Блеск и нищета «умеренных реформ» – корейская монархия в 1899-1904 гг

Король Коджон

Король Коджон

Статья опубликована в «Вестнике Центра корейских исследований ДВГУ». № 2 (5). Современные корееведческие исследования в ДВГУ. Вып. 2. Владивосток, 2003. С. 156-167.

Тихонов В.М.

Блеск и нищета «умеренных реформ» – корейская монархия в 1899-­1904 гг.

Введение.

Период 1899-1904 годов давно является предметом оживленных дискуссий в южнокорейской историографии. Согласно традиционной точке зрения, группировка, пришедшая к власти после разгона ’’Общества Независимости” (Тонънип хёпхве) в 1899 г., была не более чем ’марионеткой русских империалистических агрессоров”, неспособной, в силу своего ”реакционного” характера, к проведению каких бы то ни было реформ. С этой точки зрения, разгром ’Общества Независимости” и переход режима Коджона (годы правления: 1863-1907) к более консервативному курсу означал приостановку процесса модернизации в Корее, которая, как считалось, и сыграла роковую роль в ослаблении страны перед лицом надвигающейся японской агрессии1.

Несколько других мнений придерживаются представители лево-националистической историографии, в особенности те из них, кто испытал на себе влияние марксизма. Так, профессор Университета Ёнсе (Сеул) Ким Ёнсоп – специалист по аграрной истории Чосонского периода, известный также, как один из авторов теории зарождения аграрного капитализма в сельском хозяйстве Кореи XVIII-XIXвв. – видит в ряде проводимых режимом Коджона в 1899-1904 гг. мероприятий попытку ’умеренных реформ”, особенно выделяя работу по составлению нового земельного кадастра, закреплявшего, с его точки зрения, ”права частной земельной собственности в их современном виде”2. В этом же направлении развиваются и исследования одного из учеников Ким Ёнсопа, профессора Чу Джино (Университет Санмён, Сеул), который подчеркивает, что в основном для большинства населения Кореи вопросе, земельном, ”Общество Независимости” стояло на консервативных позициях и защищало прежде всего интересы ”враставших” в ”периферийный” капитализм крупных и средних землевладельцев, в то время как реформы 1899-1904 гг., при всей их ограниченности, включали в себя и попытки защитить внутренний корейский рынок от давления мировой капиталистической системы (хотя в то же время двор видел в иностранных штыках опору против возможного социального взрыва) 3. Представители этого направления в южнокорейской историографии используют для обозначения реформаторских мероприятий 1899-1904 гг. термин ’’реформы Кванму” (Кванму – ’’Светлая воинственность” – девиз правления Коджона в 1897-1907, после провозглашения Кореи империей) и рассматривают политику Коджона и прорусской группировки в этот период как один из проектов модернизации Кореи ’’сверху”, с немалыми недостатками, но также и определенными позитивными достижениями.

Близкую позицию занимает и один из виднейших прогрессивных историков Южной Кореи, профессор Кан Мангиль (Университет Корё), подчеркивающий в то же время, что, при определенных достижениях в развитии зачаточных элементов индустрии, банковского дела и современного образования, режим Коджона в 1899-1904 гг. упрямо отказывался идти на любые уступки в вопросе о допуске хотя бы средних городских слоев к участию в политической жизни, что решающим образом ослабило корейское общество перед лицом японской агрессии4. В целом, с этой позицией согласен и автор настоящей статьи. Основная задача статьи – показать, как попытка механически перенести некоторые институты европейских обществ Нового времени на корейскую почву без предоставления политических прав или хотя бы минимальных гарантий имущества и свободы предпринимательской деятельности представителям нарождавшихся средних слоев привела в итоге режим Коджона к бесславному итогу. С точки зрения автора настоящей статьи, ’’реформы” 1899-1904 гг. были, в конечном счете, попыткой сплотившихся вокруг двора крайне узких слоев высшего чиновничества и крупной бюрократической буржуазии воспроизвести в Корее бюрократическую государственность Нового времени в той – крайне авторитарной – форме, которая лучше всего служила бы их групповым, клановым интересам. Постольку, поскольку эта попытка подразумевала определенную – хотя бы и очень ограниченную – модернизацию общественной инфраструктуры (образования, медицины, и т.д.), ее нельзя считать полностью бессмысленной. Однако узость классовой базы реформ, объективные противоречия между своекорыстными интересами стоявших у власти группировок и настроениями и требованиями огромного большинства населения создавали в стране обстановку перманентной нестабильности и лишали власть последних остатков авторитета, делая ее, в итоге, легкой жертвой японской агрессии.

Курс Коджона – дипломатические маневры и укрепление абсолютной монархии.

Пришедшая к власти после подавления реформаторского движения группировка, состоявшая преимущественно из прорусских (Чо Бёнсик, Ли Ёник) и прояпонских (Пак Чесун, Ли Хаён, Ким Ёнджун и др.) деятелей консервативной ориентации, с самого начала столкнулась с немалыми проблемами как внешнеполитического, так и внутреннего характера. Прежде всего, в области внешней политики соперничество двух основных держав с интересами на Корейском Полуострове – России и Японии – отнюдь не прекратилось с подписанием ’Соглашения Розена-Ниси”, перейдя в 1899-1901 гг. в форму закулисных маневров. Так, с ’открытием” в 1899 г. порта Масан (недалеко от Пусана) для иностранцев и Россия, и Япония начали там скупку земель с намерением, в том числе, в дальнейшем использовать их и как военно-морские угольные склады. Слухи об успехах России в получении права на аренду ряда земельных участков подвигли Японию к тому, чтобы потребовать от режима Коджона арендных прав на стратегически важный остров Коджедо недалеко от Масанской бухты. Лишь нажим главного союзника Японии, Великобритании, не желавшей обострять отношений с Россией, избавил правительство Коджона от японского давления в вопросе о Коджедо5.

Однако после того, как оккупация Маньчжурии российскими войсками, участвовавшими в подавлении антизападного восстания ихэтуаней в Китае в 1900 г., ужесточила позицию Великобритании и США в отношении российской экспансии в дальневосточном регионе, стала жестче и позиция Японии по вопросу о русском

влиянии в Корее. Россия, осознавая свою неготовность к войне, шла на значительные уступки, в частности, предложив в 1901 г. признать преобладающие позиции японцев в Корее на условиях признания Японией российских интересов в Маньчжурии и нейтрализации приграничной зоны в северной части полуострова. Однако пришедший к власти в 1901 г. кабинет крайнего экспансиониста Кацура Таро (1847-1913), заключивший в 1902 г. официальный военный союз с Великобританией, форсировал подготовку к войне против России и готов был согласиться на мирное урегулирование японо-русских противоречий лишь на условии полного отказа России от всех интересов в Корее и предоставлении Японии возможностей для закрепления в Маньчжурии. Великобритания, финансировавшая подготовку Японии к войне, соглашалась, в свою очередь, смириться с русским преобладанием в Маньчжурии – но не в Корее! – лишь в случае отказа России от противостояния английскому влиянию в Афганистане и Тибете, на что Россия также пойти не могла. Ситуацию осложнял разнобой в российской дальневосточной политике, где сталкивалась умеренная линия министра финансов С.Ю.Витте, стремившегося разграничить сферы влияния России и Японии мирным путем или хотя бы оттянуть войну, и жесткая линия лично близкого царю Николаю II дельца А.М.Безобразова, призывавшего не уклоняться от вооруженного столкновения с японцами и не уступать Японии российские интересы в Корее. Интересы самого А.М.Безобразова – лесорубная концессия на китайско- корейской границе, охранявшаяся российскими воинскими подразделениями – представляли для японцев прекрасное доказательство ”агрессивных намерений России” и служили оправданием для подготовки к военной оккупации Корейского Полуострова6. К 1903 г. противоречия между сторонами достигли такого накала, что стало ясно – не пойди Россия на радикальные уступки японской экспансии (согласие на использование всей территории Кореи в стратегических целях и т.д.), и война неизбежна. Что же делал режим Коджона для того, чтобы предотвратить планируемую Японией военную оккупацию территории Корейского Полуострова?

В ситуации, когда с каждым днем угроза независимости страны становилась все более весомой и ощутимой, правительство Коджона продолжало политику лавирования между ”великими державами”, наивно надеясь, что их поддержка сможет защитить корейский суверенитет. Самой ”благорасположенной” по отношению к Корее державой Коджон по-прежнему считал США. В его окружении сохраняли свое влияние проамерикански настроенные придворные – новая супруга императора из клана Ом, ряд членов клана Мин (в том числе ранее склонявшийся в сторону России дипломат Мин Ёнхван) и некоторые другие . Заинтересованность в сотрудничестве с США проявлял и прорусски настроенный министр финансов Ли Ёник, пользовавшийся почти абсолютным доверием Коджона. Все они надеялись, что американская торгово­промышленная экспансия обезопасит Корею от посягательств соседей, и прежде всего Японии: на государство, в которое вложены значительные американские инвестиции, считали Коджон и ряд его приближенных, Японии будет нелегко покусится без оглядки на американское и европейские правительства. Однако в реальности большая часть американских концессионных проектов в Корее – за исключением высокоприбыльных Унсанских рудников – ожидаемых прибылей не приносила, в связи с чем и интерес к Корее в американских деловых кругах был несравненно ниже, чем к Китаю или Японии. С 1897 г. официальным курсом американской дипломатии в отношении Кореи была ”политика нейтралитета”, в связи с чем, в частности, американским миссионерам было в жесткой форме ”рекомендовано” не поощрять свою паству к любым формам антияпонского сопротивления. К 1903-4 гг. администрация президента Т.Рузвельта перешла к открыто прояпонской политике, основанной на опасениях, что преобладание

России в Маньчжурии негативно скажется на американском предпринимательстве в этом регионе. Игравшие при дворе Коджона важную роль американские советники – скажем, американский дипломатический советник Вильям Сэндз, служивший в Корее в 1899-1903 гг. – считали, что корейская бюрократия была слишком коррумпирована для того, чтобы всерьез реформировать страну. Видя, в принципе, в нейтрализации Кореи по бельгийской модели идеальный вариант решения ”корейского вопроса”, они в то же время рассматривали японское господство как приемлемый, если не самый реалистичный, способ ”цивилизования” Кореи8.

Россия в 1899-1904 гг. продолжала играть роль основного противовеса японским амбициям на Корейском полуострове. Деятели прорусской группировки – Чо Бёнсик, Ли Ёник и другие – оставались на ключевых постах в кабинетах этого периода, хотя их позиции подвергались все более ожесточенным атакам со стороны других придворных клик, особенно прояпонской. Так, главным соперником Ли Ёника при дворе был министр юстиции Ли Гынтхэк (1865-1919), первоначально близкий к российской миссии, но с конца 1903 г. переориентировавшийся в сторону Японии и позже активно способствовавший японской колонизации страны. Влияние российской дипломатии при дворе Коджона оставалось достаточно сильным для того, чтобы расстроить, например, планы Сэндза и Мак Леви Брауна по единовременному заимствованию корейской казной больших сумм из банков соответственно США и Японии – планы, которые поставили бы Корею в полную финансовую зависимость от этих держав. В то же время отсутствие у правительства Николая II четкой, проработанной программы действий в Корее и преобладающее влияние с 1902-1903 гг. авантюристической группировки Безобразова, действия которой в северных районах Кореи вызывали противодействие даже со стороны прорусски настроенных придворных (требование в июле 1903 г. передать под русскую аренду местность Ёнампхо на границе с Маньчжурией, расцененное как покушение на территориальную целостность Кореи, и т.д.), постепенно ослабляли возможности русской дипломатии в Сеуле. К лету 1903 г. Коджон и его окружение отчетливо скорректировали свой курс в сторону ”нейтральной линии”, стараясь по возможности противостоять экспансии Японии, но и не сближаться чрезмерно с Россией. В то же время позиции прояпонской группировки продолжали укрепляться – в августе 1903 г. она добилась, в частности, фактической передачи Японии (в форме тайного протокола о японских инвестициях) права на строительство стратегически важной железной дороги Сеул – Пхеньян – Ыйджонбу, тем самым нанеся существенный удар боровшейся за эту концессию российской дипломатии 9 . Достроенная в годы русско-японской войны, эта линия, связывавшая Сеул с северной границей страны, активно использовалась японцами для перевозки войск и военных материалов.

В то время, как дипломатическая и военная экспансия Японии сдерживались в известной мере российским влиянием, экономическая и финансовая зависимость Кореи от бурно развивавшегося восточного соседа продолжала углубляться. Япония оставалась в 1899-1904 гг. главным торговым партнером Кореи, по-прежнему используя корейские рис и бобы для снабжения разраставшегося городского населения и корейский рынок – для сбыта японского текстиля. С переходом Японии в 1898 г. на золотой стандарт важное значение приобрел и импорт золота из Кореи. В дополнение к японским серебряным йенам выпуска начала 1890-х гг. и казначейским билетам, полулегально обращавшимся на корейском рынке, японский «Дайити Гинко» (1-ый Банк Японии, на счета в корейских филиалах которого начислялись доходы от корейской морской таможни) начал с мая 1902 г. выпускать особые банковские

облигации для Кореи, имевшие статус ”японской валюты для корейского рынка”. Их можно было в любой момент обменять на японские иены по более выгодному курсу, чем постоянно падавшую в цене корейскую валюту. Несмотря на все протесты корейского правительства против фактического присвоения частным японским банком функций государственного банка Кореи10, и спорадические бойкоты со стороны части корейского купечества, эти облигации оставались в широком обращении вплоть до 1905 г., когда Корея стала японским протекторатом и облигации «Дайити Гинко» обрели статус основного платежного средства.

«Дайити Гинко», на счетах корейских филиалов которого 60% средств приходилось на корейские правительственные учреждения, был основным кредитором корейского правительства в 1899-1904 гг., предоставив ему займов примерно на 1 млн. 800 тыс. иен. Постепенное подчинение финансовой системы страны японскому капиталу делало практически невозможным развитие самостоятельного индустриального капитализма в стране – японские банки не имели ни малейшего желания предоставлять будущим корейским капиталистам льготные кредиты, без которых трудно представить себе становление крупного производства. Японский контроль распространялся и на ключевые области инфраструктуры. Так, японский синдикат построил в 1901-1905 гг. железную дорогу Сеул-Пусан, значительно облегчившую японской торговле проникновение во внутренние районы страны. В ходе русско-японской войны 1904-5 гг. эта дорога также активно использовалась для перевозки войск и военных материалов. Земельные участки в полосе отчуждения дороги выкупало, согласно подписанному с японским синдикатом неравноправному соглашению, корейское правительство, вынужденное, за недостатком средств, занимать для этих целей деньги у японских же банков!11

Контроль японского капитала над страной укреплялся. К началу русско-японской войны Корея уже была, в экономическом и финансовом смысле, фактически японской полуколонией, и ее превращение в протекторат Японии в 1905 г. лишь закрепило юридически этот факт. В то же время значительная часть политической элиты страны – Коджон и прорусская, а также проамериканская группировки при дворе, – не имея возможности остановить экономическое закабаление страны, пыталась тем не менее остановить политическую экспансию Японии путем дипломатических маневров. Постольку, поскольку вплоть до начала русско-японской войны Россия обладала влиянием на полуострове, эта политика позволяла, по крайней мере, сохранять статус кво. Однако с началом войны и оккупацией страны японскими войсками правительство оказалось бессильным перед требованиями японской стороны, что и низвело Корею, в конце концов, в положение протектората – юридической полуколонии Японии. Почему же режим Коджона не сумел в 1899-1904 гг. – за те пять лет, пока формальный суверенитет страны поддерживался балансом русского и японского влияния, – хоть как- то подготовить государственный аппарат и армию к защите независимости Кореи? Почему он даже не попытался мобилизовать силы народного сопротивления захватчикам? Для ответа на эти вопросы необходимо кратко рассмотреть внутреннюю политику корейской монархии в 1899-1904 гг.

После разгрома в конце 1898 г. радикального модернизаторского движения, возглавлявшегося ”Обществом Независимости”, для Коджона и всех основных придворных группировок (в том числе и умеренной проамериканской) основной задачей стало укрепление абсолютной власти монарха. Понимая, что корейская монархия сможет выжить в изменившихся международных условиях лишь при условии

адаптации к западным бюрократическим формам, Коджон и его окружение продолжали перестраивать аппарат власти – в основном по японской модели. При этом, однако, отвергались даже символические шаги в сторону конституционных форм правления или местного самоуправления. Современное государство понималось теперь Коджоном и близкими ему придворными прежде всего как полностью подчиненная монарху машина подавления любой попытки возмущения или протеста. Торжественно провозглашенный 17 августа 1899 г. ’’Основной Закон Корейской Империи” (Тэхангук кукче) объявлял, вслед за японской конституцией 1899 г., ’абсолютную власть” корейского императора ”вечной и неизменной формой правления” и давал императору ”священные и неограниченные полномочия” в вопросах командования вооруженными силами, заключения договоров, и т.д. При этом, однако, в отличие от японской конституции, корейский ”Основной Закон” не содержал даже упоминаний о правах подданных, парламентских выборах или независимой судебной власти12.

В ”абсолютной власти” Коджон видел возможность безбоязненно устранять все кажущиеся ’угрозы” для своего режима. Так, согласно внесенному 29 сентября 1900 г. в уголовные законы страны дополнению, любые ”преступления против императорского дома и государства” в обязательном порядке карались смертной казнью с конфискацией имущества. Законы этого типа отнюдь не были мертвой буквой – смертной казнью в 1900 г. был наказан, скажем, видный деятель ’реформ года Кабо” и бывший активист ’Общества Независимости” Ан Гёнсу, подозревавшийся в участии в заговоре с целью добиться отречения Коджона от престола в 1898 г. Ряд бывших активистов ”Общества Независимости” (в частности, будущий первый президент Южной Кореи Ли Сынман) и вернувшихся из Японии корейских студентов, также обвинявшихся в заговоре с целью свержения Коджона, оказались в тюрьме. С 22 июня 1901 г. указ Полицейского Управления запретил любые ’сборища для праздной болтовни” – даже 3-4 человека, собравшиеся вместе для обсуждения политических или общественных тем, могли быть арестованы и наказаны. Арест и наказание ”смутьянов” не представляли для режима Коджона каких-либо технических проблем – в столице суд производился чиновниками Министерства Юстиции, а в провинции – по-прежнему местными администраторами. Административная власть совмещала функции судебной. Главной опорой монархии была армия, столичные части которой (дворцовая охрана – сивидэ, и гвардия – чхинвидэ) насчитывали до 4 тыс. солдат и офицеров. Сформированная по японским, французским и российским образцам, вооруженная немецким и американским оружием и включавшая артиллерийские и инженерные части, новая армия Коджона была способна эффективно подавлять крестьянские протесты на местах. Для войны с Японией, однако, эта армия была слишком невелика и плохо подготовлена. В 1903 г., чувствуя приближение русско-японского конфликта, Коджон издал указ о переходе на призывную систему комплектования вооруженных сил, но система эта так и не была воплощена в жизнь13.

Создание армии и полиции западного типа, закупки современного вооружения, отправка дипломатических миссий в европейские страны, США и Японию, наем иностранных советников и специалистов и т.д. требовали больших расходов. Только затраты на содержание двора и армии поглощали к 1904 г. до половины всех государственных средств, причем с 1899 г. по 1903 г. военный и дворцовый бюджет вырос примерно в три раза. Трудности казны усугублялись концентрацией наиболее перспективных источников налоговых поступлений в ведении Ведомства Двора – т.е., практически под контролем Коджона и его доверенных лиц. Отменив положения ’реформ года Кабо” (1894 г.) о переводе системы налогообложения под полный контроль Министерства Финансов, Коджон передал Ведомству Двора доходы от монополии на продажу женьшеня, налоговые поступления от рудников и аренды государственных земель, и т.д. В итоге к 1904 г. под контролем Ведомства Двора оказалось примерно 44% всех государственных доходов. Громадные по корейским масштабам недокументированные суммы, полученные в основном в качестве взяток от желающих получить должность в государственном аппарате (взятки за ”трудоустройство” платили даже рядовые полицейские!), находились в личном распоряжении Коджона и его семьи. Казна, доходы которой значительно уменьшали также постоянные хищения налоговых сумм местным чиновничеством, часто не имела средств даже на жалованье мелким столичным служащим и принуждена была делать официальные заимствования у Ведомства Двора. Желание упорядочить взимание поземельного налога заставило правительство приступить с 1898 г. к составлению нового общегосударственного земельного кадастра – до русско-японской войны до двух третей всех земельных владений было описано, а их хозяевам выданы новые владельческие грамоты (чонтхо мунквон). Однако, поскольку и эта мера не спасла правительство от финансового кризиса, Коджон прибег к инфляционной ”накачке” экономики никелевой монетой, чеканка которой обходилась дешевле всего. В итоге за 1894-1904 гг. цены на основные продовольственные товары выросли в пять раз, а налоговые ставки – в три раза. Инфляция подрывала экономические возможности мелких и средних хозяйств, тем самым затрудняя развитие капитализма ”снизу”. Лишь крупные землевладельцы и чиновники, зарабатывавшие японскую валюту на продаже риса, бобов и других сельхозпродуктов и имевшие доступ к счетам в японских банках, могли накапливать первоначальный капитал .

Официальным оправданием политики перевода финансовых ресурсов под непосредственный контроль Коджона и его окружения была необходимость финансировать модернизацию страны и первые шаги по созданию корейской индустрии и финансовых институтов. Нельзя отрицать, что определенные шаги в этом направлении были сделаны – в 1898 г. была расширена и реформирована военная школа нового типа, в 1899 г. – открыты столичное медицинское училище и коммерческая школа, в 1900 г. – горная школа, в 1902 г. – центр обучения шелководству. Ежегодно за государственный и частный счет десятки студентов отправлялись на обучение в Японию. Фактически в Корее в результате развития современных образовательных институтов зарождалась новая интеллигенция, приверженная идеалам модернизации и сильной национальной государственности западного образца. Печатавшиеся Министерством Образования учебники естествознания, всемирной истории, корейской истории и географии формировали у учащейся молодежи новую модель мира, в центре которой находилась национальная государственность, а не конфуцианские этические догмы15.

Недостаток государственных школ (в столице имелась лишь одна средняя государственная школа!) пытались восполнить сочувствовавшие идеям модернизации придворные и богатые землевладельцы, открывавшие частные школы на свои средства. Так, известный дипломат Мин Ёнхван основал в 1895 г. школу Хынхва (’Процветание и Изменения”), где в 1900 г. обучалось английскому и японскому языкам, а также землемерному делу более 130 юношей. Среди них был в частности, Чу Сигён (1876­1914) – один из ”отцов” современной корейской лингвистики. Большой вклад в распространение современного образования вносили протестантские миссионеры из США и Канады, основавшие в 1895-1904 гг. ряд женских школ в Сеуле, Пхеньяне, Кэсоне, Инчхоне (Чемульпхо) и Мокпхо. Хотя миссионеры – в основном культурно и политически весьма консервативные люди – считали своей задачей прежде всего пропаганду христианства и воспитание образцовых домохозяек в духе патриархальной викторианской идеологии, появление целого ряда женских школ объективно способствовало пробуждению у женщин социального и национального сознания. Выпускниками этих школ были первые в Корее женщины-врачи и учителя, а позднее – и ряд участников антиколониального движения.

Начальное и среднее образование ’нового типа” в Корее 1899-1904 гг. получали лишь дети незначительного меньшинства населения – в основном средних и крупных землевладельцев, соприкасавшихся с иностранцами торговцев, зажиточных горожан. Большинство корейских мальчиков продолжало ходить в традиционные местные конфуцианские школы, причем часто провинциальные янбаны отказывались посылать детей в ”новые” школы по идеологическим соображениям, опасаясь ”духовной порчи” и ”христианской ереси”. Однако даже те зачатки современной государственной образовательной системы, что появились в Корее в 1899-1904 гг., имели большое значение для ”пересадки” на корейскую почву идеалов Нового Времени. Те учебники, что составляло (или переводило) и печатало для государственных и частных школ Министерство Образования (хату), становились путеводителями в новый мир не только для учащихся, но и для множества конфуцианских интеллигентов, болезненно осознававших кризис корейского общества и государственности и пытавшихся найти выход в усвоении новых знаний, следовании европейским и японским моделям. Многие учебники были посвящены актуальным для мыслящих людей Кореи того времени событиям мировой истории. Так, в 1899 г. была переведена с японского и издана «История американской войны за независимость» («Мигук тонънип са»), где, в частности, протестантизм подавался как ”духовная основа американского патриотизма, позволившего стране сбросить британское иго”. За относимой ранее к ’суевериям” ’христианской ереси” признавалась важная государственная роль – и это не могло не изменить отношения многих образованных корейцев к новой вере. В 1900 г. популярность завоевал выпущенный Министерством Просвещения перевод трактата известного китайского реформатора и идеолога модернизации Лян Цичао (1873-1929) о неудачной попытке проведения реформ ’сверху” в Китае в 1898 г., известной как ”сто дней реформ”. Впоследствии, в 1905-1910 гг., сочинения Лян Цичао станут важным источником для развития ранней националистической идеологии в Корее. Учебники по математике (1900 г.), химии (1903 г.), геометрии (1904 г.) привлекали внимание образованных людей Кореи к достижениям западной науки, способствовали изменению традиционного пренебрежительного отношения к точным и естественнонаучным знаниям как ’придатку” гуманитарной мысли16.

Важную роль в перестройке мировоззрения, расширении знаний о мире играли и частные газеты этого периода, во многих случаях пользовавшиеся покровительством, а часто и прямой материальной поддержкой двора., Не без влияния консервативного правительственного курса, популярные частные газеты 1899-1904 гг.придерживалось умеренной идеологической линии, ратуя за ”опору на старое и учет нового” (кубон синчхам). Так, издававшаяся реформаторами-конфуцианцами газета ”Хвансон синмун” (’Сеульская газета”, основана 5 сентября 1898 г.) объявляла ’прогресс и реформы” ничем иным, как ’приспособлением идей Конфуция и Мэн-цзы к современным условиям”, тем самым давая умеренно консервативным землевладельцам возможность принять правительственную политику реформ, не отказываясь в то же время от источников их авторитета – традиционных конфуцианских ценностей. В духе популярной также в умеренно реформаторских кругах Цинского Китая конца XIXв. теории ”сочетания восточного Дао и западных институтов”, эта газета объявляла, скажем, конституционную монархию и парламентаризм ”способом сплотить верхи и низы”, и видела задачу прессы в том, чтобы ”никого не боясь, доводить истинные вести о положении низов до слуха верхов” – так же, как это делали с помощью петиций конфуцианцы в традиционной Корее. Практическим образцом ”прогресса и реформ”, а заодно и ”защитником желтой расы от агрессивных поползновений России”, была для этой газеты Япония, корень успехов которой издатели видели прежде всего в ”безусловной и абсолютной преданности всех японцев императору”. ”Хвансон синмун” пользовалась смешанным китайско-корейским шрифтом, обильно украшенной классическими китайскими риторическими оборотами, что делало ее популярной среди интеллигенции. Число подписчиков ”Хвансон синмун” доходило до трех тысяч человек, а финансовую помощь этой газете оказывал из средств Ведомства Двора сам Коджон, черпавший из ее статей информацию о зарубежных странах. Эта информация, в основном основывавшаяся на сообщениях лондонского агентства Рейтер (депеши которого в переводе на корейский язык газета начала печатать с 5 января 1900 г.) и японской прессы, подавалась, однако, в форме, соответствовавшей прежде всего интересам британской, американской и японской дипломатии. Однако роль ”Хвансон синмун” нельзя, конечно же, сводить к простому навязыванию корейской конфуцианской интеллигенции британского или японского видения мира. Стремясь отыскать корни ”прогресса и реформ” в корейской конфуцианской традиции, эта газета популяризовала работы прогрессивных конфуцианцев XVIII-XIXвв., особенно Чон Ягёна (1762-1836). Тем самым однобокому ’западническому” мировоззрению противопоставлялось ”просвещенное”, реформистское понимание дальневосточной традиции. Редакционные статьи ”Хвансон синмун” писали талантливые конфуцианцы- реформаторы Пак Ынсик (1859-1925) и Чан Джиён (1864-1920), сыгравшие позже ключевую роль в развитии корейской националистической мысли .

Наряду с ”Хвансон синмун”, немалой известностью в начале 1900-х гг. пользовалась газета ”Чегук синмун” (’Имперская газета”, основана 10 августа 1898 г.), также редактировавшаяся группой реформаторски настроенных конфуцианских интеллигентов. В отличие от ”Хвансон синмун”, однако, эта газета использовала – как и ”Тонънип синмун” – чисто корейское алфавитное письмо, практически без китайских иероглифов, что делало ее доступной для простолюдинов и женщин, обычно не получавших классическое конфуцианское образование, но зачастую знакомых с относительно простым алфавитным письмом. Собственно, целью ”Чегук синмун” и было ”просвещение масс” – популяризация реформаторских идей в наиболее доступной форме. Число подписчиков газеты колебалось от двух до четырех тысяч, но реальное влияние ее распространялось гораздо шире. По отзывам современников, на улицах столицы часто можно было увидеть торговцев, солдат и даже рикш, сбивавшихся в кружок и слушавших, как грамотный коллега читает им статьи из ”Чегук синмун”. Особенно популярна газета была среди женщин (иногда ее даже называли ”женской”), о правах которых – на образование, вторичное замужество после смерти мужа, общение вне дома и даже брак по любви! – она писала много и часто. Впрочем, ”просвещение женщин” подавалось не как самоцель, а просто как средство приблизить ’отсталую Корею” к уровню ”цивилизованных стран”. Важное место занимала в газете и тема защиты имущества и прав простолюдинов от нескончаемых чиновных поборов и вымогательства. Газета объясняла, что лишь минимальные правовые гарантии для массы мелких и средних собственников смогут стимулировать предпринимательство, что и поможет режиму Коджона сделать Корею сильнее и стабильнее. Провал же реформ, считали авторы газеты, будет равнозначен гибели страны – ее, так же, как и Китай после подавления восстания ихэтуаней в 1900 г., практически низведут на уровень полуколонии. Постоянный автор газеты, будущий президент Южной Кореи Ли Сынман, писавший свои эмоциональные статьи из тюрьмы, считал, что наибольшую опасность для страны представляет Россия – ”жадный тигр, который смотрит на весь мир, как на кусок мяса”. В Японии же – как и ”Хвансон синмун” – газета видела прежде всего образец быстрых и эффективных реформ. Таким образом, внешняя политика режима Коджона, в 1899-1904 гг. ориентировавшегося прежде всего на Россию как на фактор, сдерживавший японские амбиции, расходилась с отчетливыми прояпонскими настроениями среди значительной части реформаторской интеллигенции. Среди сотрудников ”Чегук синмун” были Ли Хэджо (1869-1927) и Ли Инджик (1862-1916), впоследствии получившие значительную известность как авторы первых ”новых” прозаических произведений (романов и повестей, написанных с использованием современных западных форм и приемов) в истории корейской литературы. Газета печатала выпусками ряд переводных произведений западных литератур, тем самым способствуя формированию аудитории для западной и вестернизированной корейской прозы. В целом, просветительские усилия ”Хвансон синмун”, ”Чегук синмун” и ряда других корейских газет 1899-1904 гг. привели к заметной популяризации ”новых” идей – по крайней мере, среди части интеллигентов, землевладельцев, мелких и средних торговцев. Новые термины – ”конституционализм”, ”естественные права”, ”хозяйственное развитие”, ”прогресс” – постепенно внедрялись в разговорный обиход, дополняя и в то же время постепенно вытесняя традиционные конфуцианские представления об обществе и государстве18.

Начали появляться – или при прямом участии Коджона и его приближенных, или под их покровительством, – и первые промышленные предприятия. Так, доверенное лицо Коджона и один из распорядителей его личных средств Ли Ёник открыл предприятие по производству фарфора. Правительственный Монетный Двор производил бумагу западного типа. Близкий Коджону чиновник Ким Джонхан (1844­1932) из Ведомства Двора основал компанию по железнодорожному строительству. Покровительствовал двор также Корейскому Пароходному Товариществу (Тэхан Хёптон Кисон Хвеса) и нескольким текстильным фабрикам в окрестностях столицы. Средства Ведомства Двора использовались на строительство мощеных дорог и мостов современного типа, несомненно, облегчавших внутреннюю торговлю. Однако инфляция и связанное с ней удорожание иностранной техники и материалов, а также конкуренция со стороны японских товаров и невозможность (из-за системы неравноправных договоров) защитить корейского производителя высокой пошлиной на импорт делали инвестиции в производство менее выгодными, чем в экспорт риса и бобов, цены на которые на японском рынке постоянно росли. Кроме того, вложения в индустриализацию и развитие инфраструктуры составляли лишь относительно небольшую часть расходов Ведомства Двора – на закупку оружия для дворцовой охраны и предметов роскоши для двора, приемы и развлечения, перестройку дворцов в Сеуле и т.д. уходило больше. В итоге к 1904 г. в Корее было лишь 222 официально зарегистрированных промышленных и торговых фирм, большую часть из которых составляли мелкие торговые предприятия. Абсолютная монархия так и не смогла создать конкурентоспособный бюрократический капитал. Налоговые сборы и иностранные кредиты уходили на содержание репрессивного аппарата, а не на настоящую модернизацию страны19.

Обращение к репрессиям, однако, было логически неизбежным продолжением политики, фактически превратившей государство в источник личных доходов для Коджона и его приближенных. Вместе с инфляцией и наплывом подрывавшего кустарное деревенское производство японского импорта корейских крестьян по- прежнему разоряли коррупция и вымогательства. Провинциальные чиновники, покупавшие должности за взятки, стремились ”выжать” из крестьян как можно больше в короткие сроки – часто еще и потому, что деньги на взятки брались взаймы под высокий процент у японских ростовщиков. Деньги выколачивались под предлогом взаимания всяческих ”местных налогов”, самовольно вводившихся администраторами. Обращения в столичные суды практически не помогали – ходатаев с мест, как правило, арестовывали по обвинению в ”клевете”. В итоге вооруженные выступления крестьянства не прекращались, особенно в провинции Чолла (в 1899 и 1902 гг.), где жива была память о борьбе ”тонхаков”. В 1899 г. восстали против грабительских налогов на посадки женьшеня крестьяне в окрестностях города Кэсона в центральной части страны. В 1900-1906 гг. в центральной и южной частях страны активно действовали отряды ’друзей бедняков” (хвальбиндан), громившие усадьбы чиновников и богачей и раздававшие беднякам отнятое добро. Лидеры этих отрядов из числа разорившихся янбанов распространяли по стране прокламации, требуя запретить экспорт зерна в Японию, установить твердые цены на продукты и обеспечить землей безземельных крестьян. Ряд выступлений был направлен против произвола католических общин, злоупотреблявших покровительством французских дипломатов и часто незаконно присваивавших себе административные функции. Интересно, что именно в этот период впервые заявил о себе корейские рабочие – в 1903 г. грузчики порта Мокпхо бастовали против низких зарплат и эксплуатации со стороны японского купечества.

Вооруженные выступления жестоко подавлялись, но именно разоряемые карательными отрядами крестьяне и пополняли вновь ряды повстанцев. В 1904 г. дороги Кореи оставались небезопасными для торговцев, а в отделенных районах администраторы чувствовали себя настолько неуверенно, что предпочитали платить ”дань” вожакам сильных крестьянских отрядов20. Потеряв в значительной мере престиж традиционного конфуцианского правителя и так и не став лидером современного национального государства, Коджон поддерживал свою власть прежде всего вооруженной силой. Его политика не удовлетворяла нужды и интересы подавляющего большинства населения страны, но и не сделала новорожденную Корейскую Империю достаточно сильной для того, чтобы противостоять колонизаторским амбициям Японии. Политическая независимость страны поддерживалась лишь балансом внешних влияний, и прежде всего ролью сдерживавшей японские амбиции России. Режим Коджона был слишком отчужден от масс, слишком неподготовлен в военном и административном отношении для того, чтобы возглавить народное сопротивление в случае иностранной агрессии против Кореи.

Заключение.

В чем же была причина того, что вместо глубоких реформ, серьезной перестройки администрации на современный лад и широкого, планомерного поощрения ”ростков” капитализма Коджон, практически смирившись с полуколониальным статусом страны в экономической и финансовой сфере, занимался лишь укреплением репрессивных структур и созданием возможностей для обогащения своей клики? С одной стороны, нельзя не упомянуть объективных препятствий международного плана – система неравноправных договоров, незащищенность ”периферийного” корейского рынка от японской конкуренции, грабительская ”охота” империалистических держав за концессиями оставляли корейской экономике мало возможностей для развития. Важным фактором были и успехи Японии в деле идеологического подчинения себе значительных слоев корейской реформистской элиты. Так, влиятельные комментаторы из газет ”Хвансон синмун” и ”Чегук синмун”, воспринимавшие рассуждения японских идеологов ”паназиатизма” о якобы ”судьбоносной” роли Японии в деле ”защиты желтой расы от русских белых хищников” как истину чуть ли не в последней инстанции (примерно так же, как воспринималась схема ’’цивилизованный Китай – варварская Европа” ранее), выступали за союз с Японией и против попыток обуздать проникновение японского капитала на корейский рынок. Корея, таким образом, становилась ’’периферией” Японии также и в идеологическом отношении. Японская политическая мифология подчиняла себе растущее современное информационное пространство страны (реформаторские газеты и журналы в первую очередь).

Однако явно пассивная позиция Коджона и его окружения в вопросе о неравноправном положении Кореи в мире, его неумение использовать хотя бы имеющиеся ограниченные возможности для обеспечения экономической независимости страны, его готовность раздавать концессии и привилегии иностранным предпринимателям, допускать в Корее хождение японской валюты и брать кредиты у японских банков показывают также и на внутриполитические причины провала реформ. Коджон, его клика и поддерживавший ее узкий слой крупных землевладельцев- чиновников, экспортеров риса, бобов и минеральных ресурсов, сумели после 1876 г. ”встроиться” в региональную экономическую систему на правах ”периферийной элиты” – ущемленной по отношению к правящим классам ’’центра” (Японии), но зато с гарантированной возможностью обогащаться в процессе неравноправной торговли между ”центром” и ”периферией”. Коджон, несомненно, не желал утраты страной политической независимости, но явно предпочитал ”просто” собирать ”подношения” у желающих получить чиновный пост ( в основном это были крупные землевладельцы, вовлеченные в торговлю с японцами) и не ”рисковать” с неприбыльными на первых порах масштабными вложениями в развитие национальной промышленности – и именно такая политика и обрекала страну на колониальное закабаление. Большинство крупных землевладельцев, при условии сохранения за ними прав на земли, не возражали ни против неравноправных договоров, ни против японской экспансии. Наоборот, многие надеялись, что японцы смогут подавить крестьянский протест более эффективно, чем армия Коджона. В отсутствие четкой, разработанной системы коммерческого законодательства и государственной протекционистской политики, этот слой считал вложения в скупку земель более надежными, чем в текстильные или фарфоровые фабрики. Одним словом, корейская политическая и экономическая элита предпочла получать ”ренту” со своих земельных владений и административного капитала и не ”экспериментировать” чрезмерно в промышленности, социальной области или политике. Официальная националистическая риторика режима Коджона – введение ”имперских” флага, гимна, ”императорских” праздников и т.д. – вовсе не означала, что правящий класс Кореи этого периода действительно заботило национальное сплочение корейцев или подъем национальной экономики. Для того, чтобы национализм по-настоящему завладел бы сознанием хотя бы части корейской землевладельческой элиты, понадобился горький опыт колониального порабощения.

Ориентация Коджона и поддерживавших его чиновных кланов и предпринимателей- бюрократов на ’’стабильное” извлечение ’’административной ренты” и прибылей от торговли аграрными продуктами и ресурсами означала, что режим должен был подавлять сопротивление крестьян и городской бедноты, разорявшихся ростом цен на пищевые продукты, к которому приводил обогащавший придворную верхушку экспорт риса в Японию. С другой стороны, сплотившаяся вокруг Коджона олигархия была обеспокоена возможной угрозой своим привилегиям со стороны элитарных оппозиционных групп – скажем, политиков прояпонской и проамериканской ориентации, связанных с разогнанным ”Обществом Независимости”. Ответом на реальные и воображаемые вызовы ”снизу” и ”сверху” было спешное оформление государственного репрессивного аппарата, поглощавшее большую часть ресурсов казны. Однако расправы над плохо вооруженными крестьянами или же ’изменниками” из числа бывших активистов ”Общества Независимости”, продляя в краткосрочной перспективе безбедное существование правящей олигархии, подрывали в то же время в долгосрочной перспективе авторитет Коджона и его двора как среди простого народа,так и в образованных слоях. Символы национальной государственности, внедрявшиеся ”сверху” режимом Коджона – флаги, гимн, ордена и медали современного типа, редакционные статьи в практически подчиненной двору печати о важности ”преданности монарху” – не воспринимались населением серьезно, ибо исходили от ненавистной народу паразитической правящей группы. Показательно, что после превращения Кореи в японский протекторат в 1905 г. вооруженное сопротивление захватчикам со стороны отрядов ыйбён (’Армия Справедливости”) развернулось под традиционными конфуцианскими лозунгами, не имевшими ничего общего с официозным псевдонационализмом авторитарного режима Коджона. В целом, можно сказать, что проводившаяся бюрократической элитой в 1899-1904 гг. модернизация ”сверху” потерпела неудачу, так как косметические ”реформы” отражали лишь интересы узких олигархических слоев и ничего не сделали для разрешения основных противоречий в корейском обществе, ничего не давали ни крестьянству и городской бедноте, ни средним слоям. Диктатура, державшаяся на штыках дворцовой охраны и гвардии, оказалась абсолютно неспособна предотвратить оккупацию страны японскими силами в начале русско-японской войны (февраль 1904 г.), а затем и отказаться от навязанного японцами позорного ”договора” о превращении Кореи в японский протекторат (17 ноября 1905 г.). Целый ряд близких Коджону придворных, составлявших ”ядро” олигархии 1899-1904 гг. (Ли Гынтхэк, Ким Джонхан, Пак Чесун и др.), пошел по пути сотрудничества с колонизаторами ради сохранения своих земель и статуса. Национальное предательство со стороны новоявленных ’придворных националистов” – таков был бесславный итог авторитарной модернизации” 1899-1904 21 гг .

1 (Введение в изучение корейской истории). Сеул, 1987. С. 448-456.

2 (Ким Ёнсоп).(Исследованиепо землеустроительным мероприятиям эры правления Кванму: 1897-1907) // Асеа Ёнгу. 1968. Выпуск 11, N. 3, С. 79-210.

3 (ЧуДжино). (Позиция и меры властных и бюрократических сил по национальным вопросам в новой истории Кореи ) // Ёкса ва хёнсиль. 1989. N. 1. С. 33-50, 1898 (Лидеры и база поддержки “Общества независимости” в 1898 г.) // Ёкса ва хёнсиль. 1995. N. 15. С. 173-208, и ряд других работ.

4 (Кан Мангиль). (Историческоесознаниеэпохи разделения [Кореи на Север и Юг] ). Сеул, 1979, С. 118-141.

5 (Морияма Сигенори). (Исследования по корейско-японским отношениям в Новое время). Перевод с японского Ким Семин, Сеул, 1994, С. 110-111.

6 Malozemoff, Andrew. Russian Far Eastern Policy, 1881-1904, with Emphasis on the Causes of the Russo- Japanese War. Los Angeles. 1958. С. 142-170.

7 (Мин Ёнхван). й               (Посмертно составленное собрание сочинений Мин [Ёнхвана, награжденного посмертным титулом] Верный и Праведный). Сеул. 1969. С. 45-69. В Интернете: http://210.125.185.193/K/jsp/indexpo.htm

8 Sands, William Franklin. Undiplomatic Memories. Seoul. 1975. С. 201-223.

9 (Чон Чэджон). (Строительство железной дороги Сеул-Ыйджонбу и политика Японии по захвату контроля над корейскими железными дорогами, пересекающими полуостров с юга на север)// Хангук пансон тхонсин тэхак нонмунджип. 1984. N. 3.

10 Корейское правительство было вынуждено, в конце концов, уступить японскому давлению и признать свободу хождения японских банковских облигаций. См. объявление соответствующего содержания на второй странице газеты «Хвансон синмун», 14 февраля 1903 г. (репринт: Сеул. 1984. Т. 7. С. 380).

11 ИМА: (Генерал-губернаторство Тёсэн, Департамент железных дорог). ЦЦЦМА. (История железных дорог в Корее). Кэйдзё (Сеул). 1929. С. 665-671.

12 (Чон Пондок). (Провозглашение Основного Закона Корейской Империи и его главные идеи) // Попхакса ёнгу. 1974. N. 1. С. 1-20.

13 (Чо Чэгон). (Военная политика и управление военными учреждениями в период Корейской Империи) // Ёкса ва хёнсиль. 1996. N. 19. С. 100-134.

14  (Ли Юнсан). 1894-1910 (Финансовая система в 1894-1910 гг. и изменения в управлении ею). (Диссертация на соискание докторской степени, кафедра отечественной истории Сеульского Государственного Университета). Сеул. 1996. С. 159-193.

15 (Сон Инсу). (Исследования по истории современного образования в Корее). Сеул. 1981. С. 58-129.

16 (Ким Понхи). (Книжная культура в Корее в 1876-1910 гг.). Сеул, 1999. С. 95-302.

17 (Кан Мансэн). (Исследования по реформаторским идеям газеты Хвансон синмун) // Ханъним. 1987. N. 9. С. 63-127.

18 (Чхве Киён). АААААААААА (Исследование газет периода Корейской Империи). Сеул. 1991. С. 11-66.

19 (Со Ынён). (Основание частных компаний в период Корейской Империи и их характер). (Диссертация на соискание магистерской степени, магистратура Университета Кёнхи). Сеул. 1995. С. 69-71.

20 (Кан Чэон). (Исследования по новой истории Кореи). Сеул. 1982. С. 240-248.

21 (То Мёнхве). 1895-1904 (Строительство национального государства, основанного на императорской власти, в 1895-1904 гг., и его крах)// Ёкса ва хёнсиль. 2003. N. 50. С. 71-103.

Источник: РАУК – Тихонов В.М. Блеск и нищета умеренных реформ: корейская монархия в 1899–1904 гг.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »