Брутт Ким. “Нефертити из Нарьян-Мара”. Рассказ

Собкоры ташкентского корпункта (слева направо) Брутт Ким, Виктор Ан, Вячеслав Ли, Владимир Ли и Владимир Ким. 2013 г.

Брутт Ким (слева) с друзьями-коллегами по Ташкентскому корпункту “Ленин кичи” Виктором Аном, Вячеславом Ли, Владимиром Ли и Владимиром Кимом. 2013 г.

 

Я не жлоб. И даже не готтентот. Я скорее буддист. Во всяком случае у меня раскосые глаза, и родом я из Бектемира.

Помнится, в пору далекого детства соседский мальчишка с нераскосыми глазами дразнил меня в рифму своим щенячьим дискантом: «Карис, у тебя в одном интересном месте торттапоприс». То есть у меня в заднице четыре папиросы. Я, конечно, покуривал, подбирая «бычки» за отцом и укрывшись где-нибудь под кукурузой в огороде. Но Нурали, по своему обыкновению, несколько гипертрофировал мои невинные шалости.

Ну, мог я стащить одну, от силы две сигареты, и то когда предок был навеселе. А чтобы четыре – упаси, бог!.. И без того отец по утрам, закуривая прямо в постели, подозрительно косился в мою сторону: мол, вечером в пачке сигарет было побольше, а сейчас она явно похудела, и я нутром чувствую, что к этому ты, «кясякки», то есть сучий сын, имеешь самое непосредственное отношение, мол, конечно, не пойманный не вор, но не дай бог засечь тебя на месте преступления!..

Я, понятно, делал невинные глаза, мол, все сверстники давно уже катаются на веломоторах, а у меня даже зачуханного велика нет…

– Какой-такой велик? – вскрикивала мать, которая, безусловно, умела слышать через стену. Иначе каким образом она, готовя завтрак на кухне, под шумное шипение лука, жарившегося в раскаленном хлопковом масле, смогла услышать мой тонкий голосок?!

– Не вздумайте покупать велосипед, тем более с мотором! – предупреждала мать отца. – И так у нас денег нет. К тому же на первом же повороте он попадет под машину… Разве не помните, как в прошлом году среди бела дня соседский мальчишка с веломотором угодил прямо под машину? Хорошо хоть, насмерть не разбился, но остался калекой на всю жизнь.

Если бы на кухне не подгорал лук, и мать привела бы еще один подобный довод, отец, точно, тут же вскочил бы с постели и помчался в магазин, чтобы купить мне веломотор. Но из кухни доносился запах паленого лука, и мать мчалась на кухню, а вставший было отец снова улегся в постель и как бы случайно бросал на меня свой взгляд, мол, а ты кто такой и что тебе здесь нужно. Я быстро хватал свою куртку и через мгновение оказывался по пути в школу.

Но вернемся к моему диалогу с обладателем шенячьего дисканта.

– Зато у тебя на том же интересном месте прыщ, а сестра твоя на базаре семечками торгует, – отвечал я ему.

Нурали делал вид, будто прыщ его уже зажил, а сестра его давно не на базаре, она еще в прошлом году вышла замуж за андижанского узбека и живет в Бозском районе, и награждал меня другими обидными эпитетами. Я, понятно, тоже не оставался в долгу.

Почему я вспомнил о Нурали? Да потому, что он имеет самое непосредственное отношение к этой истории.

С Нурали мы были, как сказал бы поэт, «вода и пламень». Я любил ходить босиком даже в 40-градусную жару, а он даже в лютый холод ходил в одних галошах и без носков, и наши отношения в ту пору строились, как сказали бы сегодня, на бартере.

И предметами нашего бартера были ценности нашей духовной культуры: пестрая смесь русско-узбекско-корейского устного творчества, изучение которого почему-то не включали в программу филфака ТашГУ. А ведь среди этого суррогата порой вспыхивали истинные шедевры типа «Чтоб твою голову ишак пнул!». Трудно сказать, откуда Нурали с его нулевыми познаниями в области языкознания почерпнул этот шедевр, но он мне запомнился на всю жизнь, и впоследствии я нередко употреблял его против своих недругов.

А когда истощался запас слов, мы начинали швыряться засохшими комками глины, булыжником, обломками кирпича и прочими подручными снарядами. Иногда мы настолько ожесточались, что не хватало и этих образцов материальной культуры эпохи Бектемирского неолита, и тогда мы вступали в прямой контакт.

Я не был драчуном, но в том возрасте и в те времена не подраться – означало согласиться на самое обидное прозвище, которым награждала безжалостная молва, – «киз бола», то есть «девчонка». А поскольку у меня какой-никакой, а стручок все же имелся, мне приходилось влезать во всякие, как сказали бы сегодня, разборки. Так что отрочество мое было освещено «фонарями». «Фонарями», от которых было темно в глазах.

Нурали, не имевший опыта уличных разборок, получил от меня пару уроков «бектемирского кикбоксинга», после которых он предпочел вернуться к прежнему, нематериальному бартеру. Но где-то лет в тринадцать-четырнадцать Нурали так вытянулся, что стал на полголовы выше меня, а потом, я слышал, он записался в секцию бокса… Ну и стал, гаденыш, злоупотреблять всеми приобретенными преимуществами и припоминать мне прежние обиды.

И надо же было такому случиться, что после школы мы поступили в один и тот же техникум. В техникуме, а точнее, на хлопковых полях Голодностепья, где студенты в течение двух месяцев из девяти отведенных на учебный год проходили практические занятия по истории на тему: «Как собирали хлопок в доисторические времена без использования хлопкоуборочной техники», – антагонизм наш едва не получил продолжение. Правда, все закончилось миром, и мы даже стали приятелями. Но это уже другая история.

После техникума Нурали направили работать в монтажное управление, а меня – в лабораторию «Гипроводстройканализации». Через несколько лет я понял, что запах полыни, смешанный с запахами лука и ассигнаций, гораздо приятнее ароматов консистенции, которую я брал на лабораторный анализ в канализационных колодцах.

Дело было в захудалой гостинице Нарьян- Мара…

Да, именно туда, к черту на кулички и на закуску белым медведям, забросила меня моя кобондяшная судьба…

Я гонялся за варанами в Кызылкумах, вдыхал сивушный туман российских болот, стирал носки на Черном море, но увидеть воочию тундру, где растут карликовые березы и бегают северные олени, даже не мечтал.

Лука в тот сезон уродилось столько, сколько песка в Каракумах и снега на Северном полюсе. Казалось, наконец, я поймал удачу за хвост и за гриву, наконец наступил мой звездный час.

В прежние годы на моем поле лук почему-то всегда получался самый мелкий и самый малоурожайный во всей бригаде. Однажды мне стало до того муторно и обидно, что я даже решился на самый малодушный и позорный шаг: бросить сезонное овощеводство и вернуться в «Гипроводстройканализацию»…

Ну, и переполох поднялся среди родственников и друзей! Они тут же гурьбой примчались ко мне домой, хотя обычно навещали меня не очень охотно, поскольку, когда к родственным и дружеским чувствам примешивается тлетворный запах чистогана, любой родственник хуже гаишника.

– Слышали, будто ты не собираешься в этом году на кобон? – спросили они.

– Да вот решил вернуться на производство, – ответил я. – Помотался, поколесил по белу свету – пора и честь знать. Жена моя без меня тут замучилась, и детишки подросли – требуют отцовского присмотра. Да и нет у меня призвания к сельскому хозяйству.

По поводу жены я слукавил, поскольку именно она благословила меня на овощеводческий подвиг: мол, посмотри на подружку мою Милу – не работает, а не знает ни забот ни печали, живет у Руслана, как у господа за пазухой, а ведь в отличие от тебя Руслан имеет высшее образование, закончил университет с красным дипломом, и, не выпендриваясь, уже который год ездит на кобон, зарабатывает кучу денег, сделал евроремонт в квартире, купил новую машину, Милку одевает, как куклу, а я – посмотри, на кого похожа стала за годы жизни с тобой, посмотри, как я одеваюсь, словом, если не отправишься на кобон, я сама займу у той же Милки денег и сама стану луководом, сама буду копаться в земле…

Жена моя настолько поверила своим бредовым проектам, что из глаз ее выступили слезы – от жалости к себе, видать, представила, как она, такая возвышенная и такая хрупкая, согнувшись в три погибели, своими белыми наманикюренными ручонками щиплет сорняк.

Я достаточно скептически отнесся к ее заявлению и ее слезам, но в каком положении оказался я, когда она однажды действительно заняла у Милки достаточно крупную сумму и уговорила Руслана взять меня в его бригаду!

Я не испытывал особой тяги к аграрному сектору экономики. Наверное, это у меня от родителей. Они, хоть и провели всю жизнь на поле, постоянно твердили мне: если хочешь стать человеком, учись, сынок, иначе, подобно нам, будешь всю жизнь ишачить на поле, как червяк, копаться в земле. И я свято следовал родительским заветам. Но после такого благословения супруги мне ничего не оставалось кроме как вырвать инициативу из ее рук и вернуть себе звание главы семейства.

Так произошло перерождение техника городских канализационных сетей в кобондяшника, то есть сезонного овощевода-арендатора.

Первый год, ко всеобщему удивлению, был для меня весьма удачным. И я даже вынужден был зимой выучиться на водителя, поскольку жена моя тут же обзавелась машиной «Жигули» и чуть ли не каждый день повадилась в гости то к одним родственникам, то к другим знакомым, которых прежде я видел лишь раз в пятилетку, да и то на мероприятиях.

Впрочем, я лично ничуть не удивился своему успеху. Я, конечно, не ХванМанГым и даже не Люба Ли, но орудовать тяпкой и отгонять от поля местных сорванцов, глаза которых при виде наливавшихся соком арбузов начинали гореть пиратским огнем, для меня не составляло особого труда. К тому же очень помог Руслан, который никогда не испытывал ко мне особой симпатии, но в тот год опекал меня, будто самого близкого человека. Наверное, потому, что жена моя с детских лет дружила с его женой Милкой.

Второй и третий годы были не так удачны, но я, как говорится, оставался при своих. Да и семья моя, можно сказать, не ходила в обносках. Правда, Руслан почему-то несколько охладел к моей персоне. Если в первый год он самолично контролировал состояние посевов на моем поле, самолично пригнал мне Камазы и даже на реализацию прикрепил ко мне своего человека, то в последующем он полностью предоставил меня самому себе. Видать, решил, что он выполнил свой долг перед самой близкой подругой своей жены.

Я не горевал. Через некоторое время я сошелся с другим бригадиром и без всякого сожаления покинул бригаду Руслана.

Сожаление пришло чуть позже, когда после первого пролета пришлось влезать в долги. И, как говорится, пошло-поехало. Но что интересно: когда занимаешь на бутылку водки, долг этот постоянно свербит твой мозг, мол, надо скорей вернуть, скорей рассчитаться. А когда берешь в долг баксов эдак несколько тысяч, в первое время тоже маешься, тебя мучают угрызения совести, живешь, как на иголках. Потом вдруг привыкаешь, а уж после чувствуешь себя если не королем, то по крайней мере эдаким виконтом, который настолько влез в долги, что уже не он лебезит перед Ротшильдом, а Ротшильд всячески обхаживает его, как бы он невзначай не простудился, не упал, не вывихнул мизинец ноги.

– Как же ты собираешься вернуть нам долги? – спросили родственники и друзья, которые вдруг стали испытывать болезненно острый интерес к моей особе и моей будущности. – Или ты вовсе не хочешь возвращать их?

– Работать буду, может быть, даже на двух работах, а то и на трех, – ответил я.

От такой перспективы комок подкатил к горлу, и слезы чуть было не хлынули ручьем из моих глаз. Но кредиторы не оценили мой порыв и мою жертвенность.

– Значит, будешь зарплату откладывать? – желчно засмеялись они. – И сколько лет понадобится на это? Сто? Двести?.. Ты что надумал, скотина? Отмазаться от долгов? Мы что тебе, благотворительный фонд Сороса?.. Вот что, дорогой ты наш, ненаглядный подонок, хочется нам увидеть свои денежки в этой, а не в будущей жизни, так что и думать забудь о производстве.

Чертыхаясь и проклиная день, когда они совершили непоправимую ошибку, решив инвестировать энную сумму своих кровных денег на реализацию проекта, разработанного для меня моей женой, инвесторы мои скинулись мне на семена и пленку и буквально выпихнули меня из теплой кудури. Я тоже проклинал этот день, день, когда из-за своего самомнения решил, что орудовать тяпкой на луковых грядках гораздо легче и выгодней, чем брать пробы воды из колодцев вертикального дренажа…

Слава богу, все это позади. Глядя на золотистые горы лука, я упрекнул себя за проявленное малодушие, с нежностью и теплотой вспоминал родственников и друзей, которые, как оказалось, не по злобе своей, а любя и желая мне добра, пнули меня под зад, и я кубарем покатился в предгорья Чаткала.

Я загрузил нанятый «Камаз» сельхозпродукцией, выращенной собственными руками, вооружился необходимыми документами и выехал в Казахстан. Надежда в виде трехсот затаренных до отказа каратальским луком мешков окрыляла меня. Я испытывал жгучую радость. И эта радость бурлила, как кипящая вода в переполненном чайнике, рвалась наружу. Всю дорогу я напевал и насвистывал всякие мелодии, пока однажды водитель не остановил машину.

– Поезжай дальше один! – зло выкрикнул он, захлопнув дверцу кабины.

На мое недоумение он со злостью, смачно сплюнул насвай и саркастически покачал головой, мол, какой же ты тупой.

– Мне тоже иногда хочется петь, понимаешь? Но я же не пою!.. А знаешь почему? Да потому, что голос у меня скрипучий, как у дверцы колхозного туалета, а об оба моих уха гималайский гризли вытирал ноги, как об половую тряпку.

Ульмас был типичный дальнобойщик – пузо на штурвале, заросшая щетиной морда цвета жженого кирпича, черные от мазута волосатые руки и коричневые от насвая зубы. Насвай был для Ульмаса как валидол для сердечника, как биостимулятор для спортсмена, а, поскольку организм шофера-дальнобойщика требовал постоянного стимулирования, рот его всегда был набит этим самым дерьмовым на свете табаком, из-за чего он мог за целый день не проронить ни слова. И его тирада по поводу моих музыкальных способностей оказалась для него столь длинной и утомительной, что он сел прямо на обочину дороги, прислонившись спиной к колесу «Камаз»а, и тут же закинул под язык увесистую порцию насвая.

Мне следовало обидеться. Я, конечно, не Фарух Закиров и даже не Георгий Сон, и я не ждал, что водитель мой с криками «браво!» забросает меня цветами. Но ведь раньше никто ни разу не упрекнул меня в том, что я неправильно взял ноту «ля мажор». На поле, после ужина, который состоял из макаронов по-флотски и батареи «Солнцедара», душа моя начинала петь. Сценой была времянка «маги», а слушателями – «бичи», которых мои вокальные дивертисменты так вдохновляли на труд, что они стремительно соскакивали с мест и мчались на луковые грядки, хотя уже надвигалась ночь. А ведь обычно по утрам приходилось выгонять их на поле пинками под зад.

Но, как ни пыжился, я не смог выдавить из себя обиду – даже такая оценка моей музыкальности ничуть не мешала мне и дальше радоваться жизни. Правда, пел и свистел я уже только про себя.

Но вот мы приехали в пункт назначения, и мне стало не до пения и художественного свиста.

Заезжаем, значит, мы в городок и – прямо на базар. Ну, думаю, сейчас разгрузимся, и начну «снимать сливки» – я ведь первым в бригаде, даже раньше бригадира, выехал на реализацию. Цену поставлю такую, что обыватели заахают и заохают. Но брать-то все равно придется! А куда денешься? Лук – это антисептическое средство, сплошные витамины, это, наконец, просто вкусно. Ни одного блюда без него не приготовишь. Обчищу обывательские карманы и – скорее назад, домой.

Я уже представил такую картинку. Картинку, которая, как девушка, ласкала мое самолюбие, как кудури в зимнюю стужу, согревала мою душу, и я весь отдался ее рисованию.

Захожу я, значит, к Тимке-банкиру – таково полное имя моего генерального кредитора – и говорю:

– Прости, старик, я опять в прогаре.

Лицо Тимки багровеет, наливается кровью.

– Слушай, ты, неудачник, – кричит он мне, брызжа слюной, – мне наплевать, в прогаре ты или нет! Я же сказал тебе весной, что в последний раз даю отсрочку! Сказал?

Я тяжко вздыхаю и киваю головой в знак согласия, а про себя думаю: «Ну, гад, посмотрим, как ты запоешь через минуту»…

– Все! Баста! – жестко говорит Тимка. – Продавай хату, обстановку, машину, самого себя продай в конце концов, хотя я лично не купил бы тебя, даже если бы дали миллион в придачу, но чтобы через неделю – бабки на стол!

Глаза его гневно сверкают, голос звенит самурайской молибденовой сталью.

Я выдерживаю паузу и не спеша, небрежно вынимаю из внутреннего кармана шикарного, из тонкой кожи плаща увесистые, еще не распакованные пачки хрустящих дензнаков и швыряю их ему в морду: мол, на, тебе, падла, а еще другом детства называется! Наплевать ему, видите ли, что друг детства будет ютиться по квартирам…

Тимка тут же замолкает, лицо его становится пунцовым и потерянным, от стыда он готов провалиться сквозь землю. Взгляд его смягчается, вместо самурайской стали в голосе – елейный, жалкий лепет оправдания. Я презрительно качаю головой, мол, как же ты мог опуститься так низко. Но я, конечно же, прощаю его, хлопаю по плечу: ничего, мол, малыш, с нем не бывает – и так же небрежно, насвистывая марш «Прощание славянки», направляюсь к выходу.

– Афоня! – наконец приходит в себя ошеломленный, пристыженный, униженный Тимка. – Ну ты, брат, молоток! Я всегда знал, что ты настоящий мужчина: сказал – сделал!.. Старик, надо бы обмыть встречу, давно мы с тобой не отдыхали. – Потом после небольшой паузы добавил: – я угощаю!

Я отказываюсь, говорю, мол, надо бы детям новый видик справить, жену в «Заравшан» сводить, но в конце концов уступаю слезным и настойчивым просьбам Тимки и позволяю угостить себя экзотическими блюдами, которыми славен наш Бектемир. Кто знает, может, в будущем вновь понадобятся кредиты…

Но тут мои творческие изыскания были прерваны, и я, как подбитая птица, спикировал с высот воображения и шлепнулся мордой в смрадную лужу действительности.

– По-моему, мы опоздали, – услышал я голос Ульмаса, донесшийся сквозь ароматы, вызванные из небытия нейронами мозга, чтобы подразнить мою порядком изголодавшуюся плоть. – Гляди, сколько твоих узкоглазых земляков понаехало!

Я с трудом подавил нытье в желудке – до того реальным представился мне уютный кабинетик в Бектемире, низенький столик, накрытый белоснежной скатертью, а на нем – чашечки с дымящимися ребрышками и белоснежной рисовой кашей «паб», разные соления и приправы, ну и, конечно же, запотевшая бутылка «Кристалла»…

Из триумфатора я превратился в заурядного, насквозь провонявшего луком кобондяшника. Перед воротами рынка я увидел целую колонну Камазов, груженных каратальским луком. А из кабин выглядывали до боли знакомые рожи. Эти загорелые, обветренные, обросшие редкой щетиной рожи уставились на меня, будто я залезаю в их дом через окно. В их глазах было написано: на, тебе, подонок, червонец, но чтобы глаза наши тебя больше не видели. Я как ни в чем ни бывало обхожу машины: мол, если бы вы предложили мне раз в сто тысяч больше, я, может, еще и подумал, тем более, что ваши морды для меня то же, что и прыщи на задней, мягкой части тела пролетариата.

Откровенно говоря, думать было нечего. Многочасовый марш-бросок по другим лукопотребительским пунктам навел меня на единственную мысль: надо как можно быстрее рвать отсюда, чтобы опередить конкурентов в других городах. Ульмас тоже проникся этой мыслью, и мотор Камаза запел, как все четыре двигателя Боинга-747.

Но вот я сунулся в другой город, третий – повсюду те же до тошноты знакомые рожи. До того отвратными показались мне эти физиономии с раскосыми глазами, что я решил попытать счастья на Урале. Ульмас не артачился. Ему-то что – спидометр работает исправно, получше всяких «счетчиков», и насвая у него чуть ли не полкабины. Но и на Урале та же самая картина. Казалось, эти гнусные поедателибектемирских «хот-догов» заполонили весь мир. Тут поневоле станешь расистом и вступишь в партию зеленых.

Делать было нечего, и мы, набрав прозапас тушенки, сгущенки и прочих консервов, рванули на север. Нам предстоял путь в край, воспетый примерно в таком духе: «Семьсот километров тайга, налево-направо лишь звери, машины не ходят туда, бредут, спотыкаясь, олени».

Это поразительно живописное наблюдение безымянного барда напомнил мне водитель, когда ехать уже было некуда – дорога оборвалась и дальше начинались те самые «700 км». Я уже было затосковал. Стал в уме перебирать возможные варианты наиболее правдоподобных аргументов, которые мне предстояло представить Тимке, дабы он в очередной раз отсрочил выплату платежей по кредиту. «Мучняк» уже не пройдет. Как назло, в этом году не было ни мучной росы, ни даже сорняков. Заморозков тоже. Может, сказать, что рэкетиры обобрали до нитки?.. Нет, это тоже уже было – года два назад.

Дело обстояло так. Как-то повез я арбузы в Питер… Надо же было быть таким Труфальдино, чтобы поехать туда только ради того, чтобы посмотреть на белые ночи, хотя я мог по приемлемой цене сбыть арбузы где-нибудь в Казани или Рязани, где у меня уже были знакомые директора рынков. Нет же, услышал от людей, мол, в Питере цены значительно выше средних, к тому же, по рассказам Руслана, там сказочные белые ночи. И я решил своими глазами увидеть сказку…

Сказка закончилась, еще не начавшись. Едва мой Камаз пересек границу Ленинградской области, как меня тормозит гаишник. Документы у меня были в полном ажуре, к тому же внутри паспорта имелся пропуск в виде красноватого банковского билета с портретом вождя мирового пролетариата. Так что мы с водителем со спокойной душой подошли к гаишнику.

– Здорово! – бодро приветствовал я его. – Как здоровье?

Гаишник, не отвечая на приветствие, хмуро пролистал наши документы.

– Ты, что ли, хозяин груза? – буркнул он мне, кивая на рефрижератор, и, не дожидаясь ответа, отослал водителя Камаза, мол, ты свободен.

Когда водитель сел в кабину, гаишник, возвращая мне паспорт, сказал сквозь зубы:

– Ты думаешь, я нищий, да?

Настроение у него было, по всему видать, отнюдь не майорское, а скорее младшесержантское. Его помятое, небритое лицо ничего не выражало, кроме тоски и жажды. То ли жена ночью не пустила к себе в постель, то ли не опохмелился после вчерашней попойки, а, может быть, и то и другое. Но я не стал уточнять причину – я не Фрейд и уж тем более не Мать Тереза. Я просто кобондяшник, которому хочется посмотреть на белые ночи. И я вытащил из рефрижератора увесистый арбуз.

Взгляд гаишника несколько смягчился. Еще бы! Одного банковского билета вполне хватило бы на похмелье. А тут ко всему этому у него появился зеленый в темную полоску пузатый ключик, который, безусловно, откроет нежные объятия его капризной подруги жизни.

Гаишник вернул мне паспорт и снисходительно позволил мне положить арбуз в люльку его мотоцикла. Желто-синий «Урал» тут же взревел и пулей сорвался с места, укатив своего хозяина, верно, в ближайший гастроном.

На прощание он напутствовал:

– Машину никому не останавливай, а если гаишники тормознут, сошлись на лейтенанта Сергеева. Меня на этой трассе знают самые последние собаки.

Напутствие Сергеева запоздало. Еще не затих рокот исчезнувшего за поворотом мотоцикла, как из-за опушки леса, будто из-за засады, выкатилась 24-я «Волга» и медленно направилась в нашу сторону. Мы тут же заскочили в кабину Камаза, но водитель не успел даже повернуть ключ зажигания, как «Волга» уткнулась носом в нашу машину, а из нее быстро выскочили три добрых молодца. Монтировки и железные прутья, которые тускло поблескивали в их руках, придавали им поразительное сходство с героями известной картины Васнецова, которые вышли в дозор, верно, «замочить» Соловья-разбойника.

«Мочить» Соловья они не стали, но завели такой разговор.

– Там, в Питере, одни бандюги и шарлатаны, и тебе без охраны не обойтись… На прошлой неделе подъехал похожий на тебя овощевод… Может, это твой брат? Нет?.. Но о-очень похож был на тебя. Мы по доброте своей предложили ему услуги, а он говорит, мол, я сам с усам, как-нибудь обойдусь… Ну, мы не стали его уговаривать. Как говорится, дело хозяйское. А через некоторое время узнаем, что какие-то нехорошие парни проткнули шилом все его арбузы…

Я подумал, действительно, зачем мне встречаться с такими нехорошими парнями, которые станут протыкать мои арбузы? Не лучше ли иметь в охранниках богатырей с монтировками и железными прутьями?

Они сказали: двадцать процентов с продажи. Это был грабеж среди бела дня. Но тот, который с монтировкой, покачивая головой, повторял: «До чего же ты похож на того овощевода! Ну, прямо, как близнец!»…

Да, хорошие были времена! Но теперь такими сказками Тимку не прошибешь. Теперь богатырей с монтировками нет. На их место пришли уважаемые люди с приятными голосами и манерами. Они говорят так правильно и так мягко, что сам сломя голову бежишь к ним и говоришь, мол, я привез арбузы…

Выход в конце концов нашелся, но пришлось расстаться с таким уютным, ставшим таким родным мне Камазом. Лук перегрузили на баржу, Ульмас, хоть и неодобрительно покачал головой, буркнул что-то вроде того, что дело хозяйское, пожелал мне доброго пути и закинул под язык свой вонючий насвай. И я поплыл на север, на встречу с белыми ночами и белыми медведями.

В пути особых приключений не было. Поварихе баржи я отвалил мешок лука, чем снискал заслуженное уважение команды и ее капитана. В благодарность капитан посоветовал плыть в Нарьян-Мар, куда и держала путь баржа: мол, там твои оставшиеся двести шестьдесят девять мешков лука оторвут с руками и ногами. Почему 269, а не 299? Да потому что в пути попадались больные, главным образом, в синих форменных фуражках с красивыми кокардами на сине-желтых мотоциклах. Они выглядели такими болезненными, что грех было оставлять их без витаминов. Ну и капитану баржи в уплату за транспортировку пришлось оставить энное количество мешков.

До Нарьян-Мара нехорошие любители свежей сырой рыбы, аккуратно нарезанной на небольшие ломтики и густо сдобренной уксусом, соевым соусом, луком, чесноком, перцем красным и черным, протертыми зернами кунжута и кинзы и прочими пряностями, слава богу, еще не добрались. А потому в горторге меня встретили с открытыми объятиями, так что капитан баржи честно отработал одиннадцать мешков лука, снабдив меня достоверной информацией.

Лук у меня приняли по приличной цене – во всяком случае все мои издержки, и материальные и моральные, были возмещены. Директор торга даже просил приезжать чаще, привозить сюда не только лук, но и чеснок, капусту, дыни, словом, все, что не растет на Крайнем Севере. А там в самый разгар лета я ничего не увидел, кроме бурой полыни и карликовой березы.

Вдоволь налюбовавшись северными пейзажами с окна гостиницы, я спустился вниз в буфет. Заказал бутылку коньяка, кило жареной оленины, ломтик соленого огурца позопозопрошлогоднего посола и приступил к трапезе. Мысленно поздравил себя с удачей, пожелал поскорее вернуться домой. Конечно, перед Тимкой триумфатором не пройдешься, но заткнуть на время его паяло с золотыми фиксами было вполне возможно.

Я только набрал в легкие воздуха, поднес стакан ко рту, как кто-то сзади хлопает меня по спине.

– Апхона, санми сан?

То есть «Афоня, ты ли это?».

Этот отрывистый, словно лай волкодава, баритон, выросший из щенячьего дисканта, я узнал бы, даже если бы мне заткнули уши двойным слоем тампона «О-би». А поскольку таких тампонов тогда еще не было, я от неожиданности поперхнулся и долго приходил в себя.

Нурали до смерти был надоел мне еще со времен «карис – поприс», а потом и в техникуме задолбал меня уговорами повезти на период летних каникул виноград в Рязань. Причем его главным аргументом была отнюдь не возможность продать по спекулятивной цене дары юга страдающим от авитаминоза жителям рязанщины. «Там такие девочки!» – закатывал он глаза и жестом иллюстрировал рязанские девичьи формы, которые были, судя по его жесту, необъятны, как сама Россия. Словом, он доставал меня так, что хотелось затолкать его туда, откуда вылез.

И вот надо же – наткнулся на него на самом краю света, будто наш мир не мир, а сплошной Бектемир.

Нурали выглядел типичным пресуспевающим экспедитором: кожаный пиджак, красный в белую крапинку галстук, дермантиновый «дипломат», тонкие усы…

Он по своему обыкновению стал тискать меня в своих объятиях, хлопать по спине, расспрашивать о моем самочувствии, о моих делах, о здоровье мамы, папы, жены, детей, словом, всех моих родственников, ближних и дальних.

Терпеть не могу этих телячьих нежностей. Но почему-то обарбузившаяся, заросшая лебедой и повиликой, отравленная мучнистой росой душа моя дрогнула. Наверное, не только потому, что в нарьянмарском гостиничном буфете на фоне угрюмых, заросших бородами геологов, бывших зэков и прочих искателей северной романтики Нурали не выглядел столь уж импозантно.

Как выяснилось, Нурали тоже недолго ишачил на стройке. Через пару лет устроился по знакомству в горторг экспедитором. Объездил за эти годы всю страну вдоль и поперек, съездил даже в Болгарию и Югославию. Доставал для одних генераторы переменного тока, для других – молдавский «Белый аист», для третьих – дубильный экстракт.

В Нарьян-Мар он привез партию тропических плодов и выручил, по его словам, вполне приличную сумму. Сверхприбыль он намеревался вложить в самоеразорительное предприятие.

– Слушай, тут живет одна вдовушка, моя хорошая знакомая. Я познакомился с ней в Риге. А у нее подружка – не женщина, а Нефертити…

Короче говоря, он звал меня на блуд.

Подружку своей знакомой Нурали расписал так, что разбудил во мне уснувшие было инстинкты, и я вспомнил, что я не только овощевод-сезонник, у которого вместо мозга – головка двухлетнего овощного растения семейства лилейных.

Набрали, значит, мы целую батарею разных напитков, какие только можно было раздобыть в местном гастрономе, марокканских апельсинов (Нурали предусмотрительно оставил для себя ящик плодов, видать, в качестве ключиков к сердцам вдовушек и гостиничных администраторов) и в час икс явились пред очи северных красавиц.

Подружка оказалась далеко не такой, какой расписал Нурали. И даже совсем не такой. Впрочем, я никогда не доверял художественному вкусу своего приятеля. Я подозревал, что за годы своего экспедиторстваНурали наловчился выдавать каршинскийнасвай за бразильский кофе, а насосы «Андижанец» – за британский фрегат класса «Шеффилд». Так что я был готов ко всему.

И все же, переступив порог дома, я ощутил шок, потрясение и еще что-то в этом роде. Будто на мою бедную голову обрушился сильнейший удар пудового кулака Шварценеггера, и я оказался в состоянии глубокого нокаута.

В общем-то я никогда не комплексовал по поводу своей комплекции. В конце концов Наполеон тоже был далеко не гигантом. Но когда подружка встала с дивана, чтобы поприветствовать гостей с юга, я никак не мог пробудить в себе Наполеона. Впрочем, перед такой Нефертити любой фараон, будь он триждыРамзес II, чувствовал бы себя пигмеем.

– Апхона, мой лучший друг, – представил меня Нурали.

К счастью, нарьянмарскаяНефертити не была недоступной, с острыми камнями горной вершиной, для достижения которой надо было быть по меньшей мере альпинистом. Гора сама приблизилась ко мне и смущенно, что не очень вязалось с ее габаритами, протянула мне свою руку.

– Люся.

Я не.. Как бы это не фольклорно выразиться?.. В общем, я не тот, который транжирит при первом же удобном случае и на кого попало свой, заложенный в гены Матерью Природой потенциал ПРЧ – продолжения рода человеческого.

Но я и не алкаш.

Я кобондяшник. Это нечто среднее между загнанным мулом и чугунным радиатором. Моя энергия ПРЧ сублимировалась в мучнистую росу и растворилась меж луковых грядок в степях Приазовья и предгорьях Чаткала.

Ближе к весне у меня начинается зуд. Город с его холеными улицами вызывает у меня аллергию, а городская квартира кажется тесной собачьей конурой. Могучий, неотвратимый зов вытягивает меня из теплой кудури* и я сломя голову, забыв о семье, о родине, мчусь на этот зов.

Но это не зов чернобровой пери из сказок Шахерезады. Под звездным украинским небом, на берегу седого Днепра я тискал в своих объятиях не белолицую крутобедрую хохлушку, а грязный мешок вонючего лука. И я не скажу, что в этот момент мои чувства и помыслы были менее чисты и возвышенны, чем в мгновения первой брачной ночи.

Но вернемся в тот августовский вечер, когда нарьянмарскаяНефертити протянула мне руку в знак знакомства. С языка моего вот-вот должна была соскочить фраза, дескать, рад познакомиться и тому подобное. Ну, а как же! Мы, хоть и бектемирские, тоже приобщаемся к светской жизни и знаем кой-какие тонкости богемного этикета. Однако Нурали за годы своего экспедиторства подзабыл об этих тонкостях. Хотя как можно забыть то, чего никогда не знал?

– Дорогой, зачем эти церемонии, – хохотнул он и подтолкнул меня прямо в объятия Нефертити.

Подтолкнул так, что не успел я пожать Люсину руку, как лицо мое утонуло меж ее огромных грудей.

Если вы подумали, что мне было приятно ощутить податливую теплоту женской груди, то вы будете не очень далеки от истины. Но как истинный джентльмен-кобондяшник, я мучительно раздумывал, убрать мне свое лицо и возобновить церемонию знакомства или продолжать тыкаться носом промеж бархатных холмов Эльдорадо. В любом деле нужен навык, а холмы эти мало чем напоминали луковые грядки. Там я как рыба в воде. Будь чемпионат мира по дерганию лука, я бы, точно, был в числе призеров. А тут я ощущал себя гамбузией, выброшенной на берег.

«Чтоб твою голову ишак пнул!» – обругал я про себя своего приятеля его коронной фразой.

Но тут мне на помощь пришла хозяйка дома, назвавшаяся Наташей.

– Нурик, – упрекнула она моего приятеля, – зачем смущаешь парня?

– Нурик? – вырвалось у меня, и я, наконец, хотя это далось не без труда, смог оторвать свое лицо от Люсиной груди. – Кто Нурик?

Люся с Наташей переглянулись и вопросительно посмотрели на Нурали.

– Нурали меня зовут, Нурали! – быстро ответил мой приятель. Но, взглянув на меня, он понял, что опоздал, и лицо его стало пунцовым.

– Нурик!.. А что, звучит красиво, – съехидничал я, мстя ему за незнание этикета. – Обязательно расскажу об этом нашим общим друзьям… Нурик! Нурик!

– Вот и делай людям доброе дело! – обиженно ответил Нурали. – Я его, понимаешь, из дерьмовой гостиницы вытащил, с такими девушками познакомил, а он!..

В пору, когда мы с Нурали обменивались не очень любезными любезностями, на нашей улице жила бездомная дворняга. Случай, конечно, был исключительный. Чтобы по нашим улицам бродил деликатес, и без всякого призора!.. Дворняга эта была тихой и пугливой, никому не позволяла приласкать себя. Впрочем, на то были весьма веские основания. Глядя на вожделенные взгляды, с которыми эти двуногие твари оглядывали ее, она ничуть не обольщалась по поводу их намерений.

Как это ни было странно, но единственным человеком, к кому дворняга питала нечто наподобие привязанности, был Нурали, почему и мальчишки наградили ее кличкой «Нурик». Вероятно, дворняга увидела, что у Нурали глаза не раскосые, и эти нераскосые глаза не глядели на нее как на чашку супа о четырех ногах. Как только Нурали появлялся на улице, она приближалась к нему, правда, не настолько, чтобы можно было достать ее рукой, и сопровождала его всю дорогу. Нурали всячески отбрыкивался от нее, как попало обзывал ее, швырял в нее камни. Но дворняга стоически выдерживала гнев своего кумира и продолжала ходить за ним.

В конце концов она закончила свой путь так же, как заканчивали в нашем поселке большинство четвероногих друзей человека. Кто-то из поселковых все же смог усыпить ее бдительность… Нурали не очень горевал по этому поводу, зато при очередных наших перепалках он использовал сей факт как еще одно доказательство того, из какого ублюдочного и варварского племени я происхожу.

Вот где была зарыта собака обиды Нурали.

Я еще не чувствовал себя Наполеоном, но шок прошел, а когда началось застолье, в особенности после первых тостов, я уже ощущал себя чуть ли Матросовым, готовым закрыть своей впалой грудью могучую грудь нарьянмарскойНефертити. Этиловая жидкость, рассасываясь по моим жилам, смывала с них кобондяшные вирусы и вместе с количеством адреналина повышала мою значимость в моих собственных глазах. Люся казалась уже не эдакой Джомолунгмой, которую нужно штурмовать по всем правилам горновосхождения, а мягкой, покрытой весенней травкой альпийской лужайкой, на которой можно было отдохнуть от опостылевших раскосых рож, от мучнистой росы, от дорожного рэкета, в конце концов, от самого себя.

Было уютно и сытно. Давно уже взмыленная, взъерошенная душа моя не ощущала такой благодати и такого покоя. Я был благодарен Нурали за этот его «левацкий» экспромт. Мы ели, пили, говорили тосты, потом, как это водится в подобных случаях, разделились по интересам. Нурали с Наташей обсуждали между собой плюсы и минусы межполовых отношений, тут же иллюстрируя теоретические выкладки практическими действиями, я же доказывал Люсе преимущества сезонного овощеводства над потогонной системой в СПКТБ «Гипроводстройканализация». Она стойко выслушивала чушь этого оголтелого кобондяшника, который даже в минуты ухаживания не мог скрыть свою луковую натуру. Тем не менее ухаживаемая довольно благосклонно воспринимала его попытки измерить ее талию и укусить за ушко.

Дальше было как в сюрреалистическом кино. Смешались звуки, запахи, цвета. Последнее, что я помню, так это то, то на лицо мое навалилась неимоверная тяжесть Люсиной груди и грешная душа моя прямиком отправилась в ад.

Не помню, варили ли меня черти в горящей смоле, но ощущения были близкими к этому. Голова раскалывалась, будто в мозг мой вгрызался отбойный молоток Алексея Стаханова, вознамерившегося побить свой же мировой рекорд по добыче угля. На душе было мерзостно и пакостно. Как всегда, после провала в памяти, случавшегося после очередного освящения «святой водой», меня охватило чувство вины. После энной дозы этой богопротивной жидкости я могу наговорить и натворить такого, что хоть год не показывайся на глаза свидетелям моего падения.

Чтобы не заниматься самобичеванием и не растравлять себе душу, я открыл глаза. Белизна постели была фантастической, ирреальной и резала глаза. Может быть, потому, что они больше привычны к засаленным, пропахшим кободяшным потом и духом матрасам, на которых я ночевал большую часть жизни.

Да, последний десяток лет моим домом была времянка-балаган, а самыми близкими людьми – бичи, которые были столь корректны, что не просили на ночь сменять белье и подавать на завтрак черный кофе. Они довольствовались теми же засаленными матрасами и бутылкой «бормотухи» на ужин.

Пробуждение еще не было полным, может, потому и мелькнула шальная мысль: уж не в раю ли я. Но я тут же отогнал ее. При всем уважении к себе и субъективности оценок в отношении своей персоны я понимал, что не заслужил путевки в рай. Но это явно и не ад. В аду не дают белых простынь. Хотя, кто знает, говорят, за баксы и там можно не жариться на сковороде, а возлежать на кудури в окружении ангельски смазливых чертовок.

Я привстал, пытаясь понять, где же все-таки я и как я оказался в этом царстве ослепительно белого безмолвия. Вроде, и не вытрезвитель. Там, хоть и выдают свежее белье, но соседи по койке храпят одновременно всеми отверстиями, какие у них есть, и так, что хочется рвануть в Париж, в погреба французских королей за винными пробками, чтобы заткнуть ими эти отверстия. Здесь же – райская, умиротворяющая тишина, если не считать перестука отбойного молотка, которым герой первых пятилеток орудовал в моей голове.

Но вот приоткрылась дверь, и я окончательно проснулся. Комнату заполнил цветастый шелковый халат с подносом в руках. Свежая, излучающая свет, Люся выглядела как новобрачная.

– Пора вставать, – проворковала она, – кушать подано.

Снова ощутив на себе жаркое дыхание северной Нефертити, я ошалел. Даже голова перестала гудеть, даже притупилось чувство вины. Такие почести и такой сервис, такая женщина – и все это мое и для меня. Было от чего впасть в эйфорию!..

После нашего утреннего моциона Люся сообщила, что Нурали выехал на стойбище к оленеводам, вроде хочет приобрести партию пантов и просил меня не уезжать без него.

Я и не собирался уезжать, хотя именно мысль об отъезде пришла сразу же после пробуждения. Изредка посещали мысли о Тимке, который только и мечтает выставить на аукцион мой «Жигуленок», о жене, которая, прознав про этот гнусный замысел кредитора, экстерном выучилась на права и отобрала у меня ключи от машины: дескать, машина записана на меня, а значит, она моя, с Тимкой же разбирайся сам, а как, это меня не касается. Но Бектемир отсюда казался таким же далеким, как и звезда Алголь для бушмена из джунглей Трансвааля.

Нахлынувший было порыв честного семьянина был раздавлен пудовой гирей Люсиной груди. И гиря эта тянула меня вниз, в пряные глубины океана под названием «НарьянмарскаяНефертити». Я чувствовал себя этаким донжуаном, Казановой, покорившим первую красавицу Севера, внебрачным правнуком Джаннини, основателя «Бэнк оф Америка», который, к слову сказать, начинал свою карьеру зеленщиком. Может быть, это и был мой звездный час? Звездный час кобондяшника, у которого были лишь две радости в жизни: показать гаишнику фигу в кармане и сдать совхозу в качестве арендной платы не десять тонн лука, а девять целых девять десятых тонны.

В честь этой, положительно благоприятной для меня метаморфозы я приобрел ангоровую кофту, самую дорогую, какая только имелась в местном универмаге. Царица моего звездного часа, завидев кофту, засмущалась, стала отнекиваться, мол, отвези лучше такой дорогой подарок своей жене, а мне ничего не надо, я и не стану принимать от тебя подарков, а то еще чего доброго подумаешь, что отдаюсь я тебе за плату, как последняя… Далее следовало не очень цензурное слово, обозначающее девицу нетяжелого поведения, работающей по найму в домах, украшенных красными фонарями.

Когда Люся упомянула о жене, у меня на душе стали скрести кошки. «Чтоб твою голову ишак пнул? – обругал я себя. – Как мог я забыть о жене?».

– Да я и ей купил, – соврал я, – точно такую же, только размером поменьше.

Словом, я уговорил Люсю принять подарок. Она тут же надела ангорку, сделала восхищенные глаза и в благодарность подарила мне самую чудесную за все время моего пребывания в Нарьян-Маре белую ночь.

По утрам Люся уходила на работу, приготовив мне обед, а вечером приносила полную сумку всякой снеди. Положительно, она решила откормить отощавшего на луковых хлебах раскосого жителя южных пустынь. А, может, не столько откармливала, сколько восстанавливала мой потенциал ПРЧ, который истощался быстрее, чем карман рядового обывателя при посещении им Алайского рынка в Хлебном городе.

Мне же оставалось только принимать эти почести и этот сервис как дар судьбы. Спал, пил, ел, смотрел телевизор, потом снова спал. Время от времени делал вылазки в город – попить пивка, полюбоваться пейзажами, ну и пополнить Люсин холодильник. Не такой уж я жлоб и приживала.

Так продолжалось до тех пор, пока не вернулся Нурали. Он и вправду привез панты и тут же предложил выкупить несколько кг.

– Как лучшему другу, по своей цене отдаю, – сказал он, но, увидев на лице лучшего друга недоверчивую ухмылку, поспешил добавить: – Естественно, дорожные расходы включил в цену. А ты как думал – километров триста на вездеходе отмахал – за просто так, что ли?

С пантами я связываться не хотел, марксова формула приращрения капитала «Товар – деньги – товар» не разжигала во мне алчность акул капитализма. Даже простая кобондяшная формула «Лук – гривна» вызывала рвоту.

– Отстань! Эта купля-продажа у меня в кишках сидит.

Но Нурали был прирожденный маклер и от него просто так не отделаешься:

– А ты знаешь, что из пантов делают лекарство, которое просто мужчину делает настоящим мужчиной?

– Кушай казы, в Ташкенте его полным-полно, – парировал я, – зачем за таким лекарством приезжать на край света.

– Панты не для наших, они нашим не по карману. А вот у иностранцев с этим делом большие проблемы. У них же разные стрессы, СПИДы и прочие заразы, и они выкладывают за панты любые бабки. Потратишь сейчас штуку, а продашь за десять.

В те дни я был щедр и снисходителен, а потому, в конце концов, дал уговорить себя купить эту панацею от всех мужских бед.

На этом наш разговор с Нурали не закончился.

– Дорогой, вижу, ты здесь у Люси совсем оклемался. Уж не собираешься ли совсем остаться здесь?

– Нет, я, наверное, с тобой поеду, – не очень уверенно ответил я, – когда ты свои дела закончишь.

– Что-то непохоже… Слушай, как у тебя получается с Люсей? Она ведь вон какая, а ты вон какой.

Интонации моего приятеля были довольно ироничными, и мне хотелось размазать его ухмыляющуюся рожу каким-нибудь дерьмом, но, поскольку именно в такие мгновения у меня под рукой ничего не бывает, даже дерьма, мне пришлось довольствоваться дальневосточной мудростью: «Велика – да тыква, мал – да перец».

Нурали заткнулся на мгновение, пытаясь найти связь между тыквой и перцем. Наконец, когда он все-таки нащупал связь, захохотал во всю свою глотку.

– Все это, конечно, хорошо, – проговорил он, продолжая хохотать, – но что ты скажешь на то, что у Люси есть муж, в порту работает.

Нашел чем ошарашить, это я знал и без него.

– Они давно разошлись.

– Ну и что? Наташка говорит, что он время от времени навещает Люську. А он из бывших зэков, с таким лучше не связываться.

– Подумаешь, зэк, – беспечно ответил я.

Беспечность моя была деланной. То, что бывший Люсин муж – зэк, было для меня новостью или, как сказал бы Ефим Копелян, информацией к размышлению.

Моим первым порывом было быстро собраться и рвать когти – не хватало еще разборок с жиганом в жиганском краю. В глубине своей пакостной души я понимал, что рано или поздно каникулы на северных Канарах закончатся, просто у меня не было ни сил, ни желания прерывать их. А тут появилась веская причина.

В порыве любовного угара, в те самые мгновения, когда я выступал в качестве продолжателя рода человеческого, я клятвенно обещал Люсе жениться, холить ее, носить на руках. Надо же было сморозить такую нелепицу! Мне бы поднять одну ее грудь!

Люся возводила к небу глаза, смеялась. И трудно было понять, принимает она мое предложение или нет. Люся женщина умная и понятливая. Скорее всего, она не очень серьезно воспринимала мой бред.

Но в те минуты мое воображение начинало рисовать нелепые сюжеты. Привожу, значит, северную Нефертити в родной Бектемир. Ну, то, что глаза у нее нераскосые, – с этим еще Бектемир может смириться. Мало ли таких невесток у наших стариков! Жена, конечно же, скандала не учиняет, но жестко говорит, мол, хата моя, машина тоже, а детей ты никогда не увидишь, но должен будешь обеспечивать их до совершеннолетия… Впрочем, она повторяет это уже лет десять, примерно раз в месяц, начиная с ноября и кончая февралем.

Моя фантазия не знала границ, и она переступила даже эту черту. А вот за этой чертой мое воображение наталкивалось на глухую стену.

Люся была выше меня, я уж не говорю о ее комплекции. Как я ее выведу на люди при таком соотношении наших росто-весовых категорий? И потом, управлюсь ли я с ней, когда начнется серая будничная жизнь? На свою законную жену я мог иногда прикрикнуть, хотя она на одно мое слово отвечала сто девяносто шестью, я все равно мог вставить это одно слово. А на Люсю разве прикрикнешь? В ту первую ночь, как не без ехидства рассказывал потом Нурали, Люся перенесла меня на руках в свою квартиру. Правда, она жила с Наташкой в одном подъезде. Вполне вероятно, Нурали, по своему обыкновению, приврал, а если это правда?.. «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань».

Но рвать когти я не стал. Не позволила моя бектемирская щепетильность. И неизбежное произошло.

Однажды в полдень я медленно цедил пиво в одном из немногих питейных заведений Нарьян-Мара. Была середина рабочего дня, и я в единственном числе представлял славное сословие любителей янтарного напитка. Буфетчик, моложавый, но уже седовласый мужчина с большим орлиным носом и густыми черными бровями, за компанию выпил со мной кружку.

– Слушай, – заговорил он с типичным кавказским акцентом, – я вижу, ты не здэшний. Как тебе здэшние люди?

Я неопределенно пожал плечами.

– Вот-вот, я тоже так думаю. Очень мелочный народ и скандальный. Не дольешь пять граммов, скандал поднимают, не додашь сдачу – тоже скандал. Я что аптекарь, что ли, чтобы определять, больше или меньше на пять граммов налил?.. И потом, если нету у меня этих копеек, откуда я возьму сдачу, да?.. Ладно, если бы денег не было! Я бы так налил, бесплатно. А ведь деньги лопатами гребут. Северная надбавка, год стажа идет за два года… А вот ты, я сразу увидел, из наших.

Я понимающе покачивал головой, мол, да, паршивый народ. Настроение у меня было близкое к меланхолии – разговор с Нурали заронил в мою душусмятение. И я отнюдь не был расположен встревать в дискуссии на тему: «Социальная морфология жителей Севера и их отношение к уринотерапии».

Допивая пиво, я бросил буфетчику дензнак и промямлил, мол, сдачи не надо – надо же было поддержать имидж, который он прилепил мне.

В это время в кафе появился новый посетитель. Он оглядел пустующие столы и медленно направился в нашу сторону.

Буфетчик заговорщически кивнул мне, мол, смотри, с какими людьми приходится нам жить.

Посетитель, а это был здоровенный детина, ростом ненамного выше меня, но в плечах, как говорится, косая сажень, хмуро, поочередно оглядел сначала буфетчика, потом меня. Остановив свой взгляд на мне, он спросил:

– Ты, что ли, Люськин..? – далее следовал фольклорный синоним продолжателя рода человеческого.

«Начинается», – промелькнуло у меня в голове.

Небритое распухшее красное лицо, нахмуренные рыжие брови не предвещали мне ничего хорошего.

Сердце мое не камень, но оно упало с такой скоростью, что, наверное, пронзило всю толщу вечной мерзлоты. Хоть бы Нурали был рядом, с тоской думал я, вдвоем мы как-нибудь да отмахались бы от этого верзилы. Но Нурали активно внедрял в жизнь вышеупомянутую формулу «Товар – деньги – товар». Вчера, к примеру, спихнул втридорога панты летчику, с которым познакомился в аэропорту Нарьян-Мара, и тут же умчался к оленеводам – за новой партией пантов. Он, наверное, смог бы продать снег белым медведям. Спекулянт проклятый, думал я, когда нужно помочь товарищу, он всегда где-то, только не рядом. «Чтоб твою голову ишак пнул!» – мысленно обругал я Нурали.

Я не Брюс Ли и не воинственный индеец из племени оджибуэев. Но мне ничего не оставалось, кроме как ответить на этот вызов.

– А в чем дело?

Я, наверное, переволновался – ответ мой получился сиплым и тихим, а потому неадекватным вызову.

Верзила покосился на пивную кружку, которую судорожно сжимала моя рука, и облизнулся.

– Нальешь? – неожиданно умоляющим голосом спросил он.

Ожидая подвоха с его стороны, я выдержал паузу, в течение которой одним глазом измерял расстояние между своей кружкой и его «будкой», а другимизучал возможные пути отступления.

– Отчего не налить? – ответил я, закончив рекогносцировку вероятного театра военных действий под названием кафе «Печора».

– Если можно, водки, – торопливо, словно боясь, что я передумаю, сказал верзила, – но и от пива тоже не откажусь.

Я заказал и то и другое, все еще не веря столь неожиданной развязке. Верзила залпом влил в себя стакан водки, и так же в один присест – кружку пива. Вытерев рукавом пену у рта, он смачно отрыгнулся.

– Фу-у! – осклабился он – Теперь можно жить.

Да он просто алкаш, с облегчением подумал я, и стал ковать железо пока горячо.

– Еще?

– Если не жалко.

После второго стакана верзила протянул мне руку:

– Леха.

Рука моя утонула в его огромной лапище. Этой лопатой он мог бы одним махом прихлопнуть меня и Нурали в придачу, а я, наивный, думал, что смогли бы отмахаться.

– А ты кто? – спросил Леха после того, как мы опустошили поллитровку.

– Я же сказал: Афоня.

– Да я не об этом, какого ты рода-племени?

– А ты как думаешь?

– Ну, вроде ненец, но уж больно не похож на нашенских, нарьянмарских. Может, татарин? Или чукча?

Я уже напрочь забыл о своих недавних опасениях. Леха оказался не таким уж страшным громилой-рецидивистом, каким нарисовало его мое воображение. После второй бутылки он стал изливать мне душу.

– Понимаешь, я человек спокойный, но достала она меня. Ну то, что обзывала алкоголиком, скотиной и прочими нехорошими словами, можно было вытерпеть. Да я и терпел, даже когда она прилюдно матюкала меня трехэтажным матом… Но когда разбила бутыль с самогоном, терпению моему пришел конец. Я, понимаешь, всю ночь разгружал баржу, пахал, как папа Карла, чтобы заработать десять кг сахара. А потом несколько ночей корпел над самогоном, а она в одну секунду раздерьбанила… Какой был первак! Не первак, а напиток богов… Ну и, сам не помню как, слегка толкнул Люську, она и упала.

Ничего себе, не без опаски подумал я, оглядывая его плечища и кулачища. Это ж каким надо быть бульдозером, чтобы свалить такую Джомолунгму!

– Люська ничего, молча встала, вытерла кровь с щеки и убежала к подружке, – продолжил Леха свою печальную историю. – Поцарапалась, видать, об осколки. А вот Наташка, подружка ее, так эта зараза тут же в ментовскую. Мол, каждый день учиняю скандалы, избиваю жену, а на этот раз чуть не зарезал… Ну, и дали мне два года. Ну, ничего, я эту шалаву все равно… – далее следовало выражение, соответствующее совершению акта по ПРЧ.

Мешок лука отвалил бы, чтобы увидеть, как отреагировал бы Нурали на этот монолог про его зазнобу!

– А Люська – девка нормальная, – Леха тяжко вздохнул, – но у меня к ней дорога заказана. Я, говорит, все могу простить, но этого – никогда… Все равно обидно, что променяла меня на какого-то сморчка.

Я хотел было возмутиться, но Леха обезоружил:

– Ты не обижайся, а что обижаться: что правда, то правда… Ты лучше скажи, потянешь еще на один пузырь? А то я мог бы в общагу слетать за бабками…

Жена впервые за многие годы бросилась мне на шею и расцеловала.

– Странно, но я почему-то соскучилась по тебе, – призналась она. Потом, отстранившись, изучающе оглядела меня: – Ты какой-то не такой, изменился, что ли? Что с тобой случилось? Может, завел себе кого-нибудь на стороне? Говорят, девки там вешаются на первого встречного, даже на такого Папандопулоса, как ты.

Меня охватило жуткое раскаяние. Я чувствовал себя последним подонком, и чуть было не расплакался в объятьях жены. С великим трудом я сдержал слезы и желание покаяться в своих грехах.

– О чем ты говоришь, женщина! – негодующе воскликнул я. – Я, как проклятый, мотаюсь по стране, сплю на вонючих матрасах… Хотя нет, не сплю. Не сплю ночами, думая, как бы прокормить семью. Да я за это время стал импотентом, евнухом, приглядывающим за гаремом под названием «Луковое поле».

– Да ладно заливать, знаем мы вашего брата, вы готовы хоть на луковом поле, хоть последнюю бичевку…

Тимка-банкир, хоть и побурчал, мол, а когда остаток вернешь, но на «хот-дог» по-бектемирски все же пригласил.

Нурали, пробыв дома с недельку, улетел в Хабаровск. Повез туда гранаты и андижанские электродвигатели, а оттуда обещал привезти сушеный папоротник «косари» и красную рыбу. Предложил мне поехать вместе, мол, в Хабаровске у него зазноба, а у зазнобы той – подружка, разумеется, ликом и формами, как Нефертити.

Я отказался. Еще бы! Перед моими глазами еще та, нарьянмарскаяНефертити. От одной мысли о тамошних похождениях на душе становилось дурно и пакостно.

В тот день мы с Лехой из кафе отправились к нему в общагу и продолжили наше знакомство. Не знаю, чем он со своими дружками накачал меня там, но это пойло начисто смыло мой разум. Я даже не помню, кто сынициировал этот поход по местам моей мужской славы, но для меня он закончился бесславно.

Только помню удивленный взгляд Люси, которая выглянула из-за двери. Ее чистые голубые глаза были полны печали и грусти. Потом, увидев за моей спиной своего бывшего мужа, презрительно поджала губы. И, не сказав ни слова, захлопула дверь перед самым моим носом.

Леха стоял в стороне и науськивал: мол, Люська – женщина добрая, отходчивая, мол, постучи посильней. Я стучался, звал ее, просил прощения. Но Люся лишь один раз открыла дверь. Чтобы бросить мне в лицо ангорку, которую я ей подарил…

Я приполз в гостиницу, весь измазанный и обгаженный грязью Нарьян-Мара. Оплеванная душа моя стонала, корчилась в конвульсиях. Никогда еще я не презирал, не ненавидел себя так, как в те минуты. Я хотел спрятаться в какую-нибудь темную конуру, где бы никто меня не нашел и не увидел. Я хотел вскрыть себе вены, принять цианистый калий, сделать себе харакири, застрелиться, повеситься, утопиться. Я хотел прямиком отправиться в чистилище ада, где черти облили бы меня кипящей смолой, а затем поджарили на сковороде. Но я не сделал ни то, ни другое, ни третье. Я не Сократ и не Маяковский. Я просто кобондяшник, которому надо было возвращаться домой.

Нурали долго ругался и плевался, но в конце концов собрал свои и мои вещи и повез меня в аэропорт. Я пытался было сопротивляться, мол, мне надо объясниться с Люсей.

– Какая-такая Люся? – презрительно сказал Нурали. – Забудь о ней навсегда!.. Да я бы на ее месте огрел тебя по твоей башке чем-нибудь тяжелым, да так, чтобы впредь за километр не появлялся. Это же такая женщина!.. А ты такой подонок!.. Чтоб твою голову ишак пнул!..

Сейчас я думаю, может, Леха не так уж прост, может, он и напоил меня, чтобы я вот в таком отвратном виде предстал пред очи его бывшей жены. Не мытьем, так катанием он отвадил меня от своей Люськи.

Не знаю, к добру это или не к добру, но по вечерам я выхожу на берег реки, разделяющей Бектемир от Куйлюка. Вместо Чирчика мне мерещится Печора, а на другом берегу – нарьянмарскаяНефертити, моя Джомолунгма, которую я так и не покорил.

Источник: Альманах “Ариран-1937”, Ташкент 2008 г.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »