Брутт Ким. “Канистра”. Рассказ

Брутт Ким - главный редактор "Корё синмун", Президент клуба "Ариран-1937", на Учредительном заседании клуба "Ариран-1937", Ташкент, 2008 г.

Брутт Ким – главный редактор “Корё синмун”, Президент клуба “Ариран-1937”, на Учредительном заседании клуба “Ариран-1937”, Ташкент, 2008 г.


1. КАК ВАСЯ СТАЛ “КАНИСТРОЙ”

В школе Вася не был кандидатом на золотую медаль. Он даже не был поклонником Закона о всеобщем среднем образовании. Но школу посещал исправно. Отчасти потому, что ее посещали все его погодки. Шататься в одиночку было скучно даже по Куйлюку. В одиночку кислыми казались даже сладкие гранаты, которыми в избытке снабжали его торговцы из Чуста и Кувы. И потом отец в свободное от полевых работ время вдруг замечал пытавшегося улизнуть под шумок мальца и не упускал случая прочитать ему утреннюю сказку “Ты почему не пошел в школу?”. Вася всегда с огорчением думал, почему овощеводческий сезон не длится круглый год.

Вася не то чтобы не любил эти байки, но считал их скучными и нудными. И потом сказки эти нередко сопровождались техническим средством обучения под названием Солдатский Ремень. Средство это осталось у отца от службы в армии и висело на стене гостиной вместо картины Решетникова “Опять двойка”. После такой сказки целую неделю на всем Куйлюке нельзя было найти школьника послушнее и прилежнее Васи.

Этим летом, как повелось с давних пор, родители уехали на Северный Кавказ, где занимались сезонным овощеводством. Приглядеть за Васей и его двумя сестренками на сей раз поручили бабушке, которую специально привезли из Гурлена.

Для Васи наступили вольготные деньки. Домой он приходил поздно, когда все уже спали. От бабушкиных ворчаний Вася презрительно отмахивался: мол, что ты, колхозница, понимаешь в столичных делах, что ты, старая, суешь свой дряхлый нос туда, куда не следует совать. Только когда бабушка грозилась обо всех его проделках настучать отцу, Вася удосуживался отвечать: “А что, уже гулять нельзя? Я же не курю, не пью, не дерусь. Я просто гуляю с друзьями”.

Кого-кого, а отца Вася побаивался. Рассказывая очередную байку, например, о вреде курения, хотя сам смолил аж по две пачки в день, он махал рукой так, будто в ней был не ремень, а кетмень. А кетменем он махал – будь здоров – за плечами лет пятнадцать практики на полях Голодностепья и Ставрополья.

После такой сказки Вася целый месяц ходил в образцово-показательных мальчиках.

В то лето он уже был в возрасте, когда продукция колхозных садов и соседских огородов уже не удовлетворяла его растущие физические и духовные потребности. Перемахивать через стену летнего кинотеатра даже на “Парижские тайны” Вася считал уже несолидным. А на сигареты, кино и прочие забавы нужны были деньги. Денег же родители ему не давали, мол, они ему ни к чему, да и слишком много всяких соблазнов и хлопот с ними.

Истинное дитя улицы, Вася едва ли не круглыми сутками слонялся по кривым улицам старого Куйлюка, обследовал едва ли не все его уголки, начиная от рисорушки и кончая заброшенным кладбищем. Но любимым его занятием были экскурсии по базару, где он часами наблюдал за людской сутолокой, изучая людские характеры и нравы. Может быть, в нем были заложены задатки писателя, будущего автора будущего романа о нравах Куйлюка. А, может, он смог бы стать философом, новым столпом неопозитивизма или психоанализа. Кто знает!.. Но Вася использовал результаты своих исследований в несколько иных целях, о чем будет рассказано чуточку позже.

Обедал Вася прямо на базаре. Благо, еды здесь было навалом, сколько хочешь и какой хочешь. Расплачивался он с торговцами щедро, никогда не требуя сдачи. Правда, деньги его были странные – невидимые, неосязаемые и даже без всякого вкуса. Торговцы не понимали этой щедрости, и непонятому, оскорбленному до глубины души Васе нередко приходилось рвать когти от этих невежд из Гиждувана и “Полярной звезды”.

Именно здесь, на базаре, Вася узнал о существовании тысяч возможностей добывать деньги. Но его привлекала лишь одна.

Как-то Вася увел у дядьки канистру и шланг, пошел на автостоянку и высмотрел только что припарковавшийся “Жигуленок”. Убедившись, что владелец машины скрылся внутри базара, он открыл крышку бензобака, всунул туда шланг и преспокойно перекачал горючее в свою канистру. А потом сбыл бензин владельцу другого авто. Разумеется, по ценам несколько ниже, чем в заправочных. Занятие это настолько пришлось ему по душе, что он даже решился бросить курить и перейти на насвай. В те годы среди молодых корейцев была мода не только на шейк и опрокидывание столов на чужих свадьбах, но и на насвай, который якобы отбивает охоту курить. Занятие-то огнеопасное, прикинул Вася, как бы ненароком не взлететь в воздух. У него уже был опыт “взрывника”. А саперы, как известно, ошибаются только раз.

Несколько лет назад, когда он был еще, как говорится, в сопливом возрасте, его любимой игрушкой был карбид. Где-нибудь на пустыре, чаще на заросшем лебедой кладбище, он рыл небольшую ямку, наполнял ее водой и бросал туда кусочек карбида. А поверх ямки устанавливал верх дном жестяную консервную банку. На дне банки предварительно пробивалась дырочка, через которую тоненькой струйкой выходила горючая смесь, образуемая карбидом при соприкосновении с водой. Эта смесь и поджигалась потом с помощью длинного шеста. В результате взрыва банка, к неописуемому восторгу Васи и его соратников, взлетала высоко вверх.

Однажды Васина самостоятельная лабораторная работа по химии взрывчатых веществ несколько затянулась. Смесь никак не хотела загораться – то ли ветерок был слишком сильным, то ли карбид попался некачественный. И Вася решил поджечь смесь без помощи шеста. Он только поднес горящую спичку к банке…

Что было дальше, он узнал от своего закадычного дружка Генки Мотороллера. Оказалось, Вася все же поджег смесь, и банка тут же взвилась вверх и ударилась в его левое надбровье. Была потеря сознания, море крови. А переполоху! Весь Куйлюк был взбудоражен этим происшествием. Как только Васина рана затянулась, отец устроил ему семинар на тему: “Сколько раз я тебе говорил!” – после которого Вася целую четверть исправно посещал все уроки и даже участвовал в сборе металлолома.

Вот почему Вася бросил курить, когда принялся опустошать автомобильные бензобаки. Он стал эдаким монополистом, бензиновым королем. Правда, нефтепромыслам Персидского залива он предпочитал Куйлюкскую автостоянку.

Кое-кто пытался влезть в “зону его влияния”, но у них не хватало артистизма и той гениальной куйлюкской изобретательности, граничащей с наглостью и повергавшей провинциалов в шок. Позже этот артистизм и изобретательность стали едва ли не символом, визитной карточкой Куйлюка. Эта недобрая слава на долгие годы подмочила репутацию добрых куйлюкцев среди корейцев бывшего Союза.

Как бы то ни было, но кличка “Канистра” прочно закрепилась за Васей. Бывало, застукивали его хозяева бензобаков, но Канистра, уже прошедший курс в театре-студии под названием “Куйлюк”, тут же изображал недоумение.

– Нет же, это машина моего дядьки, – уверенно отвечал он. – Он и сказал мне принести бензин для паяльной лампы. Кабана мы закололи, надо щетину пожечь.

– Ты что, парень, может, тебе техпаспорт показать? – возмущался Лох, приехавший, судя по номерному знаку, из Андижана, вероятно, за сушеной морской капустой или папоротником. А, может, за корейскими картами “хватху”, которые в те годы во всем бывшем Союзе производились только куйлюкскими умельцами.

– Не может быть! – убежденно отвечал Канистра. – Не может быть, чтобы я ошибся.

Для верности он осматривал номерной знак автомобиля и только потом сконфуженно чесал свой затылок, озирался по сторонам и, обнаружив машину такого же цвета и марки, радостно вскрикивал: “Да вот он где, дядькин “Жигуленок”!”. Лоху ничего не оставалось кроме как похлопать подростка по плечу, мол, ничего, с кем не бывает. Вероятно, он наслышался о куйлюкскихшалопаях, для которых ничего не стоит, например, проткнуть шину, если не так посмотришь на них. И Лох даже не требовал залить обратно те несколько литров бензина, которые Канистра успел выкачать. Канистра же, извинившись, как ни в чем ни бывало шел ко второй машине и проделывал ту же операцию.

Машина у дядьки действительно была, но этот зачуханный “Запорожец”, исколесивший едва ли не всю страну и перевезший в своем истерзанном чреве горы пленки, удобрений, лука и арбузов, давно уже был на заслуженном отдыхе и никак не мог стоять на куйлюкской автостоянке, поскольку отдыхал он в далеких Минеральных Водах. В санатории под названием Склад Металлолома.

Так что Канистра был при деньгах и, естественно, вокруг него вилась менее артистичная шантрапа. Даже девочки, которые прежде не обращали внимания на этого маленького уличного бродягу, стали вдруг приветливо улыбаться при встрече с ним, приглашать на танцы, вечеринки и прочие сборища.

Но эти улыбки никак не действовали на доморощенного Рокфеллера, поскольку его сердце давно уже было отдано Маринке с улицы Мунис.

2. любовь канистры

Канистра возвращался домой к полуночи. Его закадычный дружок Генка Мотороллер уехал на поле помогать родителям, и Канистра откровенно скучал. Ему уже до чертиков было надоело ошиваться вечерами в компании, сколоченной из осколков Великой Улицы, а ее цвет уже давно был при деле – кто-то подбирался к прелестям подружки в темном переулке веселого Куйлюка, кто-то гонял “секу”, а кто-то уже рубил сосны на берегах уральской реки Ивдель.

Обычно компания собиралась на автобусной остановке, что напротив базара. Усевшись на скамейке, точнее, на то, что осталось от нее, подростки курили, плевались, образуя перед собой целую лужу, хохотали по каждому поводу, поддевали редких прохожих. Когда надоедало плеваться и некого было задирать, они начинали бороться, гоняться друг за другом. Потом бесцельно бродили по ночным улицам, пугая обывателей своим громким ржаньем.

Иногда от скуки вспыхивали внутренние конфликты типа “Выйдем один на один?”. Третьи стороны твердо соблюдали нейтралитет, но следили за тем, чтобы воюющие державы не нарушали пункты неписаной конвенции Великой Улицы. Лишь в случае, когда у одной из держав вспыхивал “фонарь” под глазом или еще что-нибудь в этом роде, нейтралы вмешивались в конфликт и обсуждали условия перемирия. Погасив его, компания вновь продолжала ловить мух. Естественно, больше всех ловил мух победитель, а сторона, потерпевшая поражение, отправлялась в госпиталь под названием Родной Дом, где Главный Врач, в роли которого обычно выступала мама, прежде чем приступить к лечению, пичкал пострадавшего “Затрещиной”, “Веником по заду” и прочими микстурами.

Деятельной натуре Канистры такое времяпровождение, не дающее ничего ни карману ни сердцу, было не по душе, а в последнее время и вовсе опостылело. Может быть, поэтому он не стал вникать в изыскания Афоньки Не Бей Лежачего в области наглядной агитации, которые в общем-то были безобидными и плоскими, как сама его физиономия, но почему-то в этот вечер не улучшили настроение Канистры.

– Ты бы написал у себя на лбу «Огнеопасно», как на бензовозке, – сказал Не Бей Лежачего Канистре, – а то еще нечаянно закуришь возле тебя и взорвешься.

– А ты не кури, – посоветовал Канистра, – ты и без того на туберкулезника похож.

Диалог этот по инициативе Канистры, явно бывшего не в духе встревать в дискуссии по поводу вывесок, постепенно перерос в физические упражнения типа«Выйдем, что ли?».

С Афонькой Канистра прежде никогда не «махался», но очень скоро, после третьего или четвертого обмена ударами, Канистра был повержен на землю. Афоня не использовал благоприятный момент, чтобы поставить все точки над «i» в неписаной табели о рангах. Не Бей Лежачего свято соблюдал принцип, благодаря которому он и был удостоен этого воистину рыцарского прозвища. Зато Канистра тут же вскочил на ноги и отчаянно бросился на противника.

В это время из ворот базара выплыла тучная фигура участкового милиционера, совершавшего ночной обход курируемых им владений. Ничего такого, что могло бы нарушить покой компании, милиционер не мог предпринять, поскольку он был соседом Канистры, и на многие его шалости смотрел сквозь пальцы. Однако появление нежданного лица дало повод Канистре «отколоться» от этой порядком надоевшей компании. Причем откололся он, сохранив свое лицо, в прямом и переносном смысле, поскольку «махание» закончилось вничью. Хотя Канистре досталось по лбу, на котором Афонька все же оставил автограф, он остался доволен – главное, ни «фонарей», ни кровопусканий не было, и зубы все остались целы. А шишка на лбу скрыта волосами, так что он мог по любому плюнуть в глаза, если его в пресловутой табели о рангах его поставят ниже Афоньки Не Бей Лежачего.

Канистра довольно бодро шел по темной безлюдной улице. Стычка с Афонькой несколько расшевелила его и придала какой-то смысл сегодняшнему вечеру.

Вообще-то Канистра направлялся домой, но ноги каким-то образом привели его на улицу Мунис, к забору, сколоченному из горбыля. И сердце его забилось гулко и учащенно.

Марина была единственной дочерью Кан Сон До, который погиб еще молодым где-то под Андижаном.

Странные то были времена. Не имея ни гроша в кармане, люди поднимались с насиженных мест и безбоязненно уезжали куда-то вдаль, где якобы и заработки больше, и люди добрее. Кан Сон До уже на следующий день после свадьбы повез свою молодую жену в Ферганскую долину, на целинных землях которой после войны возникло несколько корейских колхозов. В дни запоя, в который ударился счастливый отец в честь годовщины своей дочери Марины, он по своей куйлюкской привычке устроил побоище, в котором участвовало десятка два молодых корейцев. Побоище это закончилось для него трагически. В свалке кто-то из местных хулиганов засадил ему в спину нож. Лезвие попало в легкие, и, пока потерпевшего везли в районную больницу, он истек кровью и умер по дороге.

Похоронив Кан Сон До, юная вдова, которая и толком-то не познала прелестей супружеской жизни, пробыв в невестках меньше двух лет, вернулась к родителям в Ташкент. Здесь она быстро выскочила замуж за перезревшего жениха, который настолько перезрел, что был неспособен зачать потомство, оттого Марина так и не познала счастья быть старшей сестрой, зато в полной мере пользовалась всеми преимуществами, вытекающими из положения единственного ребенка в семье, и росла она без всяких комплексов и забот.

К тому времени, когда Вася трансформировался в Канистру, на большеглазую, ладно скроенную, озорную Марину уже засматривались не только потенциальные женихи, но и обремененные семейными узами мужчины.

Она явно не предназначалась судьбой малорослому, смуглому Канистре. К тому же она была старше него года на три. Но Канистра, не обращавший внимания на капризы Судьбы, встал на тернистую тропу Любви, сулившую ему либо вечное блаженство, либо.., впрочем, об альтернативе Канистра не задумывался.

А случилось это прошлой осенью на сборе овощей в пригородном колхозе. Для Канистры, как и, впрочем, для всех школьников, овощи и прочие мероприятия, связанные с освобождением от занятий, были как праздник.

Вдоволь наевшись сочных сладких помидоров с лепешкой, которую Канистра позаимствовал у старика-узбека, заправлявшего кухней на полевом стане бригады, он улегся на траве в тени тутовника, что рос на берегу арыка, и незаметно заснул.

И снился ему синий-синий океан, над которым он то парил, словно чайка, то белоснежной яхтой плыл по синей глади. И было ему так безмятежно, так радостно. Вдруг небо затянулось темными тучами, засверкала молния и полил дождь. Канистра камнем спикировал вниз и оказался в забурлившем океане и, хотя он был прекрасным пловцом, стал захлебываться.

Тут Канистра проснулся. Открыв глаза, он увидел перед собой хохочущую Марину.

«Ах ты, такой-сякой, ах ты, салажонок, – приговаривала она, поливая его водой из эмалированной кружки, – мы тут вкалываем, не разгибая спины, обливаемся потом, как последние «сто восьмые», а он развалился тут в тенечке, понимаешь, как какой-нибудь бригадир луководческой бригады».

Насчет вкалывания и пота Марина, конечно, загнула. Канистра сам видел, как еще до обеда к ней приехал из города мотоциклист на «Яве» цвета спелой вишни и, несмотря на протесты учителя физкультуры, которому поручили приглядеть за старшеклассниками на их овощеводческой практике, укатил ее неизвестно куда.

Возмущению Канистры не было предела, что выразилось в потоке звуковых волн, фальцетом исходивших из самых глубин его души. Он наградил Марину коротким хлестким эпитетом, суть которого сводилась к тому, что Марина – четвероногая самка из семейства псовых, достигшая воспроизводящего возраста. Другой эпитет, не менее лаконичный и сочный, обозначал особу отнюдь не тяжелого поведения.

Тут пришел черед возмутиться Марине. В ее словарном запасе таких эпитетов оказалось гораздо больше – как никак она училась в выпускном классе. К тому же она подавала их в столь красочной форме, что Канистра раскрыл рот, и он почувствовал, что уши его вянут, будто скошенная трава под полуденным южным солнцем. Напоследок Марина наградила его презрительным взглядом и, повернувшись, поплыла прочь с гордо поднятой головой.

Канистру охватило странное чувство. Марина уничтожила его, втоптала в грязь его мальчишеское самолюбие, низвергла на самое дно самого глубокого позора, но почему-то, к своему немалому удивлению, он не испытывал ни стыда, ни ярости, ни даже желания бросить Марине вслед хоть какую-нибудь реплику, которая хоть как-то скрасила бы его унижение.

Так к нему пришла любовь.

Итак, сердце Канистры билось гулко и учащенно. Он приткнулся к щелке горбыльного забора. А вдруг она еще не спит, сидит на айване и любуется ночными звездами. Канистра не очень стремился остаться с ней тет-а-тет, вспоминая овощную историю. «Еще успеется, – убеждал он себя, – впереди целая жизнь». И он довольствовался тем, что наблюдал за ней издалека. Ему нравились ее длинные пушистые косы, хотя по большому счету он не одобрял этот атрибут девичьей красы, поскольку всегда найдутся пошляки, которые могут использовать его в качестве средства давления при выяснении отношений, а именно с этого начинаются брачные игры у двуногих представителей земной фауны, известных в науке под названием HomoSapiens. А ямочки на щеках Марины и вовсе сводили Канистру с ума.

Вряд ли Марина подозревала о своем необычном поклоннике – для нее он был «салажонком», вечно путавшимся в школе под ногами, а потом, по окончании школы, она, вероятно, и вовсе забыла о его существовании. Но это ничуть не волновало Канистру – для него главным было, как он относится к Марине, а не как она относится к нему.

Он приходил в восторг при одном виде Марины, и восторг этот был куда более умопомрачительным, чем восторги, испытанные им на карбидном полигоне или автостоянке. Что из того, что она его не замечает, что он даже не осмеливается подойти к ней и заговорить о погоде и ценах на бензин. Он должен чуточку подрасти, подкачаться, подзаработать на туфли «Цебо» со скрипом. А там уже… Канистра не загадывал, что будет впереди, но рисовалось ему что-то радостное, большое и светлое.

Обычно Канистре хватало воздуха, которым дышала Марина, а тут, завидев слабый свет в ее окне, ему неудержимо захотелось взглянуть на свою спящую царицу. Отпирать калиточный засов Канистра не стал – он просто перемахнул через забор, что не составляло для него особого труда, поскольку имел немалый опыт в этом деле. Такие упражнения он проделывал каждую ночь при возвращении домой, поскольку гурленская бабушка, как истинная провинциалка, напуганная рассказами о куйлюкских бандитах, запирала калитку на большущий амбарный замок.

Мать Марины с отчимом были на поле, а дворняжку, которую они завели для охраны дома и дочки на выданье и которая больше тявкала по всякому поводу, чем выполняла свои охранные функции, еще прошлой осенью увел Генка Мотороллер. Канистра точно знал, что Мотороллер не питал особой привязанности к четвероногим друзьям человека, и у него не было задатков дрессировщика, да и охранять у него дома было нечего, поскольку все ценные вещи были перевезены в кооперативную квартиру, купленную в центре города. А для чего он увел эту помесь бектемирскойшавки с куйлюкским фокстерьером, для Канистры оставалось большой загадкой. Тем не менее Канистра был благодарен своему приятелю, потому что этот шавктерьер своим визжанием мог бы разрушить все его планы относительно бесплатного кино «Спящая красавица».

Крадучись, озираясь по сторонам, совсем как на экскурсии в дендропарк под названием «Соседский сад», Канистра приблизился к окну. С замиранием сердца он прильнул к запыленному, покрытому паутиной стеклу и тут же отпрянул. Будто сторож дендропарка ткнул ему в морду двустволку 16-го калибра.

Оглушенный Канистра решил было, что ошибся домом, и он огляделся вокруг. Нет, ошибки не могло быть. Вон деревянный айван, а вон – синий дамский велосипед, на котором царица его грез время от времени делала выезды по своим владениям.

Канистра вновь прильнул к окну. Он, как и все его погодки, обожал фильмы, афиши которых сопровождались призывными надписями «Вход детям до 16 лет запрещается». Хотя ему еще зимой исполнилось как раз 16, билетерша кинотеатра на такие фильмы его не пускала, поскольку на вид он выглядел гораздо старше ее пятилетнего сынишки, но не настолько, чтобы мог смотреть на этот экранный разврат, и Канистре ничего не оставалось, кроме как перемахивать по старой памяти через высоченную стену летнего кинотеатра.

Ему представился случай посмотреть бесплатный сеанс именно такого фильма. Заглавную роль в этом фильме исполняла та, которую он ставил выше Любови Орловой, Софи Лорен и прочих звезд Мосфилливуда.

Исполняла свою роль она довольно непринужденно, будто всю жизнь провела на сценических площадках. С распущенными косами, в ситцевом халате, распахнутые полы которого открыли перед взором изумленного Канистры белые крутые бедра, она сидела у изголовья мужчины, поджав под себя ноги, и теребила его волосы. Мужчина, а в нем Канистра узнал Кешу с соседней улицы по прозвищу Фонарный Столб, что соответствовало его внешности и роду занятий. Кеша не претендовал на премию Оскара “За лучшую роль второго плана”, но вполне удачно вписывался в интерьер кадра. Это был высоченный парень, столь же жизнерадостный, как и его партнерша по фильму. Работал он электромонтером, а по совместительству, судя по всему, артистом киностудии «Марина из улицы Мунис». Он возлежал на тюфяке, словно сатир, и снисходительно позволял Марине теребить свои волосы.

Канистре, испытывавшему самые различные чувства, было не до кинематографических тонкостей. Было потрясение, изумление, смятение, разочарование, ярость и еще какое-то доселе неведомое чувство, от которого пробежала дрожь по всему телу и заныло в паху. И это последнее постепенно вытеснило все другие. Будто член жюри Каннского фестиваля, он застыл в нетерпеливом ожидании следующих кадров.

Продолжение фильма не заставило себя ждать. Актер второго плана без всякой прелюдии грубо дернул главную героиню за халат, отчего последний распахнулся и Канистра увидел то, что детям до 16 лет запрещается видеть. Его разум помутнел, и он чуть было не свалился от этой чудовищной кощунства. Как это можно – так запросто и так грубо хватать эту небесную фею?! Но фея, как это ни странно, не вскочила возмущенно и не влепила пощечину своему обидчику, не стала торопливо застегивать пуговицы на халате. Более того, она как-то странно захихикала и опрокинулась навзничь, увлекая за собой Кешу…

Канистра тихо прикрыл калитку и, размышляя об особенностях бесплатных ночных киносеансов, не спеша двинулся по этой злополучной улице Мунис. Тайна, открывшаяся ему, взволновала его до глубины души. Но постепенно потрясение прошло. Грезы и восторг любви сменились холодной яростью.

Увиденный фильм вызвал из его памяти ген, заложенный Матерью природой миллиард лет назад, когда Амеб-1 вызвал на смертный бой Амеба-2, совратившего Туфельку, на которую Амеб-1 первым положил свой единственный глазо-ухо-горло-нос. Канистра ясно представил картину события, происходящего в кипящих водах первобытного сероводородного океана, и постепенно в оскорбленном сознании Канистры стал вызревать секретный стратегический план под кодовым названием “Месть Амебу-2”.

3. МЕСТЬ КАНИСТРЫ

Приступая к военным действиям, Канистра тщательно провел рекогносцировку места будущей битвы. И пришел к неутешительному выводу: даже при общей мобилизации всех своих ресурсов его фронтальный штурм обречен на неудачу. Противник обладал подавляющим преимуществом в живой силе и технике.

Троянскую войну, как известно, спровоцировал легкомысленный Парис, похитивший не менее легкомысленную супругу царя Менелая Елену. Война Канистры против Фонарного Столба была вызвана примерно теми же мотивами. Но, поскольку Канистра не был ни царем, ни даже богоравным Ахиллом, он избрал тактику китайских партизан, применявшуюся во время знаменитого Северного похода. Она предусматривала глубокие рейды по тылам противника и нанесение ударов по его складам, коммуникациям и прочим системам жизнеобеспечения, а также иные мелкие пакости в духе Одиссея, того самого, чье хитроумие в общем-то и привело великую Трою к гибели. А по хитроумию куйлюкский народный мститель мог дать сто очков вперед гениальному пакостнику и изобретателю Троянского коня.

Куйлюкскому Че Геваре не надо было изобретать нового Троянского иноходца, поскольку таковой уже имелся в наличии в виде мотоцикла «Ява» цвета спелой вишни. Именно на нем Амеб-2 проторил путь к сердцу прекрасной Туфельки.

Канистра начал с того, что под покровом глубокой ночи в час икс десантировался близ уже известного горбыльного забора, проник в тыл противника и, выйдя на оперативный простор, тем самым осуществил первую стадию операции «Месть Амебу-2». Мотоцикл стоял у калитки – в те времена вероятность угона транспортных средств была практически нулевой, поскольку, во-первых, люди хорошо знали друг друга и кто чем дышит, и, во-вторых, таких транспортных средств было мало, и угонщика мог вычислить самый что ни на есть последний практикант из средней школы милиции. Канистра, поглядывая по сторонам, приблизился к мотоциклу, пригнулся к колесам и торопливо, с бешено бьющимся сердцем совершил акт вандализма: выкрутил золотники с обоих колес мотоцикла. Так была осуществлена вторая, завершающая стадия операции «Месть Амебу-2».

После своей первой в жизни диверсии в качестве народного мстителя Канистра почувствовал облегчение, к нему вернулось хладнокровие. Закинув золотники в огород, он, тем не менее, преспокойно, даже равнодушно досмотрел кусочек уже известного сериала. Фонарный Столб, ни о чем не подозревая, все так же посредственно играл свою роль в очередной серии бесконечной мыльной оперы «Марина из улицы Мунис».

Ничего нового в сюжет фильма герои не привнесли. Марина все также извивалась змеей, охала и ахала, видать, не очень сладко было выдерживать на себе такую тушу. И Фонарный Столб все также пыжился, пыхтел, потел и что-то выкрикивал. Потом внезапно оханья и пыхтения прекратились, они оторвались друг от друга. Их усталые потные лица ничего не выражали, кроме тупости. Разве что Фонарный Столб чуточку погодя вышел во двор по «малому делу», чем несколько напугал Канистру. Но туалет находился по другую сторону двора, и для новоявленного диверсанта все обошлось благополучно.

Успешно завершив свой первый Мунисский поход, Канистра хотел было направиться домой, но вдруг чувство неудовлетворенности охватило его. Только кадр «Фонарный Столб у мотоцикла со спущенными шинами» мог в какой-то степени утешить его израненную душу. В качестве наблюдательного пункта Канистра избрал «живую изгородь», разросшуюся у соседского дома, что напротив горбыльного забора. Он забрался в ее густую листву, тщательно замаскировался и, обсуждая с самим собой детали второго похода, стал дожидаться финальных кадров кинофильма.

Ждать пришлось довольно долго. Затекли ноги, в животе урчало от голода, мошкара донимала. Хотелось спать. Канистра делал присядку, протирал глаза, но ничего не смог поделать с незваным, нежеланным гостем по имени Морфей. Вспомнив способ борьбы со сном, использованный Иваном-царевичем на охоте за Жар-птицей, Канистра хотел было сделать ножичком надрез на пальце и посыпать солью, но соли нигде поблизости не наблюдалось, так что пришлось ему незаметно для себя заснуть.

Проснулся он от громогласного рева, раздавшегося из-за горбыльного забора. Рев этот, обильно сдабриваемый сочным корейским матом и угрозами в адрес неизвестного ублюдка, которому Фонарный Столб обещал вырвать ноги и повесить на забор, напоминал рев раненного тигра, которому прищемили капканом лапу. И впрямь – мотоцикл заменял Фонарному Столбу ноги. Пешим Канистра увидел его лишь в спальне Марины. И рев этот сладостной музыкой отозвался в сердце куйлюкского Вершигоры.

Дождавшись, когда Раненный Тигр утихомирился, смирился с тем, что придется добираться домой на своих двоих, что он и сделал вскоре, Канистра, насвистывая мелодию «Гром победы, раздавайся», ну, может быть, не совсем эту мелодию, но что-то такое, какого требовала окрыленная триумфом душа, отправился на место постоянной дислокации.

Недолго пришлось ему насвистывать эту мелодию. Уже на следующий день Фонарный Столб как ни в чем ни бывало выписывал крутые виражи вокруг улицы Мунис. Видать, золотников у него куры не клюют. А самое обидное было то, что позади, тесно прижавшись к нему, сидела Марина. Ее распущенные волосы развевались на ветру, будто в насмешку Канистре.

Обескураженный куйлюкский анархо-синдикалист после недолгих размышлений решил провести всеобщую мобилизацию. Он даже забросил свои бензиновые и прочие дела, благодаря которым он обрел свой нынешний имидж и титул. И вскоре он нанес противнику более ощутимый удар, удар, можно сказать, ниже пояса.

Канистра подстерег Кешу в жаркий полдень на берегу Чирчика, где он вместе с Мариной охлаждал свой любовный пыл холодной речной водой. Мотоцикл, на который купальщики развесили свою одежду, был припаркован на видном месте, и Канистре стоило немалых трудов, чтобы по-пластунски подползти к нему. Раскаленная знойным июльским солнцем галька обжигала ему руки, ноги, живот, в кровь изодрала локти и колени, но Канистра, в чьем сердце пылал великий огонь мщения, стиснув зубы, вывернул гаечным ключом свечу зажигания и проткнул шилом колеса мотоцикла. Потом, прихватив с собой туфлю «Цебо» (вторую он снисходительно оставил прочешски настроенному Фонарному Столбу), стремительно пополз назад, в укрытие.

На сей раз Канистра не стал тянуть кота за хвост. Как только он оказался вне поля видимости купальщиков, он тут же вскочил на ноги и помчался прочь, подальше от греха.

Потом было еще несколько рейдов по тылам противника, которые оказались настолько эффективными, что с лица жертвы исчезла беззаботность и улыбка. Взгляд Фонарного Столба стал задумчивым, чего прежде никогда не наблюдалось на его жизнерадостной физиономии. В нем появилась какая-то издерганность, движения стали неуверенными, да и ростом он, кажется, стал ниже. Он изучающе, подолгу вглядывался в лица людей, желая запеленговатьсвоего невидимого преследователя.

Тем не менее, к великой досаде Канистры, бесплатные киносеансы на улице Мунис не прекращались. Таким образом, его партизанская тактика, хотя и несколько изменила соотношение сил, но конечного результата не принесла. И все же сеансы бесплатного кино стали проводиться гораздо реже, и куйлюкскому партизану пришлось довольно долго дожидаться момента нанесения противнику решающего удара.

Фонарный Столб, который прежде без присмотра оставлял свою «Яву» в любой точке Куйлюка, на этот раз загнал ее в Маринин сарай. Нелегко было проникнуть туда, но Канистра, как и подобает диверсанту, был вооружен до зубов. Используя кусачки, как Архимедов рычаг, он перевернул мир под названием Амбарный Замок, а, точнее, попросту вырвал его с корнем. В полной темноте он нащупал мотоцикл и приступил к диверсионному обряду.

У него не было прибора ночного видения, но, как и большинство подростков его поколения, он неплохо разбирался в технике, а потому ему не составляло большого труда превратить это чудо технического искусства в груду искореженного металла. Теми же кусачками Канистра перерезал всю электропроводку, приводные тросы от газа и муфты, хотя с этими тросами ему пришлось немало помучаться, шилом проткнул колеса, причем в нескольких местах, снял фару, выворотил плоскогубцами карбюратор, крылья и номерной знак, выкрутил свечу зажигания и насыпал в цилиндр песка…

Это невинное дитя научно-технического прогресса было виновато лишь тем, что год назад Марине от нечего делать вздумалось облить водой спящего Канистру. Невинная шутка обернулась для мотоцикла жестокими пытками, перенятыми новоявленным луддитом у палачей Торквемады. Канистра на какое-то мгновенье пришел в ужас от деяний своих рук… Но в его памяти выплыла ямочка на щеке Марины, и холодная вода разума тут же потушила затлевшуюся было искру сострадания к этой жалкой куче металлолома.

Напоследок Канистра открыл краник от бензобака. У него чесались руки поджечь эту огнеопасную жидкость, но у него не хватило духа, поскольку огонь его мести мог навредить царице его грёз. Несмотря ни на что, даже на киносеансы с участием Фонарного Столба, Марина оставалась для Канистры неприкасаемой персоной.

4. ПЛОДЫ МЕСТИ

На улице Мунис, у дома, что с горбыльным забором, появился участковый инспектор, тот самый, который приходился Канистре соседом. И появился не один, а в сопровождении других милиционеров. Куйлюкскаяшпана совершенно не боялась его. Самое большее, что мог сделать этот большой и совсем незлобивый узбек, так это пойти к родителям нашкодившего мальца, посетовать на нынешнюю молодежь, пожурить мальца, мол, веди себя, как подобает сыну таких хороших и уважаемых людей, как его родители.

Однако на этот раз он был хмур и зол.

– А ну, расходись! – строго прикрикнул он на людей, столпившихся у дома. – У людей беда, а они глазеют, будто на концерт какой!

Давно на этой улице не было подобного происшествия, потому у горбыльного забора столпилось столько народа. Канистра, услышав о пожаре у Марины, был в шоке. В голове его лихорадочно проносились самые ужасные мысли. Он тут же помчался к дому с горбыльным забором. Завидев милиционеров, прохаживавшихся у забора, Канистра замедлил шаги и постарался придать своему лицу спокойное выражение, хотя душа его рвалась туда, за горбыльный забор, к Марине, может, что-то ужасное приключилось с ней, может, лежит она, обгоревшая, бездыханная.

К счастью, он увидел Афоню Не Бей Лежащего, который, по всей видимости, удовлетворил свое любопытство, и, пнув ногой камешек, лежавший на асфальте, отделился от толпы.

– Афонька, здорово! – Канистра окликнул своего недавнего «спарринг-партнера».

– А-а, Канистра! – откликнулся Афоня. – Здорово!.. Случаем не ты подпалил? – улыбнувшись, он кивнул головой в сторону горбыльного забора. – Ты же у нас огнеопасный.

Конечно, Афоня сказал наугад, к тому же он явно шутил, но в груди Канистры ёкнуло от недоброго предчувствия.

– Подпалил? Кого? Кто подпалил? – с деланным изумлением спросил он.

– Ты что, только проснулся? Тут такое творится! Видишь, менты подвалили к Маринке. У нее же ночью пожар был!

– Пожар? – стараясь не выдавать своего нетерпения и тревоги, переспросил Канистра. – Как пожар? Какой пожар?

– Такой пожар был! – Афонька, Канистра знал, любил при каждом удобном случае «заливать», то есть преувеличивать, но сейчас Канистра верил ему на все сто. – Ночью пожарная машина приезжала, было столько крика, шума.

Канистре не терпелось узнать, что с Мариной, с Кешей, но из боязни выдать себя, не стал торопить Афоню. Впрочем, того и не надо было торопить.

– Говорят, в сарае был взрыв, – Афонькавзахлеб рассказывал о событиях прошедшей ночи. – Оказывается, там была Кешина «Ява». Он вошел туда, а там как бабахнет. Чуть не убило его! Говорят, еще повезло ему, что успел выскочить из сарая в момент взрыв, но руки у него обгорели, обгорели все брови, ресницы. В общем, отвезли его в больницу, но утром он уже прискакал сюда. Сейчас менты допрашивает его.

– А Маринка что? – не утерпел-таки Канистра.

– А что может случиться с ней? Она даже не плачет, наоборот, хихикает с ментами, будто ничего не случилось. Вот шалава! Занимается любовью, как кошка, а страдают другие. Кешину «Яву» жалко, она же новенькая была. Кеша же ее на отцовский «Урал» обменял. На ней он запросто двести км выжимал.

Канистру всегда коробили эпитеты, которые его приятели награждали Марину, но на этот раз Афонькины измышления ничуть не тронули его. Главное, она жива и здорова.

– Да ладно заливать! – презрительно усмехнулся он, почувствовав облегчение в душе. – Тоже скажешь, двести км!

– Гадом буду! – поклялся Афонька.

Канистре вдруг почудилось, что кто-то пристально вглядывается ему в затылок. Он физически ощущал этот взгляд, который буравил ему затылок, словно огненной струей автогена, прожигал его. Канистра хотел повернуться, чтобы увидеть этот странный взгляд, который нежданно-негаданно заронил смятение в душу Канистры. Но шею будто сковало гипсом – она почему-то отказывалась слушаться его. Канистра попытался оторваться бегством от этого взгляда. Но ноги, будто парализованные, не подчинялись ему.

Ценой невероятных усилий Канистре удалось обернуться назад…

Канистра спал обычно во дворе на топчане, под марлевым пологом, который защищал от беспощадных чирчикских комаров. Марина сидела у его затылка, приткнув ноги под себя.

– Лежи тихо! – прошептала она, приложив указательный палец к своим губам.

Канистра, как ошпаренный, соскочил с постели, потом инстинктивно схватил простыню и прикрыл ею свое тело.

– Надо же, какой стеснительный! – хохотнула Марина.

– Ты чего? Что ты тут делаешь? – протирая заспанные глаза, спросил Канистра.

– Говорят же тебе, тихо! Людей разбудишь!.. Поговорить надо.

– Нашла время! – возмущенно сказал Канистра. – Не даешь человеку выспаться.

– А ты даешь мне спокойно спать? – в свою очередь возмутилась Марина.

– О чем ты? При чем тут я и твой сон?

– Сам знаешь при чем.

– Ничего я не знаю! – грубо ответил Канистра, но, увидев ее глаза, тут же онемел.

– Знаешь, – уверенно повторила Марина.

Канистра отвернулся от нее и присел на постель.

– Не знаю, – почему-то не очень убедительно ответил он. – Я хочу спать.

– Успеешь выспаться, – безапелляционно заявила Марина. – Я знаю, что это ты поджег наш сарай.

– Ты что, спятила? – вскричал Канистра. – На черта сдался мне ваш сарай, чтобы поджигать его?! Очень мне нужно!

– Может, ты и не поджег, – согласилась Марина, – но я уверена, ты раскурочил Кешину «Яву», из-за чего оттуда бензин вытек. Кеша вошел туда и, наверное, зажег спичку, чтобы закурить.

– Раскурочил, раскурочил! – зло передразнил Канистра. – А кто докажет, что это я раскурочил?

– Я докажу, – спокойно ответила Марина.

Ее умный пронзительный взгляд прожег Канистру до самого сердца, и он отвел свои глаза.

– Не докажешь, – неуверенно ответил он.

Марина усмехнулась, мол, вот ты и признался в поджоге.

– Я с самого начала знала, что это ты охотишься на Кешину «Яву», – сказала она.

– Если знала, почему молчала?

– Сама не знаю, – неожиданно призналась Марина, – не думала, что дело до пожара дойдет.

– Я не поджигал! – упрямо сказал Канистра.

– Ладно, это уже дело прошлое. Поджигал не поджигал, сейчас это не имеет никакого значения. Я и в милиции сказала, что никто не виноват, мол, мы сами виноваты. Но я с самого начала знала, что это ты нападаешь на Кешину «Яву». Я же не дура, я видела, как ты следил за мной, как ты смотрел на меня. Только делала вид, будто не замечаю.

– Я следил за тобой? – возмутился Канистра. – Очень нужно, что, у меня других дел нет?

– Следил, следил! – засмеялась Марина. – А что тут плохого? Если парень смотрит на девушку, значит она не уродка. Всем девушкам нравятся взгляды парней.

Сердце Канистры затрепетало, признание Марины заронило в его душу искру надежды.

Но на вспыхнувшую было искру надежды Марина сама тут же вылила ушат холодной воды.

– Но одно дело просто смотреть и совсем другое – вредить. Ты так навредил Кеше, что он с ума сходит. Убью, говорит, если поймаю. А ведь рано или поздно он все равно поймает тебя. Убить не убьет, но может сильно побить – он же вон какой здоровяк…

– А я такой маленький, да?.. Пусть попробует! – взъерепенился Канистра. – Посмотрим кто кого!

– Не хватало еще, чтобы вы подрались!.. Вася, ты уже не маленький, ты должен понимать. Кеша мой законный жених. Осенью будет свадьба.

При упоминании этого ненавистного имени Канистра тут же взорвался:

– Ну и женитесь сколько хотите! Зачем ты мне это говоришь?

У Канистры за последние недели накопилось столько ярости, что ее надо было на кого-нибудь вылись, и он хотел обматерить Марину, послать ее куда-нибудь, например, к чертовой матери, а, может, и подальше. Но острое и неудержимое чувство обиды и горечи сдавило ему грудь, к горлу подкатил комок, и из его глаз предательски покатились слезы. Уткнувшись лицом в подушку, Канистра судорожно зарыдал.

– Ты чего, Вася? – растерянно проговорила Марина, не ожидавшая такого исхода.

Марина погладила Канистру по голове, но он, не поднимая головы, оттолкнул ее руку.

– Вася, ты слишком молод для меня, – Марина пыталась утешить его, – ты симпатичный парень, умный, ты еще найдешь себе девушку.

– Не нужно мне никакой девушки! Понимаешь, никто мне больше не нужен! Уходи! Убирайся!

– Хорошо, я уйду, – все так же мягко ответила Марина. – Но я прошу тебя, не вреди больше Кеше.

– Очень мне нужно! – ответил Канистра

Приподняв полог, Марина опустила ноги на землю, чтобы уйти. Канистра все еще лежал, уткнувшись в подушку. Он так и не повернул к ней лицо. И Марина, немного поколебавшись, снова взобралась на топчан, обняла Канистру и поцеловала его в щеку.

– Вася, ты еще найдешь себе девушку, гораздо лучше и красивее меня, – прошептала она, после чего спрыгнула с топчала и направилась к выходу.

Объятия Марины были такими сладостными, что у Канистры захватило дух, и ему захотелось, чтобы эти руки и эти губы касались его вечно. Но он уже знал, что этого больше никогда не будет, и он подавил в себе желание позвать Марину, чтобы рассказать ей о своих чувствах, о своих мучениях, о своей любви.

Широкие полы голубого в белый горошек платья затрепетали на свежем предутреннем ветру и стремительно скрылись за калиткой. Вместе с Мариной ушла последняя надежда. И первая, так и несостоявшаяся любовь куйлюкского Рокфеллера.

Так закончилось детство Васи Канистры. Впереди его ждала целая жизнь. Но это уже другая история.

Источник: Альманах “Ариран-1937”, Ташкент 2008 г.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »