Автобиография Чхве Корё (Цой Николай Максимович) (1893-?)

Чхве Корё (Цой Николай Максимович)

Чхве Корё (Цой Николай Максимович)

Из архива Ли Ин Себа

Я родился в ДВК в нынешнем Посьетском районе в селе Крабе, в бедной корейской крестьянской семье . Мои родители были совершенно неграмотные и жили бедно, но тем не менее они все свои силы отдали для того, чтобы дать мне корейское и русское образование. Должно быть им как бедным и темным людям жилось очень горько и хотелось своего первенца избавить в будущем от той горькой участи, в какой пребывали они сами. Я помню, что у нас в деревне был один ученый-аптекарь – одинокий старик. Чтобы учить меня национальной грамоте, мои родители пригласили его жить у нас бесплатно со своей аптекой. Таким обцазом я до 11 лет учился у этого старика корейскому языку, а дальше учась в русской школе, учился корейскому языку на летних каникулах до 17-ти летнего возраста.

Насколько бедно жили мои родители, я мог судить потом из того, что они даже не в состоянии были своевременно платить ту мизерную сумму, которая требовалась на мое содержание и ученье в волсостном центре, отстоявшем от нашего села в 15 км. В год на моё содержание полагалось всего 16 пудов молотого пшена /финатсари/, по тогдашним ценам всё это стоило 12-13 рублей. Я учился там в 2-х классном училище 2 года, живя у одного корейца, следовательно мои родители за зто время задолжались этому хозяину, у которого я жил и учился 24-26 руб. которые я уплатил в первый же год своего учительства. По окончании 2-х классного училища, не имея средств на дальнейшее образование, я с 16-ти лет стал учительствовать в своей родной деревне “Тяньшихедз” (Хан: так обозначено в тексте, скорее всего “Тизинхе”) впервые организованной мной русской школе, получал по 8 руб.в месяц. У меня учились малыши от 7 до 9-10 лет, которым тяжело было в зимнее время ходить в церковно-приходскую школу, находившуюся в центре села, отстоявшем от нашей деревни 5-6 км. Это было в 1909 году, накануне аннексии Кореи Японией.

Волна всенародного национального пробуждения уже тогда из Кореи доходила до нас. Для борьбы с японским посягательством на независимость Кореи в ДВК организовались корейские партизанские отряды и патриотические союзы молодёжи под влиянием тех политэмигрантов, которые стали приезжать к нам. Тен Чзякуан, Ли Инганг, Пак Енчаб и др. из “Эрмаудзе” т.е. “вторых русских” (так называли в то время русско-подданных корейцев), в ДВК первыми отозвались на призывы этих политэмигрантов Цой Петр Семенович – Цой Даен (Хан: Чхве Джэ Хён). Он в то время был очень популярен среди корейцев ДВК, как старшина Янчихинской волости, как положивший начало просвещению корейцев, открытием во всех корейских селениях русских школ и как подготовивший, большей частью на свои средства, первых учителей из наиболее способных корейцев ДВК. Он на свои и на собранные с населений в виде добровольных пожертвований средства вооружил и содержал несколько сот корейских патриотов-партизан. Знаменитый герой Анынчир (Хан: Ан Джун Гын) также готовился у него же к своему бессмертному подвигу-убийству в Харбине японского сановника ЙТТО (Хан: Ито Хиробуми). С этим Цой Цаеном (Чхве Джэ Хён) я был связан со времени учебы в 2-х классном училище и он своими письмами и личным посещением поощрял меня в начатой, мною под влиянием указанных выше политэмигрантов работе в родном селе.

Мной был организован патриотический союз молодёжи. Мы распространяли среди населения патриотические песни, обучали молодёжь военным упражнениям и организовали вечернюю школу для взрослых, где училось русскому и корейскому языкам свыше 80 человек, в т.ч. около 20 человек батраков и около 10 человек девушек и молодых замужних женщин, устраивали воскресники для сбора средств.

Мы собирали деньги членскими взносами и устройством воскресников для того, чтобы дать наиболее способным людям, в первую очередь из членов союза – среднее и высшее образование, преимущественное, устраивали для взрослых вечера самодеятельности и постановкой импровизированных спектаклей, изображающих неприглядную жизнь, забитой, темной корейской бедноты, которую вконец собираются обобрать заморские пираты-японцы, устраивали торжественные проводы впервые в истории пребывания корейцев в РОССИИ, призывающихся на царскую военную службу с горячими патриотическими призывами хорошенько обучаться военному делу, которое пригодится нам в борьбе за независимость Кореи и т.д. и т.п.

Таким образом я с 16 лет был вовлечен в корейское национально-освободительное движение и принят в тайную революционную организацию-партию, “Синминхой” – обновленная народность. Проработав в указанном направлении учителем-общественником 3 года, я был направлен на средства нашего союза патриотической молодежи в г.Читу на продолжение образования. Там я поступил в учительскую школу и сотрудничал в издании журнала “Православие”, который выпускался знакомыми мне политэмигрантами – Ли Ган, Тен Цзягуан, Ким Мансек. В то время царизм преследовал всякое национальное движение и мы везде и всюду вынуждены были вести свою революционно-общественную работу, под вывеской религиозной общины. Несмотря на это, по требованию японского правительства наш журнал “Православие” был неоднократно приостанавливаемым, а отдельные номера совершенно конфискованы. Работая так и учась в учительской школе, в 1912 году во время проезда японского маркиза Кацуры через Забайкалье, я был арестован Читинской жандармерией, будучи подозреваем в организации покушения на Кацуру. Подозревать в этом были основания. Действительно мы направили некого Ли Гюфуй (сеульчанин, ростом был маленький, совсем похож на японца), чтобы он убил Качуру во время выхода его из вагона в Москве. Мы дали ему браунинг 2-го размера с пулями, концы которых были распилены накрест и достаточную сумму денег на дорогу и на экипировку на подобие японского дипломатического чиновника с тем, чтобы ему легче было втиснуться в толпу свиты Кацуры для поражения его без промаха. Этот Ли Гюфуй тогда не выполнил свою клятву, произнесенную им в 2 часа утра перед нами в сурово-торжественной обстановке, а мы между тем были провалены. В провале всего этого дела мы подозревали самого Ли Гюфуй, что он играл на два фронта. Так подозревать его у нас были некоторые основания, ибо все тогдашние эмигранты сеульчане Ли Сансер, Гу-дэксен и др. во Владивостоке имели связь с русской жандармерией, быть может и с японскими консульством. Они частенько этой связью злоупотребляли, а так называемой тогдашней территориальной южан с северянами, например южане убили представителя северян Лян-Шенчун, но дело было замято. И так мы подозревали Ли Гюфуй в провале нашего замысла, но он в то время был в не нашей досягаемости. Через 11 лет после этого, т.е. в 1923 году я, будучи старшим уполномоченным ПриГуботдела ОГПУ во Владивостоке арестовал Ли Гюфуй и допросил его относительно провала дела покушения на Кацуру. Он тогда работал преподавателем японского языка во Владивостокском государственном восточном институте. Он оправдывался тем, что якобы “Кацура по случаю смерти тогдашнего японского императора Мейджу, не сойдя с поезда в Москве, был отозван в Токио и это, якобы лишило его возможности выполнить наше задание. Тем и кончилось это дело его ареста. Что же касается меня, то через 3 дня после проезда Кацура через Забайкалье освободили из-под ареста. При освобождении я выразил свое негодование по поводу беспричинного ареста свободного человека. На это начальство жандармерии ответило мне, что я повинен в организации покушения на Кацуру. Я сказал, что это неправда, но считаю, что хотя бы это было правдой, если русские искренние патриоты, то они должны были за это поднимать руки на корейских патриотов, ибо русские не скоро смогут забыть позор русско-японской войны. Жандарм сказал, что они не забыли позор этой войны но пока избегают моментов могущих обострить взаимоотношения с Японией, что они ничего не имеют против патриотических дел корейцев, пусть корейцы творят такие дела против японцев где угодно, но только пока не на русской территории. После этого мы хотели организовать корейскую военную школу в Забайкалье. Для этого надо было собрать много денег. В то время на Олекминских и Бодайбинских золотых приисках работало свыше 6-ти тысяч корейских старателей. Они представляли собою для нашего дела неисчерпаемое золотое дно. Но за сбором средств к ним надо было командировать абсолютно авторитетного человека. И мы направили туда почетную мать героя Ан-Нынчири (Ан Джун Гын) в сопровождении редактора нашего журнала “Православие” Ли Гапа.

Но эта миссия не увенчалась успехом, ибо приисковые корейцы были нами недовольны за то, что мы через печать и устно призывали для организации борьбы за освобождение Кореи, вступать в патриотические общества, вроде “Кукминхой” – союз корейского народа, учиться грамоте невзирая на возраст, культурно вести себя, в первую очередь стричь шишки на голове, этот символ некультурности и рабства, систематически платить членские взносы на патриотические дела, посещать собрания для закаления себя в патриотических делах, не тратить зря деньги на азартные игры, на пьянку и т.д. Главным образом неудовольствовались нами за призыв стричь шишки. Это было по их разумению изменой Родине, ибо шишку они считали священной национальной эмблемой, по которой отличают “душевно чистых” корейцев от “каварных” всех других народов. Когда почтенная мать героиня Ан-Нынгири (Ан Джун Гын) с пустыми руками вернулась в г.Читу, я её сопровождал до станции Мулин на КВЖД, где тогда жила вся семья героя Ан.

По завершении учебы в 1913 году я вернулся в родное село и стал учительствовать в церковно-приходской школе. Широкое поле для революционно-общественной деятельности представлял собою тогда Сучанский район. Там тогда компактно проживали около 5000 корейских семей. Из них около 300 дворов в 3-х селах было Русско-подданных со своими незначительными (15 десятин удобных и неудобных для пахот земель) земельными наделами. Остальная же масса состояла из нерусско-поданных безземельных. Они были совершенно бесправными и беззащитными арендаторами земли у русских крестьян 40 десятинников.

В силу такого положения, они на каждом шагу ощущали горькую обиду не только в экономическом, но и в национально-русском отношении. Их называли не иначе как “Ирбо” (смотри сюда) или “Чумиза” (мелкое пшено – преимущественное питание корейской бедноты). Именно эта масса представляла собой благодатную почву для национально-революционного дела. Для работы среди них нужен был человек, хорошо владеющий русским и корейским языком. Выбор пал на меня, и я в 1914 году был нашей Владивостокской организацией “Синмихой” – Обновленная народность, рекомендован Владивостокской православной епархии и был направлен в качестве катехизатора-проповедника православия среди Сучанских корейцев. Я работал на Сучане “проповедником” православия до 1917 года. За это время на Сучане было организовано свыше 30 корейских национальных начальных школ и во всех деревнях имелись филиалы патриотического союза молодёжи. Для подготовки учителей для начальных школ мы имели постоянно- действующие учительско-педагогические курсы с 6-ти месячным сроком обучения, 1 среднюю школу, 1 высшее начальное училище. Учебные пособия размножали на мимиографах и шапирографах. Как учителя, так и сами школы содержались на добровольных пожертвованиях, главным образом за счет той общины, где существовала школа. Для улучшения экономического качества безземельных корейцев был создан корейский кооператив. Работало несколько магазинов в крупных деревнях, но они не оказали существенной помощи бедноте, как зачаточные и маломощные. Ежегодно устраивали смотр всем этим школам и союзу молодёжи в виде “Даундон” большая физкультура. Всё это проводилось под флагом православия, что мол идет подготовка к принятию крещения. За всё время моего проповедования на Сучане не был крещен ни один кореец.

После февральской революции 1917 года вся наша работа была легализирована и на съезде представителей деревни для руководства работой среди корейского населения был создан постоянный орган – Союз корейцев Сучана. Я был избран председателем этого союза. Но я уже увлеченный дальнейшим ходом событий, не мог удовлетвориться масштабом Сучана. И я в мае 1917 года добровольно пошел на военную службу. При этом имел в виду следующее: на первую мировую войну I9I4-I918 г.г. царским правительством было призвано на военную службу более 4000 корейцев, из коих вышло в офицеры разного ранга около 500 человек. Я почти всех их знал лично. Свести в одну отдельную чисто корейскую боевую единицу, под командованием самих-же корейцев – офицеров, сконцентрировать эту боевую единицу где-нибудь на границе с Китаем и Кореей.

После соответствующей обработки всего личного состава войск в один день тайком, без ведома общего командования продвинуться к границам Кореи и начать партизанскую войну против японских оккупантов в Корее, Этим самым я хотел волну Российской революции протолкать в Корею. Мне тогда представлялось, что вся Корея наэлектризована раскатом Российской революции, и стоит только включить контакт и вся Корея вспыхнет революционно-освободительным движением. А таким контактом считал я предполагаемое формирование и продвижение к Корее корейской боевой единицы, на базе и вокруг которой быстро размножаться партизанские отряды, для осуществеления этой цели я приступил в первую очередь к обработке и организации солдат – корейцев Владивостокского гарнизона. Где в то время числилось их около 700 человек. Созвал общее собрание их в корейской слободке. На этом собрании избрали меня заместителем председателя Союза солдат корейцев и постоянным депутатом от солдат корейцев и постоянным депутатом от солдат-корейцев во Владивостокский Совет рабочих и солдатских депутатов. Там меня определили в военную комиссию. Военная комиссия в то время состояла из представителей различных политических партии и оттенков: большевиков, меньшевиков, эссеров, кадетов, анархистов и др. Когда я на одном заседании комиссии поднял вопрос о выделении солдат-корейцев в отдельную боевую единицу по национальному признаку с концентрацией в Раздольном или Гродеково, якобы для усиленного обучения их на родном языке как кадровую, кроме большевиков, все остальные члены комиссии, а их было около 20-ти человек, насторожились, выдвигая различные мотивы о нецелесообразности делать этого. Так как до официальной постановки вопроса, я согласовал вопрос с рабочим аппаратом комиссии который состоял из большевиков, последние сочувствуя моему замыслу поддержали меня, но другие своим подавляющим большинством голосов провалили мой вопрос на первом заседании. На следующем заседании снова поднял этот вопрос и при активном поддержке большевиков вопрос близок был к удовлетворительному разрешению. Видя это противники внесли компромиссное предложение о том, что военная комиссия в принципе одобряет предложение Цой-Коре о выделении корейцев-солдат в отдельную боевую единицу, но считая необходимым провести это в жизнь после утверждения этого решения краевым эмиссаром временного правительства – Русановым.

И зэо провели большинством голосов. Таким образом вопрос перенесли в Хабаровск. На усмотрение Русакова. Зато благодаря этому вопросу я близко сошелся с большевиками и в конце концов я понял, что только победа большевиков, нам нацменам обеспечит прочное самоопределение.

Вследствие такого решения, вопрос о создании отдельной корейской единицы принял затяжной характер, вернее замурован навсегда. Воспользуясь этим в военной комиссии предложили мне возглавить направляемую в Корею военную экспедицию по заготовке мяса для снабжения Владивостокского гарнизона. Это было мне кстати, для изучения корейской действительности на месте, которую я представлял себе смутно, по старинной истории и понаслышке. Поэтому я охотно принял это предложение и с представителями полков выехал в Корею в августе 1917 года. Экспедиция не могла увенчаться успехом в виду чрезмерного поднятия цен на мясо и мы вскоре вернулись с незначительным количеством заготовленного скота. К нашему возвращению мясная проблема ещё более обострилась и меня во главе другой экспедиции направили в Хайлар для заготовки монгольского скота. Когда я вернулся из Хайлара положение во Владивостоке совершенно изменилось. Военная комиссия была расформирована, большинство из армии демобилизованы и я ничего не добившись тоже демобилизовался в январе 1918 года. Когда я вернулся в Сучан, то корейцы на очередном съезде своих представителей снова избрали меня председателем Союза корейцев Сучана. Там я работал до середины 1918 года, до десанта японских войск во Владивостоке, ибо натравленные японцами, китайские хунхузы во главе с Коусаном не давали житья корейцам на Сучане, они обложили корейцев большой контрибуцией – деньгами и опиумом, угрожая в случае невыполнения их требований, сжигать все корейские деревни и уводить людей под залог, под выкуп, и в первую очередь меня, как председателя корейцев. Они писали анонимные письма на красной бумаге.

Все это не предвещало ничего хорошего и корейцы советовали мне покинуть Сучан. И в конце 1918 года я выехал из Сучана в направлении на запад. После моего выезда, корейцы Сучана по-прежнему не поддавались угрозам китайцев. Тогда последние выступили к осуществлению своих угроз, они в первую очередь напали на нашу деревню “Таудеми”, которая была центром общественной работы корейцев Сучана и где оставалась моя семья – жена, дети и родители. В результате была сожжена наша деревня. Направляясь на запад я имел в виду поехать на Бодайбинские прииски, где раньше было много корейцев старателей. Но когда добрался до г.Свободного, то там встретил старых знакомых политэмигрантов Цой-Гунсир, Ким Инхен. Тен Ир и другие, которые узнав, что и еду дальше, уговорили меня остаться с ними в г. Свободном, где ими организована корейская школа и корейский кооператив. Они говорили, что небезопасно проехать через г.Читу, где свирепствует банда Семенова. Я остался в г. Свободном, они мне поручили заведование Сужевским отделением кооператива. Накопленные через кооператив деньги свыше 100.000 руб. мы отправили с Тен Иром во Владивосток, для посылки корейской делегации на Версальскую мирную конференцию от имени Корейского национального совета, созданного в противовес Шанхайскому временному корейскому правительству, после того как Ли Сынман передал Вильсону мандат этого правительства на протекторат США над Кореей. Тен Ир же выполнив наше задание, вел пропаганду большевизма среди японских солдат во Владивостоке, но был арестован и осужден японцами на 10 лет.

1 марта 1920 года, т.е. первую годовщину восстания в Корее мы организованно отметили в г. Свободном многолюдной демонстрацией и митингом. В этот день мы решили созвать съезд корейцев Амурской области, для намечения ближайших наших задач в области революционной деятельности. Таковой съезд состоялся в начале марта 1920 года; на котором решено было организовать корейский партизанский отряд и военную школу для подготовки младшего комсостава. Для руководства этим делом и связанным с ними работами, был создан орган под названием “Амурский Областной корейский совет” и председателем которого был избран я. Таким образом, в созданной корейском партизанском отряде уже к 20 марта1920 года насчитывалось около 300 бойцов и в военшколе 30 человек учащихся.

В выражении своего горячего национального патриотизма корейцы Амурской области пожелали на свой счет обмундировать корейский партизанский отряд. Приветствуя нами тогда было собрано около 10 миллионов рублей, которые были издержаны на содержание партизанского отряда и военной школы. Вели Форсированное обучение партизан военному искусству для направления к границам Кореи, для ведения партизанской войны. Но все свои действия и планы мы согласовывали с Советской властью и всецело наши действия подчинили интересам и общей политики Советской власти, ибо мы ясно поняли, что когда бы то ни было без помощи Советской власти нам одним своими силами, не одолеть японцев.

В то время молодая Советская Россия, сильно нуждалась в передьшке, поэтому она хотела мирным путем выжить японцез из ДВК, и, чтобы не дать лишний повод для затягивания интервенции, нас корейцев не применяли в деле, а держали в резерве. Это использовали будущие шанхайские “коммунисты”, в борьбе против нас – будущих Иркутян, в первый период фракционной борьбы корейских “коммунистов. Они (шанхайцы) во главе с Ли-Дон-Хы вели агитацию среди корейского населения ДВК и в Китае, что Цой-Коре и его группа за комиссарский чин продали корейских партизан Советской власти, что мол для них комиссарский чин дороже дела освобождения Кореи, иначе бы они, мол, не держали корейских партизан здесь в Советской России, а повели бы их в Корею, для немедленного изгнания от нас японцев и т.д.

Зарождение коркомпартии и мое участие в работе последней.

К концу первой мировой войны, доведенные до отчаяния зверской эксплуатацией туземными паразитами, землевладельцами и ростовщиками, в союзе с захватчиками японцами, трудящиеся Кореи большую надежду возлагали на Версальскую мирную конференцию, созывающую под широковещательной декларацией Вильсона о самоопределении наций и прочих крылатых словечек. Но, разочаровавшись в исходе этой конференции, трудящиеся Кореи, как и все угнетенные народы мира, своим классовым инстинктом чувствовали, что им больше не на кого надеяться, кроме как на Советскую Россию, где в результате победы Великой Октябрьской социалистической революции, вся государственная власть находится в руках таких же простых, как и они рабочих крестьян. Таким образом, отныне твердо ориентируясь на Советскую власть, они стали стихийно организовываться в вооруженные отряды для борьбы с японскими захватчиками, в лице которых видели зло всех зол. Наряду с этим наиболее сознательные элементы стихийно стали организовываться в коммунистические группы. Таким образом в 1920 году в Корее и в эмиграции стихийно возникло много различных коммунистических группировок, без единого объединяюще-направляющего центра, с единой платформой и тактикой.

Надо полагать, что многие агенты японского империализма и туземных эксплуататоров, в целях использования комдвижения в своих интересах и для разложения изнутри это движение в самом его зарождении, в то время проникали в эти группы. Об этом говорит та, пагубная фракционная борьба, которая разгорелась на первых же началах попытки создания – единого руководящего центра кор.комдвижения. В 1920 году не только в Корее, но и во всем мире, в частности на востоке Китая, Японии, Индии и т.д. коммунистическое движение приняло широкий размах. Для охвата и руководства всем этим движением на Востоке был создан при Исполкоме Коминтерна. Дальне восточный секретариат исполкома Коминтерна с резиденцией в г.Иркутске (сокращенно ДВСИКИ)

Под идейным и организационным руководством этого ДВСИКИ в конце 1920 года и в начале 1921 года был создан в г.Иркутске Учредительный съезд Корейской коммунистической партии из делегатов коммгрупп самой Кореи, Манчжурии и Советского Дальнего Востока. Я был делегатом на этом учредительном съезде от коммунистической организации при Корейском партизанском отряде (численность партизан к тому времени превышала 3000 человек) в связи с влившимися в организованный мною “Свободнинский партизанский отряд, прибывших из Маньчжурии отрядов: “Токкунбу”, “Кунденне”, “Куанбоктан”, “Амму” и др.

На учредительном съезде я был избран в состав президиума съезда и принимал активное участие в выработке платформы и тактических линий коркомпартии. На съезде я был избран в состав ЦК коркомпартии. При закрытии съезда “ДВСИКИ” своим решением создал для руководства и командования всеми и будущими корейскими партизанскими отрядами Корейский революционный военный совет – Корейских революционных войск. ДВСИКИ я был назначен членом, этого РВС, а председателем и командующим войсками Каландарашвили А.Н. Для идейного руководства и установления тесной связи с Коминтерном был введен в РВС уполномоченный Коминтерна т. ОХАЛА. ДВСИКИ нам (РВС) было дано задание, с отрядами пробираться к границам Кореи, где своими успешными военными операциями вдохновить широкие трудящиеся массы на вооруженное восстание против я японских оккупантов, а на пути в Корею ликвидировать банду Унгерна, оперировавшего в глуби Монголии. Вызывая восстания в тылу у японцев, Коминтерн хотел вынудить японцев эвакуировать свои войска из Светского ДВК.

Созданная нами под непосредственным руководством Коминтерна в лице его ДВСИКИ, Корейская компартия, по месту состоявшегося учредительного съезда впоследствии называлась “Иркутской” в отличие от потом возникшей “Шанхайской компартии”. Дело в том, что Шанхайское корейское временное правительство в лице своего президента Ли Сынмана, опозорив себя своей рабско-предательской петицией на имя президента США Вильсона о принятии протектората США над Кореей для маскировки своей деятельности предательской замышляло переодеться в тогу коммунизма. С этой целью премьер-министр названного правительства Ли Дон Хы с закулисного благословления Ли Сынмана собирает вокруг себя энное количество членов того же правительства и мгновенно выдумляет “коркомпартию” в противовес коркомпартии, учредительный съезд, который состоялся как сказано выше в г.Иркутске. Идейными вдохновителями этих шанхайских “коммунистов” были такие маститые агенты японского и американского империализма, как: ТЯН ДОКСУ, СОН ДИНУ, КИМ СЕНСУ, ЛИ СЫНМАН и др., которые в нынешней обстановке Кореи, опираясь на штыки американцев, продолжают свое дело под вывеской Сеульского марионеточного правительства.

Фракционная борьба между Иркутянами и Шанхайцами все больше усугублялась благодаря неправильному руководству тогдашнего рабочего аппарата Исполкома Коминтерна в лице его председателей Зиновьева и генерального секретаря Сафарова. Неправильность их руководства заключалась в том, что они несмотря на наши разоблачения, стали считаться с шанхайцами как с коммунистами и заставили нас объединиться с ними, что было равносильно тому, что когда- то во времена второго Интернационала хотели объединить большевиков с меньшевиками.

В начальном периоде основными моментами такого разногласия были следующие: мы, Иркутяне, были против “детской игры в правительство”, мы были за подготовку масс на вооруженное восстание против японских оккупантов. Мы, Иркутяне, не только за ориентацию на Советскую Россию, но и за беззаветное подчинение делу освобождения Кореи, делу укрепления мощи Советской России, как оплота мировой революции, в частности корейской освободительной борьбы. Шанхайцы же, напротив, за игру в дипломатию, за укрепление и сохранение Шанхайского временного правительства с верхним и нижним парламентами, этого генерала без армии. Поэтому они те четыреста тысяч и двести тысяч рублей золотом, которые истекаемая кровью Советская Россия отпустила на принятие действенного освободительного движения в Корее, а также же миллионы долларов, поступившие с мест от корейских патриотов на революционные дела, шанхайцы без зазрения совести растранжирили на содержание многочисленного бюрократического аппарата Шанхайского правительства, варящегося в собственном соку и на устройство бесконечных “дипломатических” банкетов в чествование мелких и крупных агентов – американских, английских, французских и др. коммерческих представительств, а в Шанхае с преподношением дорогих подарков женам этих агентов.

Военное дело Шанхайцев интересовало только с точки зрения придания авторитета шанхайскому правительству в глазах американских, английских и французских агентов в Шанхае, при их бесконечном рабском вымаливании из их рук независимости Кореи. Им (шанхайцам) казалось, что Америка, Англия и Франция – это по их мнению, великие хозяева мира, мало считаются с шанхайским правительством и не передают Корею на управление этому правительству потому, что у последнего нет ни одного вооруженного солдата. Поэтому они решили, во что бы то ни стало добиться того, чтобы высвободить корейский РВС с его войсками из под влияния и руководства Коминтерна и подчинить его своему влиянию и командованию, для этих узколобых бюрократов не существовало других корейских революционеров-патриотов, кроме тех которые объединены под знаменем Коминтерна в Корейский РВС, поэтому они (шанхайцы) для подкупа и перетаскивали на свою сторону отдельных, неустойчивых командиров частей войск, командируют своего министра путей сообщения КИМ ГЮМЕНА с 60000 рублями золота. Этот министр – объективный агент японско-американского империализма в 1921 году скрывается в г.Благовещенске своей золотой подачкой разлагает идейно-неустойчивый 3-й полк, состоящий из остатков Тряпиковщины на Амуре. Морально разложенный и подкупленный полк восстает. При разоружении этого полка пало жертвой более 100 обманутых партизан.

Этот инцидент, известен всем корейцам под названием “Амурское событие”. Весь материал по этому поводу храниться в Ревтрибунале 5-й армии Советских войск.

Шанхайцы всю свою надежду возлагали на милость великих капиталистических стран: Америку, Англию, Францию. Эта их позиция наиболее четко выявилась в период подготовки созыва капиталистами Вашингтонской конференции и Коминтерном в противовес этому в Москве – съезда революционных партий стран тихоокеанского бассейна. Мы, Иркутяне, и на этот раз всецело были на стороне Москвы, а шанхайцы на стороне Вашингтона. Шанхайцы посылали в Вашингтон свою делегацию больше 10 человек, вымолить у мировых акул независимость Кореи, тогда как мы, Иркутяне, представили, на Московский съезд несколько десятков корейских делегатов от различных революционно-демократических организаций из массы Кореи, Китая и Советского дальнего Востока.

Шанхайцы тогда про Советскую Россию среди корейского населения говорили, что она (Советская Россия) ещё не определившийся ребёнок в пелёнках. Этот ребёнок не только не в состоянии помочь корейцам освободиться из-под ига Японии, но он сам нуждается в чужой помощи. Не то будет в Вашингтоне! Туда съедутся все великие хозяева мира сего от жеста которых зависит не только судьба такой маленькой страны, как Корея, но и даже судьба стран покрупнее. Несмотря на все эти антисоветские и антиреволюционные дела и слова, как сказано выше, исполком Коминтерна в лице Зиновьева и Сафарова всё время поддерживали шанхайцев, говоря, что за шанхайцами стоит Шанхайское правительство. На такое пагубное для корейского комдвижения руководство Коминтерна в лице Зиновьева и Сафарова я лично жаловался В.И. Ленину. Дело было так: В.И.Ленин по состоянию здоровья не мог удостоить наш съезд представителей революционных партий Востока своим личным присутствием. Этим обстоятельством весь съезд был очень огорчен. Учитывая это Сафаров и руководитель ДВСИКИ Шумяцкий решили представить В.И. Ленину отдельных лиц от каждой делегации. Благодаря этому я имел великое счастье попасть в число этих отдельных счастливцев. От Кореи были представлены: Я, Ким Кюсик, Левонек и Куонан (последние трое из самой Кореи), от Японии – Сен-Катаяма и др.; от Китая Ван, От Индии – Рой и т.д. – всего около 20 человек. Все эти делегаты единогласно поручили мне приветствовать В.И.Ленина от имени всех пробуждающихся от векового социально-политического сна и бесчеловечного угнетения трудовых народов Востока, и я имел счастье с честью выполнить это поручение в заключение пожелав В.И.Ленину много, много лет здоровья – на славу и счастье всего трудового человечества мира, когда я сел на свое место, ко мне подошел руководитель ДВСИКИ Шумяцкий и говорит мне на ухо, почему я ничего не сказал о Корее. Я наскоро на листке блокнота изложил жалобу на неправильное руководство Коминтерна корейским комдвижением в духе, как изложено выше (заранее не мог заготовить докладную, оттого, что не знал, что буду иметь счастье быть лично представленным В.И.Ленину) и передал В.И.Ленину. В.К.Ленин прочел, и положил в какую-то книгу, лежавшую на столе.

Видя это, уполномоченный Коминтерна по Дальнему Востоку Шумяцкий, порпросил у В.И. Ленина мою записку, Прочитав её, он с разрешения В.И. Ленина передал её генеральному секретарю коминтерна Сафарову, последний читая её, глазами метал на меня гром и молнии. И когда Сафаров вернул записку В.К. Ленину, то В.И.Ленин положил её снова в книгу и положил книгу в ящик своего стола и замкнул его. Я из этого понял, что этим самым сказано Сафарову, что мол, пусть жалоба лежит у меня, а ты мол, исправляй дело.

Результат моей жалобы В.И.Ленину был таков: на следующем пленарном заседании нашего съезда, во время перерыва Сафаров коротко сказал лидеру Иркутян Хан Менше – вы выиграли: между тем, после указанного выше “Амурского события”, корейские войска, в связи с обещанием японцев эвакуировать свои войска из Советского Дальнего Востока, были отозваны в г. Иркутск и там влиты в 5-ю армию Советских войск отдельной стрелковой бригадой, а корейский РВС расформирован, и я сотрудничал в ДВСИКИ, работал в корейском отделении политической школы ПУАРМ 5 (Хан: 5-й армии?), где обучалось около 100 человек корейцев-партизан. Там я переводил лекции на корейский язык. Так я работал по военнополитической линии до конца 1922 года.

С очищением Дальнего Востока от японцев и от последних осколков белой армии, наступила мирная полоса. Перед корейскими: войсками встал вопрос: либо совершенно демобилизоваться, либо в ожидании нового прилива революции организованно перейти на мирный труд, на самоснабжение. Мы выбрали второе решение вопроса так: отобрали из наличного состава войск несколько десятков наиболее молодых и способных и направил их в Ленинград в организованное по нашему ходатайству корейское (отделение при Интернациональной военной школе для подготовки среднего комсостава и несколько человек в высшие военные школы для подготовки старшего и высшего комсостава. Людей старше 40 лет совершенно демобилизовали. Из людей ниже 40 лет, которых было больше 1000 человек, организовали один полк и в полном вооружении направились в Урушанские золотые прииски для пропитания и накопления средств на дальнейшую революционную работу. К нашему огорчению, на этих приисках содержание золота было настолько бедно, что добываемого золота не хватало даже на содержание самих себя, не говоря о создании революционного фронда.

Между тем полоса мирного строительства все больше ширилась и углублялась и мы решили до поры до времени расстаться с ружьем и перейти совершенно на мирный труд. Таким образом в начале 1923 года, я от имени Приморского Губкома ВКП/б/ расформировал последний полк. Большинство партизан устроил в различные артели: рыболовные, земледельческие и т.д. а сам я по направлению Приморского Губкома ВКП/б/ работал старшим уполномоченным при Губкоме ОГПУ. Там я работал до 1925 года.

За это время по совместительству работал политконтролером в комиссии по составлению учебников для корейских трудовых школ ДВК. С 1925 года по 1927 года работал в Никольско-Уссурийском Укоме ВКП/б/ завнацменотделом.

Начиная с 1920 г. по 1925 выполнял все вышеперечисленные работы ночами, в большинстве случаев по собственной инициативе в целях идейного перевооружения корейских революционеров-профессионалов и широких трудящихся масс, перевел и издал через соответствующие органы РКП/б/ следующие марксистско-ленинские и советские брошюры:

1. Манифест II конгресса Коминтерна.

2. 21 Условие приема в Коминтерн.

3. Программу, краткую историю и Устав РКП/б/ и ВЛКСМ

4. Политграмоту Коваленко.

5. Воспоминание о Ленине: «Ленин гений, вождь, учитель и человек»

6. Учебник для деревенских коммунистов Ярославского.

7. Кодекс законов о труде.

8. Положение о едином с/х налоге.

9. Уставы различных трудовых артелей»

10. Учебники для корейских трудовых школ и т.д.

К 1925 году фракционная борьба в Корее ещё больше усиливалась конкуренцией на первенстве между внутрикорейскими комгруппами: “Сеульский Союз молодёжи”, “Лодондан”, “Буквунхой”, “Хваехой” и др. Все эти группировки для получения санкции Коминтерна на права руководства всем корейским комдвижением связывались с эмигрантскими группами, а Коминтерн попрежнему стал поддерживать, то одну, то другую внутрикорейскую комгруппу, выдвигая её как единую коркомпартию в зависимости от того, какая группа лучше сможет провести перегруппировку сил в лагере фракционеров затаптывания одних в грязи, других приподнимая до небес. В этой свистопляске конкуренции на первенство, фракционная борьба корейских коммунистов в Приморье принимала явный характер борьбы за теплое и доходное место. Видя все это я решил со своими сторонниками совершенно отойти от старой фракционной борьбы и заниматься чисто теоретическими вопросами на основе изучения корейской живой действительности и перенесения применительно к ней опыта истории ВКП/б/. Для этого решил создать печатный орган, наподобие “Ленинской “Искры” в Китае, близ Кореи, для удобства пересылки и распространения его в самой Кореи, при этом я имел в виду, что все здоровые коммунистические элементы Кореи и эмиграции постепенно отойдут от беспринципной старой фракционной борбы и станут на принципиальную линию и тактику этого печатного органа, все больше и теснее объединяясь вокруг дела и, когда достигнется это, опираясь на это ядро профессиональных революционеров-коммунистов, создать массовую единую, однородную, действительно боеспособную, авторитетную коркомпартию.

Вопрос опирался в то, кому поручить организацию и редактирование такого органа. В то время среди корейцев ДВК общепризнанным теоретиком и последовательным ленинцем-сталинцем в теории и на практике считался покойный ныне Цай Григорий. Он в то время работал Зав-нацменотделом Приморского Губкома ВКП/б/ и зав.корейским отделением Приморской Губсовпартшколы. Когда я изложил ему все дело, он вдохновенно дал согласие принять на себя осуществление этого дела.

Дело кончилось тем, что я дал ему обещание взять на себя заботу о его многочисленной семье /6 детей/ и всеми силами собирать деньги для работы в Китае, так, что он может со спокойным сердцем выехать на работу.

Таким образом, он в конце 1925 года нелегальным путем перешел границу в Китай через Гродеково, где работал сотрудником погранотлела ОГПУ ЛИ ХУН. Вся революционная Корея знает, что он сделал в Китае, как он арестован японцами и увезен в Корею, как он погиб от последствий пребывания в японской тюрьме. И у меня чиста совесть перед его памятью: выполняя мною данное обещание, поддерживал материально его семью до тех пор, пока его жена не написала мне письмо о том, что её двое старших детей стали народными учителями. Наряду с этим я всемерно собирал деньги для его работы в Китае: за год собрал и перевел ему через Ким Хасека во Владивостоке около 4000 рублей.

После направления Цой Григория в Китай я написал подробное письмо Исполкому Коминтерна, это письмо датировано 26 ноября 1926 г. В этом письме дана была подробная характеристика каждой комгруппе, участвующей в пагубной, беспринципной фракционной борьбе, критика на неправильное руководство Коминтерна корейским комдвижением и свое предложение о том, как создать действительно боеспособную единую авторитетную коркомпартию, даже из наличных борющихся между собою комгрупп, как создать мощный единый национально-освободительный фронт на существующих в Корее и в эмиграции различных революционно-демократических партий, и организаций. Это письмо носило сугубо секретный характер, поэтому для отпечатывания на машинке я отнес его Владивостокскому Окружному отделу ОГПУ. Когда там отпечатали, я копию этого письма лично отнес секретарю Владивостокского Окружкома ВКП/б/ Грановскому. Я знаю, что копии этого письма имеются во всех отделах ОГПУ Сибири и ДВК, которые соприкасаются с корейским вопросом, ибо я одну такую копию видел в 1928 году в (Т.П. Сибири ОГПУ в Новосибирске, когда я заезжал по одному делу по пути з Москву, После этого всего в начале 1927 года я приехал на Алдан, где полтора года работал зав.орготделом Алданского Окружкома ЗКП/б/. Приехал на Алдан с целью сбора денег. Я слышал, что в то время, якобы работало на Алданских золотых приисках около 800 человек бывших корейских партизан, партизанивших под моим политическим руководством. Я хотел их снова организовать в одно революционное землячество и, опираясь на это, собирать побольше денег на работу Цой Григория в Китае.

Но в 1928 году я получил из Владивостока от Ким Хасека телеграмму о смерти Цой Григория . Это было большим ударом для коркомдвижения. Со смертью Цой Григория погибло наше издательское дело, ибо некому было поручить такое серьезное дело. По получении такой печальной телеграммы я немедленно прекратил сбор денег, ибо они дальше не нужны были мне и я выпросился в Москву на учёбу.

Но в Москве ЦК ВКП/б/ отправил меня обратно в Якутскую парторганизацию для оправдания себя на практической работе за то, что я на Алдане при сборе денег нарушил партийную этику. И я с 1928 года по 1929 года работал в г. Якутске в качестве члена коллегии и Зав. бюро жалоб НКРКИ ЯАCCP, С 1929 года по 1931 год я работал в качестве председателя Центарльного Совета Нархоза -ЯACCP /ЦСНХ/. В 1931 году я снова поехал в Москву учиться. ЦК ВКП/б/ направило меня во Всесоюзную Промакадемию им.Сталина.

В 1936 году я кончил эту академию с дипломом инженера-организатора-технолога по черной металлургии. По окончании академии я был приглашен на должность Наркома местной промышленности ЯАССР, но по приезде в Якутск отказался от этой должности, в виду того, что в Якутской парторганизации был подорван прежний мой авторитет в связи с циркулирующими ложными слухами, о том, что, якобы я был исключен из партии во время обмена партдокументов в 1936 году, ложные слухи были связаны вот в чём: к моменту обмена партдокумектов был исключен из партии директор Владивостокского корейского Пединститута Огай Петр за участие во фракционной борьбе коркомпартии.

Этот Огай Петр подал заявление в ЦК ВКП/б/ о том, что несправедливо исключать из партии такого рядового члена, как он, тогда как такой фракционер, как Цой-Коре, который вовлек во фракционную борьбу неискушенных людей как он, остаётся в рядах ВКП/б/.

По этому поводу была назначена комиссия во главе с бывшим секретарем Исполкома Коминтерна молодёжи /КИП/ Сысоева. Я дал объяснение этой комиссии, что действительно не только Огай Петр, но и всех других, интересующихся молодых студентов Комвузов информировал о положении дел в коркомпартии, но они как сознательные члены ВКП/б/ с университетскими образованием должны были сами отвечать за свои политические поступки. Если Огай Петр настолько беспринципен и беспомощен что за свою фракционную работу перекладывает ответсвенность за другого дядюшку, то такой бесхарактерный “революционер” заслуживает исключения из ВКП/б/ и ненужен коркомпартии. Этот вопрос был исчерпан, но несмотря на то, что был распространен ложный слух, что я был исключен из партии. И так, я отказавшись от должности Наркома местной промышленности, согласился работать в качестве консультанта-заместителя Наркома местной промышленности, пока работает Наркомом выдвиженец-рабочий Жданов П.И. но ввиду нехватки работников, за год работы после учебы по совместительству работал и управляющим Якутстройтрестом и начальником строительства Покровского кирпичного завода.

30 сентября 1937 года я был арестован. До ареста, где бы я ни работал, всегда при переходе на другую работу о моей предыдущей работе давали положительные отзывы. Об этом я узнал только в 1933 году, когда получил на руки мое личное дело из Бауманского Райкома ВКП/б/ в Москве, Например: Приморский Губотдел ОГПУ о моей работе в органах ГПУ с 1923 года по 1925 год дал такую характеристику “дисциплинирован, энергичен, инициативен, политически развит хорошо, ценный работник в пограничной полосе”, Якутский Обком ВКП/б/ при направлении на учебу в Москву: “т.Цой-Коре Н.М. работал в Якутской парторганизации с 1927 года по 1931 г. За это время тов. Цой-Коре работал на руководящих партийно-хозяйственных постах, проявил себя как дисциплинированный и сознательный длен партии. За все время он твердо боролся за проведение в жизнь генеральной линии партии. Как хороший хозяйственный и руководитель он пользовался большим авторитетом в Якутской парторганизации, среди рабочих и специалистов. Умел свое твердое партийно-хозяйственное руководство сочетать с теплым товарищеским отношением. Состоял членом Якутекого Обкома ВКП/б/ и Якутского правительства. Политически развит хорошо, но нуждается в дальнейшей теоретической подготовке”.

Парторганизация промышленной академии при окончании её дала следующую характеристику: тов.Цой-Коре Н.М. за время учебы в академии с 1931 по 1936 гг.проявил себя, как стойкий и дисциплинированный член партии, за все время учебу твердо боролся за чистоту генеральной линии партии. За хорошие успехи в учебе и за хорошую общественную работу за время учебы несколько раз премирован деньгами и почетными грамотами. За время учебы в стенах академии и в не её нес следующие партийно-общественные нагрузки: парторгррупп, руковод.кружка текущей ПОЛИТИКИ И партпросвещения, член бюро и культпроп. факультетной ячейки ВКП/б/, редактор факультетской стенгазеты, зав.чертежно-конструкторскими курсами, член правления академической кассы взаимопомощи, председатель ревизионной комиссии по бытовому сектору академии, председатель районной комиссии по чистке партии в МОСКОВСКОЙ области в 1933 году”.

Действительно я всегда работал честно и добросовестно, как последовательно сознательный революционер и искренний патриот своей социалистической Родины СССР и обездоленной своей национальной Родины – Кореи.

Как корейцу по национальности всегда мне было грустно и горько оттого, что мои братья по национальности культурно отстали от других народностей, что моя национальная родина Корея уничтожена и истекает кровью под сапогом обнаглевших заморских хищников, что мои братья по крови везде и всюду бесправны и беспомощны. Поэтому всегда, где бы, что бы я ни делал, я хотел делать лучше других с тем, чтобы оправдать корейцев в глазах других народов, чтобы о корейцах, вообще, судили по мне примерно так: “И корейцам дали возможность и они зарекомендуют себя не хуже других, смотрите на Цой-Коре, разве он не кореец, но он культурнее других, разве он плохой работник? Он энергичен, он честен, он инициативен, он имеет широкий размах в работе, у него широкий кругозор, он чуток в отношении к людям и т.д. и т.п. Поэтому во всякой работе я прежде всего был честен и привержен, за это-то мне всегда верили, и я всегда мог попутно добиться того, чтобы хоть незначительное, но полезное сделать для своих обездоленных братьев по крови. За это качество корейцы всегда меня выбирали в руководящие органы.

Если я участвовал во фракционной борьбе корейской компартии, то я участвовал открыто и искренно для отстаивания правого дела. На протяжении I7-20 лет пребывания в рядах ВКП/б/ я прошел 5 чисток партии и 1 обмен партдокументов, но ни разу не скрывал о своем участии во фракционной борьбе, наоборот, перед комиссией чистки партии я всегда открыто излагал свою точку зрения на эту пагубную фракционную бррьбу, поэтому всегда проходил чистку партии без единого замечания. Несмотря на все это, я, как кореец, пал жертвой предвоенной ситуации и был арестован по чудовищно-фантастическому обвинению; что я, якобы, шпион энного государства, подразумевается японский. Разве не все корейцы Советского Дальнего Востока, если не по такому прямому обвинению, то как среда, невольно могущая укрывать проникновение японского шпионажа, перед войной были пересланы с Дальнего Востока в Среднюю Азию? Точно также я, как частица тех же корейцев, тем более как бывший активный участник корейской Фракционной борьбы, которая безусловно объективно могла быть полезна японскому империализму, был обречен перед войной на изоляцию. Разделяя участь всех корейцев, обреченных сложившимся обстоятельствами быть объектом раздора и недоверия, а в душе своей нисколько не роптал на свою судьбу и судьбу своих сородичей по крови. Наоборот, я в душе своей восхищался предусмотрительностью Советской власти, ибо я сам как последовательный ученик бессмертного Ленина и великого Сталина, если бы имел на то право не остановился бы перед великой опасностью ни перед какой бы то ни было жертвой, ради обеспечения безопасности Советского строя, исторически призванного выполнить миссию “второго пришествия” для всего трудового человечества мира. Но только было грустно и горько то, что мы, корейцы, не смогли заслужить своим преданным делом абсолютного доверия Советской власти со дня её зарождения.

Поэтому я честно и добросовестно работал и в заключении, памятуя что мол работа, хотя незаметна и крохотна, но все же прибавит вес того материала, который пойдет на укрепление мощи Советского Союза и тем самым ускорит час избавления многострадальной моей национальной Родины – Кореи от всех бед и невзгод.

О том, что я действительно был ни в чем невиновен перед Советской властью и перед своей национальной Родиной – Кореей, ярко свидетельствует тот факт, что я находился под следствием на протяжении почти полных 46 лет. За это время было произведено надо мною 10 следствий, преследований и новых обследований, попеременно 14 следователями и прокурорами Якутии и центра. Советская политическая разведка и следствие всеведущи и всепроницаемы, от них не укроется ни один настоящим враг Советской власти, тем не менее за 4 года беспрерывного следствия не установила против меня ни одного мало-мальски обоснованного компрометирующего материала. Но все же, как говорится: “не мытьем, так катаньем”, я в конце концов был огульно не заочно и не судом, а решением особого совещания при НКВД СССР осужден на 8 лет лишения свободы. Я полагаю, что если бы не разразилась последняя война, то я был бы полностью оправдан и восстановлен во всех своих прежних правах человека и гражданина.

Об этом я категорически утверждаю из служебного факта: раньше по окончании каждого следствия материал был представлен прокурору ЯАССР, но он каждый раз возвращал дело следствия для направления на усмотрение НКВД СССР в виду отсутствия в деле такого материала, по которому можно было бы осудить человека, а НКВД СССР каждый раз сразу же возвращал дело НКВД ЯАССР, говоря, что в представленных материалах нет ничего предосудительного, надо проверить в таком то направлении. Последнее же совершенно новое следствие, которое было предпринято согласно решения Военной коллегии Верховного Суда СССР, куда я написал свою кассационную жалобу 4 июня 1940 года, было закончено в конце ноября или в начале декабря 1940 года и тот же час направлено на усмотрение НКВД СССР. Там пролежало мое дело без движения до сентября 1941 года. Надо полагать, что в Москве НКВД СССР хотели освободить меня. Когда наступит некоторая разрядка в накаленной обстановке, но к великому сожалению вспыхнула война. В пылу военных действий должно быть, решили, что оттого, что без вины пострадает отдельная личность, как говорится “не постардает революция в целом и чтобы дать моему делу” законный оборот, решили осудить на 8 лет. Обо всем этом я из лагеря написал подробно Народному НКВД СССР Берия и Прокурору СССР, но ответа не получил.

В конце концов для установления истины в том, виновен Цой-Коре или нет, нужно прежде всего ознакомиться в Военной коллегии Верховного суда СССР с моей кассационной жалобой от 4 июня 1940 г. Там я подробно описал все методы следствия и обоснованные опровержения на все фантастические обвинения, которыми опутывали меня на протяжении 4-х с лишним лет, беспрерывного следствия и с материалами последнего совершенно нового и последнего следствия, которое как выше закончено в конце ноября или в начале декабря 1940 г. и тогда же представлено в НКВД СССР.

Несмотря на такое безвыходное и мрачное положение, я не падаю духом и верю, что когда-нибудь все это выяснится и снимет с меня наклеенное пятно. Даже в буржуазной фракции когда-то один еврей офицер штаба – долго обвинявшийся в шпионаже, в конце-концов был оправдан.

Я узнал о разразившейся войне только 1 августа 1941 года, ибо я долго сидел в одиночной камере. Как только я узнал об этом, я ясно чувствовал, что эта война кончится разгромом Германий и Японии, что она явится освободительном войной для Кореи и других колониальных и полуколониальных стран Запада и Востока. Я строил такой прогноз на основе истории нашествия Наполеона на Россию. Я сейчас же напросился к следователю и рассказал ему о своем прогнозе, в заключении сказал, что Корея будет освобождена, но если же не предпринять соответствующие меры, то в освобожденной Корее вспыхнет жестокая братоубийственная война юга и севера. 1 и 5 августа 1941 года я представил в НКВД ЯАСОР свой проект о создании корейских добровольческих дивизий. Основная мысль была такова: когда СССР переходит в состояние войны с Японией, корейские дивизии воюют на первой линии и по мере вытеснения японцев из Кореи, политотделы этих дивизий немедленно создают на местах и в центре ревкомы из представителей местного трудового населения и представителей дивизии. Таким образом сразу же трудовое население захватит власть в свои руки на местах и в центре. Когда же США, выдвигая Лисынмана, который ещё в 1919 году, будучи президентом Шайнхайского временного Корейского правительства передал мандат Вильсону на протекторат США над Кореей и который сейчас живя в США является с американцами о дележе шкуры ещё не убитого корейского медведя, попытаться вмешаться в корейские дела, СССР скажет: не вмешивайтесь и мы не вмешиваемся, корейцы сами освободили свою родину, они не нуждаются в чьей либо опеке. Если не сделать этого, то обязательно Лисынман на штыках американцев вернется в Корею и начнет войну для создания государственного строя по образу и подобию США под покровительством последнего, где будет властвовать кучка дворян, помещиков и буржуазии.

Этот проект одобрен НКВД ЯАССР и в отпечатанном виде представлен в НКВД СССР для утверждения и проведения в жизнь.

С тех пор прошло 15 лет. В Корее и во всем в мире получилось все так, как я предвидел 1 августа 1941 года. В этом проекте было сказано, что СССР в этой войне не дождется помощи со стороны капиталистических стран, ибо империалисты желают ослабления СССР. Я это сказал исходя из учения Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина.

После освобождения, из газет узнал, что второй фронт был открыт только тогда, когда увидели, что СССР один добивает фашистскую Германию. Этот проект должен быть в НКВД СССР и в НКВД ЯАССР.

Таким образом, без вины просидев в общей сложности в тюрьме и в лагере 9 лет и 34 дня и только освобожден 4-го октября 1946 года. После освобождения сразу пошел в колхоз им. Ленина Якутского района, и работал учетчиком-заправщиком тракторной бригады до 1952 года. В 1952 году ездил в Среднюю Азию на лечение. В 1953 году- 1954 г. работал в подсобном хозяйстве промартели “Работница” в качестве рабочего и кладовщика.

Сейчас по состоянии здоровья нигде не работаю, а работаю по мере возможности у себя на приусадебном участке земли.

О работе в колхозе им. Ленина партийная организация колхоза дала положительную характеристику, которую я приложил к своему заявлению на имя И.В. Сталина, которое я послал в 1951 году с ходатайством о восстановлении в партии и отправке меня в Корею, для участия в войне на стороне севера.

Цой-Корё

май 1955 год г. Якутск, Сайсар 32.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

комментария 2

Translate »