дети, вы случайно не карлики?

– Нет, мы не карлики, – отвечает Юсупов.

– Они – дети, подтверждает нянечка.

– А что вы здесь делаете, дети?

Дети пожимают плечами, нянечка вдруг затрудняется с ответом и вежливо предлагает:

– Вы уж залазьте окончательно.

Детский поэт о чем-то задумывается. Он весь сегодня просветленный и какой-то весь путешественник. Он в голом виде не похож на Сальвадора Дали, совсем не говорит “чума” и “сопли в сахаре”, не называет седого мальчика трюизмом, подставкой, не интересуется вечерней газетой, и вообще – кто его знает. Он предлагает:

– А поехали со мной, у меня есть маленький голубой трамвайчик, баллон электричества и банка птичьего молока.

– Ура, – кричат дети, что-то забывая теперь, что-то важное.

У входа в госпиталь старый санитар рассказывает анекдот рябому от инфантерии. Тот издает хрустящий гортанный звук, означающий смех, тоскливо спрашивает:

– А моя Ирка в Сызрань уехала, ты случайно не знаешь, где это?

Дети выбегают на улицу, нетерпеливо подпрыгивают. Кукебурре позади всех тащит клетку с удодом.

– Вот навязались на мою голову, – психует санитар.

Детский поэт подгоняет свой голубой трамвайчик и командует:

– Залегай;

Дети с криками запрыгивают в вагон, занимают места

– Ну что? Поехали?

Луцетика кричит:

– А нянечка?

Ня-неч-ка! Ня-неч-ка! – скандируют дети.

Нянечка выходит с узлом, спрашивает с тревогой:

– Куда же мы теперь?

– В этом городе все дороги прямые. Путешествовать!

Санитар бежит за ружьем, но уже не успевает. Трамвайчик неторопливо трогается, и все равно кажется, что убегает. Косолапый рабочий в желтой ковбойке одиноко варит битум в железном чане. Дети салютуют ему: э-эй! Трамвай едет вдоль канала с синюшной водой, мимо покосившихся домов, где в окнах слабо блестят елочные игрушки на пыльной вате, а огороды огорожены спинками кроватей и выглядят, как могилы. По крепкой брусчатке усталые едоки картофеля волокут дубину народного гнева.

– Двигаться! Эй, едоки картофеля! Эй, всадники! Эй, город! Мы двигаемся! Дети, в Петербурге, на Аничковом мосту у одного из коней в мошонке скрывается профиль Наполеона, и только я один знаю этого коня. Вы хотите посмотреть на Наполеона в мошонке?

– Хотим!

Александр Бренер достает из-за пазухи лимонную баночку, подбрасывает ее вверх и кричит:

– Голая, пушистая, мягкобрюхая!

Маленький Женя вскакивает с кресла и подхватывает:

– Пучеглазая, как панночка!

Неожиданно Юсупов вторит ему:

– Круглоплечая, тонкоухая!

Все хором, кроме Луцетики:

– Бабочка!

Детский поэт подмигивает и не унимается:

– Помнишь ли ты шевелящуюся, как пять пальцев ноги, Сановитую, как пуговица!

– Кисло-сладенькую, как мясцо кураги! – в радости заходится Кукебурре.

Все вместе, кроме Луцетики:

– Старую гусеницу?

Игриво, совсем запыхавшись, Бренер проговаривает:

– Или твоя память как Тересий женогрудая,

Шевелящаяся, как могилка,

Полная молочка запредельного, судного…

– Куколка-бутылка? – дуэтом заканчивают Юсупов и Кукебурре.

Смеются все, кроме Луцетики. Она боится, и даже детский поэт не может ее развеять, он спрашивает?

– Ну как? Не очень?

– Очень,- отвечают дети.

Трамвай бежит по рельсам, стучит колесами, укачивает малышей. Он минует лес и выезжает к пышному каллариусу, в котором раскачивается дерево Ит, над которым странная птица летит и на лету кричит. Ночь, как неудачное сравнение в виде отпущенной шторы, падает на город. Из нее, мимо трамвая, против его движения, поднимая пыль, выходит и проходит знакомый табор, в череде повозок с больными детьми, холодильными шкафами, продавленными диванами, идут люди, демонстрирующие людей, они уходят умирать в другое место и несут на себе части домов, крыш, они несут на себе животных и птиц, мясо и воду, становясь все более условными и голые женщины с разукрашенными местами уже не могут развлечь их в этом пути ни телом, ни голосом, на людей нашла порча, и они идут, не оглядываясь назад и по сторонам, а только смотрят в ноги и считают до двух. А в хвосте табора, для треннинга жалости, кочуют остатки, уроды, беженцы кунсткамер, и они несут на себе станки и чучела. Это шествие уходит в пейзаж и сливается с ним, догоняет в вечном движении самое себя. На какое-то время оно захватывает голубой трамвайчик, обходит его своими органическими потоками, но не привлекает внимания пассажиров.

Восходит луна, поднимает Луцетику и уводит ее так решительно, как уводят насовсем. Гололо догоняет девочку, ладонями зажимает ей уши, успокаивает мягким шумом прибоя, сам смотрит в небо.

Небо все сильнее перестает быть интимным, в нем все чаще происходит нечто коллективное. Гололо чувствует, взрослое и мужское при соприкосновении с мерцающей кожей неба. Ему сразу кажется, что небо подставляется – это так, ибо оно специально для этого и выход.

Утром трамвай продолжает путешествие, город кончается, и железка выбегает в степь, широколицую и крутолонную, дышащую грудью, сонную, под солнцем простирающуюся. Кукебурре выпускает своего удода, тот несмело перелетает в куст, некоторое время играет поблизости, провожает трамвай уп-yn-yn. В степи открывается взору бескрайнее ржаное поле. Оно волнуется под ветром, живет, как море, стонет и мается, зовет и млеет, гудит, желтеет. Детский поэт останавливает вагончик и просит:

– Только ненадолго, нам надо торопиться.

Дети выпрыгивают из трамвая и бросаются в рожь, забегают в нее, ныряют, падают, кувыркаются и кричат. Они бродят колокольчиками, рожь путает им ноги, валит и обдает запахом, затишьем. Поле еще более оживает, как море под летним дождем, и нянечке в этот момент кажется, что все это необъятное поле и есть ее бесконечные дети. Она не знает, что повторяется в своих чувствах, она дышит ровно и глубоко, ветер качает ее и ласкает.

Детский поэт подходит к нянечке, целует ее в левое отверстие и говорит:

– Мне сейчас на ум пришел Франциск Ассизский, выразивший сущность в двух словах: небо низко, и под ним растут цветочки на лугах.

Нянечка, теперь свободная от мыслей, ни с того, ни с сего говорит:

– Нарциссы.

По краю поля ходит рыжий дядя, водит за собой грязного мула. Он подбирает колоски и складывает их в мешок, он вырастил эту рожь и теперь стережет ее от воров, нахлебников, саранчи и мышей. Он замечает воров, снимает с седла арбалет, прицеливается и пускает стрелу: не дам, мое.

Нянечка руками, всем телом и его содержимым обращается к полю, из которого возвращаются дети. Стрела вонзается ей в спину, пробивает грудь, дымится. Нянечка падает в ноги детям, или более красиво – взмывает ввысь, и детский крик, заплетенный в многократное эхо, уносится вслед за ней в великую космическую промежность, в черный конус несбыточного.

Александр Бренер говорит:

– Это стрела времени.

Все молчат. Луцетика садится к нянечке и начинает петь. Биороботное оцепенение захватывает малышей, добавляет пигменту на поверхности, глаза их становятся твердыми, руки – холодными.

– Надо ехать. А то время настигнет нас всех.

– А куда мы поедем?

– Мы поедем прямо.

– А в какой стороне море?

Детский поэт показывает в сторону.

– Тогда мы пойдем к морю.

– Удачи вам, прощайте, – грустно говорит Александр Бренер, садится в свой голубой трамвайчик и уезжает за горизонт, оставляя после себя память по себе. Дети, взявшись за руки, молча бредут к морю. Так они идут целый день, без дороги и ориентиров, задавая в пустоту (и в ту и в другую) декоративные вопросы про любовь, про времена года, про все остальное. Они видят на своем пути белый авто, в котором и рядом лежат взрослые мужчины в белых костюмах, они мертвы, пробиты пулями, кровь бросается в глаза яркими амебными пятнами. Дети обходят автомобиль стороной и идут дальше. Гололо поглядывает в небо, ищет по его загнутым краям. На закате дети подходят к большой ферме с комбайном и колесным трактором, во дворе толстая женщина с красным лицом в складках бьет себя ладонями по ляжкам, как курица:

– Ну чего встали посреди двора, идите в беседку, у нас сегодня гости.

Дети отходят к беседке, садятся на травку. В это время во двор с ревом въезжает белый лимузин с осыпавшимся лобовым стеклом, капот лимузина и двери измазаны красным. Из машины выходит рыжий мужик и радуется:

– Вот смотрю – стоит машина в степи. Завожу – работает. Сейчас помою и можно ездить, в хозяйстве все пригодится.

Хозяин набирает воды в ведро, идет к машине и тщательно моет. Гости сидят за врытым в землю деревянным столом, жуют мясо, сосут овощи, пьют самогон, запивают пивом. Время от времени они зазывают хозяина. Наконец хозяин заканчивает мойку, обтирает руки о штаны и садится к столу. Самый большой гость в синем комбинезоне придумывает шутку – надевает на голову рога и свиное рыло, идет к Луцетике:

– У-тю-тю, детка…

Он хрипло смеется и сует ей в лицо рогатку. Луцатика вскрикивает и падает. Дети,собираются над ней, Юсупов приносит в ладошках воду. Гололо вызывает Луцетику, от усердия рубашка его пропитывается влагой. Луцетика возвращается, да не та, что была. Вперед выступает ее улыбка. Страх теперь уже не мучит ее, он покинул ее навсегда, прихватив с собой ее разум. Гололо опять смотрит в небо, будто оттуда бывает развязка.

– Небо – самый большой симулякр. Гости, разморенные пищей – твердой, мягкой и жидкой – дремлют в еде. Юсупов поднимает руку и показывает вверх. Гололо тоже видит предмет, который нарастает, катится на них с неба. От катания предмет обретает форму шара, скоро его сапфировое тело заполняет собой пространство взгляда. Шар зависает над фермой, выпускает трап. Из шара выходит похожий на человека, знакомый-знакомый, как Парфенон или лошадь Пржевальского. Он подходит к девочке, туда, где улыбка означает сумасшествие, он берет Луцетику на руки и возвращается с ней к трапу. Слива, Юсупов, Кукебурре, не сговариваясь, торопятся следом. Слива еще пытается задавать вопросы:

– А мы вернемся?

По пути дети вытаскивают потайные мешочки из под-мышек с содержимым: никто не узнает, – бросают их на землю.

Гололо уходит последним, он оборачивается, мучает свой рот, свое горло, вытаскивает из себя звуки, обретает эту речь, чтобы тут же навсегда с нею проститься:

– Проа-пади-ти-э проа-пада-ом!

Створки шара смыкаются, и он, как яблочко по блюдечку, катится по небу, как веретено, наматывает на себя нити и жгуты расслоившегося воздуха, превращается в какой-то предмет. Из дома вываливается толстая тетка с крынкой молока и блюдцем вареной картошки, ищет глазами, зовет:

– Дети, где вы? Идите покушать.

Мохнато пахнет мятой, мшистое сияние покрывает границы вещей и края недвижимости. Тетка замечает отлетающий в небо летательный аппарат, сокрушается:

– Вот, козлята, уже улетели, не посидят на месте. Ну и молодежь пошла!

Шарик умаляется в копеечку, тут происходит оптический обман: он зависает в самом верху неба и покачивается там, играя бликами, как брелок на цепочке – на память.

1990 г

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »