Дикая камышовая кошка

Анатолий Ким

Анатолий Ким

ОТ АВТОРА

Прототипом главного героя,Шина, в сценарии « Дикая камышовая кошка» явился Хван Ман Гым – председатель колхоза «Политотдел», Герой Социалистического труда. В основу кинодрамы легла судьба Шина, собирательного героя, корейца, чей характер, мужество и жизненная стойкость позволили ему стать выше кровавого беспредела тоталитаризма, сильнее черного рока и самой смерти.Великая,верная, красивая любовь является главной героиней кинодрамы.

Анатолий КИМ

ДИКАЯ КАМЫШОВАЯ КОШКА

Сценарий фильма

2013 год

Посвящается всем эмигрантам мира

В аэропорту идет посадка на самолет, пассажиры выходят из автобусного поезда, выстраиваются неровной очередью перед трапом, на нижних ступенях которого стоят две девушки-контролерши в форме “Аэрофлота”. Среди пассажиров много лиц восточного происхождения, – воздушный порт находится в одной из среднеазиатской республик СССР. Посадка происходит буднично, заурядно, спокойно.

При входе с трапа в салон ярко накрашенная стюардесса указывает пожилому седому пассажиру, с виду почтенному азиатскому деловому человеку: “Вам вперед, там депутатские места”. Пройдя к указанным местам, пассажир видит, что в одном кресле уже сидит какой-то человек. Кивнув емy в знак приветствия, вновь пришедший устраивается на своем месте, удовлетворенно вздыхает и прикрывает глаза. Перед ним на столике лежит его кейс.

Тем временем посадка заканчивается, проводницы ходят по салонам, считая по головам пассажиров. А впереди происходит следующее: молодой сосед седовласого депутата вдруг молча достает и показывает удостоверение с красной обложкой.

-Пройдемте, – негромко и спокойно, почти дружественно произносит он.

-Вы что, не знаете, кто я? – гневно возвышает голос седой человек. – Кто дал вам команду? Я Шин, депутат Верховного Совета.я пользуюсь правом

депутатской неприкосновенности.

-Предъявите документы, – вежливо, почти смиренно просит одетый в штатское оперативный работник.

Шин резкими, нетерпеливыми движениями достает из кармана свое депутатское удостоверение и, выбросив руку вперед, сует под нос оперативнику. Тот мгновенно выхватывает книжечку.

-Что это за безобразие… Вы!- вскрикивает Шин и оборачивается назад. – Товарищи, вы видели? – обратился он к тем, кто сидел в следующем ряду, – их было двое.

Но они дружно встали и молча начали помогать первому оперативнику: схватили Шина под руку, стали подталкивать в спину. И, посмотрев на них особенным, пристальным взглядом, Шин замолчал и покорно пошел по проходу салона, избегая взглядов пассажиров, глядевших во все глаза на него из своих кресел. Впереди и сзади следовали оперативники. Один из них нес кейс арестованного.

***

В эти дни хроника телевидения и пресса заполнены сенсационными материалами о коррупции и преступных действиях в высших эшелонах власти некоторых среднеазиатских республик. Настало время, предварившее самые крупные изменения в политике и государственном строе СССР со времени установления в стране советской власти.

Шин в одиночной камере следственной тюрьмы находится уже много дней. На допросы его не вызывают. Полная изоляция в течение долгого времени сказалась на нем: Шин стал вслух разговаривать сам с собой.

– Знаю я этот следственный приём. Уже один раз испытывали его на мне. Ты думаешь, следователь, что я посижу здесь подольше, напугаюсь, измучаюсь как следует, ослабею – и явлюсь на первый допрос уже совсем покорным… Нет, не будет по-твоему. Неужели в новом деле, которое ты завел, нет сведений о моем прошлом. Ты посмотри как следует в бумагах, не поленись. Кто ты такой, каким ты будешь, я ещё не знаю. Но чувствуй, что ты враг хитрый и безжалостный…

Он принялся стучать кулаком в железную дверь камеры: громко крича и скрипя зубами в паузах между выкриками:

-Эй! Эй, вы! Подойдите сюда!

С лязгом открылся зарешеченный глазок на двери – маленькое круглое окошечко. В нем показался внимательно вглядывающийся глаз надзирателя.

-Сынок, – стал просить узник, – скажи мне, сынок, какое хоть число сегодня, какой месяц?..

С таким же шумом окошечко закрылось. Тогда Шин закричал:

-Выведите на прогулку! Я требую! Вы не имеете права!

Но полная тишина была ответом.

Высоко на стене располагалось маленькое тюремное зарешеченное окно. В него видно лишь кусок верхнего края стены с натянутой колючей проволокой да клочок неба, И вдруг на этой крошечной картинке внешнего мира показалась кошка. Она сидела в самом центре картинки и смотрела в окно камеры. Шин стоял посреди камеры, неподвижно уставясь в нее. Это была крупная желтовато-бурая кошка.

И вот, наконец, первый допрос. Следователь – ещё не старый человек с маловыразительной неопределенной внешностью. Что-то в чертах его напоминает азиатское – скорее всего, этот человек смешанной крови. Он утомлен хочет выглядеть таким, – но всем своим видом выказывает безразличие и даже отвращение к предстоящему допросу.

-Ну что, – говорит он устало, – мне всё ясно. За это время я всё уже выяснил по вашему делу, Шин. А теперь я буду уточнять, спрашивать, а вы будете увиливать, путать карты, всё отрицать, Или сразу во всем признаетесь, Шин?

-В чем я обвиняюсь?

-Сначала скажите, зачем собирались ехать в Москву? И откуда у вас оказалась такая огромная сумма в вашем чемоданчике?

-Деньги подотчетные, я их взял из кассы колхоза.

-В Москву зачем ехали?

-По колхозным делам.

Следователь скривил лицо.

-Ну вот, начинается… Я же говорил… Не надо вилять, Шин! Вы ехали в Москву, чтобы встретиться с одним своим высокопоставленным другом. Скажем прямо, с министром. Так ведь, Шин? И вы хотели, как всегда, дать ему много денег, чтобы он за вас заступился, как делал не раз. Вы чувствовали, что вас должны скоро арестовать, и хотели нас упредить. Так?

-Я требую, – спокойно говорит Шин, – чтобы мне сказали, в чём я обвиняюсь.

-Вы требуете, – усмехается следователь. – Хорошо. Вы обвиняетесь по семи пунктам. Каждое из этих преступлений, если будет доказано, может обеспечить вам самое суровое наказание. Обман государства, хищения у государства в таких крупных размерах я даже не встречал за всю практику. Вы очень смелый человек, Шин.

-Я за свою жизнь не совершил ни одного незаконного дела, – был ответ.

-Все ясно, – с иронией произносит следователь, – не со-вер-шал… Тогда начнем вот с чего. – И он долго смотрит в бумагу. – Расскажите, как вы отправили на Кавказ, в Баку, двадцать четыре вагона тонковолокнистого хлопка. Это же надо! Целый поезд! И сколько вы денег за это получили?

-Никакого отношения к этому я не имею, – твердо отвечает Шин.

-Еще бы! – весело восклицает следователь. – Разве можно признаваться в таком деле? За него смело можете получить высшую меру. Но у меня есть доказательства, заявления свидетелей. Будем смотреть… А вы защищайтесь, Шин, защищайте свою жизнь, – и следователь начинает перебирать бумаги, – она у вас сейчас в большой опасности…

-Кстати, – спрашивает он, – что это с вашими руками?

И следователь показывает на руки Шина, лежащие на столе.

Шин не ответил, не убрал со стола своих рук. Они у него обезображены шрамами страшных ожогов.

-Я спрашиваю, что с вашими руками? – повторяет следователь, поднимая глаза на Шина. – Где вы их сожгли?

Но Шин по-прежнему ничего не говорит в ответ, уставясьнеподвижными

глазами куда-то в сторону.

***

Он, еще маленький мальчик лет шести, сидит за обеденным столом вместе с родителями. Глазами уставился в сторону, весь он неподвижен, есть давно перестал. Мать с удивлением посмотрела на него, потом улыбнулась и сказала мужу:

-Смотрите, наш мудрец опять задумался.

На что отец ласково улыбнулся, любуясь сыном, и сдержанно произнес:

-Кто знает, о чем он сейчас думает. И какие могут быть мысли у этакого малыша?

Мать нежно погладила сидящего рядом сына по голове и, склонившись к нему, стала говорить ему в самое ушко:

-Мой маленький, красивый сыночек! Ешь скорее кашу, пока не остыла.

Но мальчик молча отклонился от нее в сторону и продолжал оставаться в своей сокровенной задумчивости. Мать с отцом переглянулись, улыбаясь.

Нескоро малыш пришел в себя и нехотя принялся за еду.

-О чем ты сейчас думал, мой красивенький сыночек? – спросила мать.

-Не могу сказать, – ответил мальчик. – То, о чем я думаю, нельзя никому говорить.

-Добро, пусть будет так, – с улыбкой произнес отец и вновь принялся за еду.

Мирный обед продолжался дальше в благословенной тишине семейного покоя.

***

Теперь же он находится в бревенчатом бараке лагеря на советской Колыме. Он сидит в тесном кругу по зимнему одетых, оборванных заключенных возле железной печки. Но, глубоко задумавшись, он не замечает сразу, что ему кричат что-то угрожающее. Небритый изможденный человек в косо напяленной шапке, огромный, костлявый, с лихорадочно горящими глазами кашляет и одновременно рычит хрипло:

-Эй ты, кореец, бес! Не слышишь, что ли? Топи печку, косоглазый, клади дрова! Не видишь, прогорели!

Не сразу Шин, ещё молодой, сильный человек, приходит в себя от своей глубокой задумчивости. Он оглядывается на кричавшего на него костлявого великана и долго смотрит на него смутными неподвижными глазами.

-Чего уставился, бес! – кричит тот сквозь хриплый кашель. – Клади в печку дрова!

В это время на нарах, где спали остальные заключенные, приподнялась чья-то голова, и сдавленным голосом прозвучала угроза:

-Тише вы, суки проклятые! Мишенька спит, а вы шумите! Сейчас он вас на

мороз выкинет!

Тот, о котором предупреждал голос, лежал на нарах, с головой укрывшись ватным одеялом. Он откинул одеяло, потянулся, зевнул, как зверь, и приподнялся на локте.

-Мне холодно, – закричал Мишенька, истерически взвизгивая, я уснуть не могу от холода,а эти суки печку загородили! Мои калории воруют,паскуды! Ну- ка брысь от печки! За шесть секунд!

Каторжники покорно, торопливо расползлись по сторонам. И быстрее других отступил от печки небритый великан, кричавший на Шина. Он остался возле печки один.

-А ты чего, фазан? Калории мои “карамчи” хочешь? – спросил удивленно Мишенькау Шина.

-Мне сегодня топить печку – отвечал Шин. – Я три километра тащил дрова.

-Ты, на черта похожий, рассуждать стал! – усмехнулся Мишенька, главарь лагерных блатарей. – А ну-ка, Леха! Леха-амба! – позвал он.

Тотчас перед ним возник свирепого вида здоровенный каторжник.

-Леха-амба, потолкуй с косоглазым, – скверно улыбаясь, приказал главарь своему подручному. – Фазан чего-то говорит, чего-то хочет, а я не пойму.

Леха-амба и с ним еще двое подходят к Шину и зверски его избивают. Леха вытаскивает из голенищ валенка нож, желая прирезать сопротивляющегося корейца, который свален на пол. Но главарь останавливает его.

-Постой, Леха! Тащи его за шкирку сюда. Пусть фазан живет, национальность эту я уважаю! Они старательные, эти корейцы.

Мишенька снова укладывается под одеяло на нары, а его приспешники поднимают с пола избитого Шина и, приставив к спине нож, подводят к своему главарю.

-Хочу,чтоб он пятки мне полизал,- приказывает он. – Да чтоб без слюней, пусть варежкой рот утрет как следует.

Мои пятки привыкли к чистоте.

Силой заставляют Шина стать на колени перед нарами. Но внезапно он ныряет под нары и в суматохе выкатывается из-под них к горящей печке. Вскочив на ноги, он сбивает жестяную трубу с железной печки и, схватив ее голыми руками за раскаленные докрасна бока, швыряет на нары, где тесной грудой лежат вокруг главаря уголовники.

Мгновенно весь барак наполняется дымом и пламенем пожара. Полуодетые заключенные мечутся в дыму, давя друг друга в дверях выскакивают из барака на улицу.

И вот теперь в одиночной камере он рассматривает свои шрамы от ожогов на руках.

-Это знаки Колымы. Ты молод, следователь, поэтому не знаешь, что такое Колыма, а я провел там двенадцать лет. Такие, как ты, убивали там таких, как я…

Сидя на полу в углу камеры, Шин произносил свой монолог.

И вдруг прямо напротив себя, в другом углу камеры, увидел сидящую кошку. Смолкнув, Шин долго смотрел на нее, не шевелясь. Затем странная улыбка, грустная и нежная, тронула его глаза, и он вновь заговорил.

-Я узнал тебя, камышовая кошка. Конечно, это ты. Неужели я родился, чтобы кончить свои дни в тюрьме? Ведь я уже прошел одну тюрьму я выжил на Колыме и вернулся оттуда. Зачем же меня еще раз? Твое появление означает, что я должен скоро умереть. Пусть будет так. Но плохо то, что я нахожусь здесь.

***

Он ехал тогда, освобожденный по амнистии, в пассажирском поезде, в общем вагоне, до отказа набитом людьми. Место его было у окна, и он целыми днями смотрел на мелькавшие за стеклом сибирские просторы, равнодушный и безучастный ко всему. Поезд ехал много дней, народ в вагоне менялся, но он ни с кем не вступал в разговоры. Велико было его отчуждение узника, давно отвыкшего от мира обычных людей.

И вот однажды к нему подсела женщина с дымящейся папиросой в руке – кореянка лет сорока, смуглая, крепкая на вид, с коротко остриженными волосами.

-Уже давно слежу за вами. Извини-те.Но полагаю, что вы кореец,- сказала она по-корейски.

-Да,- кратко ответил он по-русски.

-Вижу, откуда вы едете, – продолжала она на своем языке. – Я сама еду после двенадцати лет строгача.

-Постойте.. .Ведь и я двенадцать лет отсидел! – воскликнул он, на этот раз по-корейски. – Значит, мы с вами в один год попали в тюрьму.

-Но все горе в том, что я не знаю,за что я должна была перенести весь этот ад. А вас эти звери за что мучили?

-Я тоже не знаю, за что,- ответил Шин.

И они помолчали, душою глубоко понимая друг друга.

-Куда же вы едете? – дымя папиросой, спросила женщина. – Простите, что спрашиваю. Меня зовут Хан Ольгой.

-В Среднюю Азию. Родные мои там, – ответил Шин.- А вы теперь куда?

-В город Гурьев. Мои родители недалеко от Гурьева живут, и с ними мой сын. Было ему пять лет, когда меня забрали, а теперь, стало быть, семнадцать. Мужа-то я потеряла,- рассказывала женщина. – Он был русский человек.

-Погиб на войне?- спрашивал у нее Шин.

-Нет…Всю войну прошел и живым остался. А вернулся с войны, узнал, где я нахожусь, и приехал в лагерь, в женский лагерь особого назначения, где мы работали при военном химическом заводе.

***

По дороге шла колонна женщин – заключенных под конвоем. В грубых рабочих одеждах, в одинаковых башмаках, коротко стриженные, повязанные платочками и без платков; некоторые были с ярко накрашенными губами; многие дымили на ходу папиросами.

С края широкой дороги стоял человек, пропуская мимо колонну заключенных женщин. Это был высокий светловолосый мужчина в военной шинели без погон. Проходя мимо привлекательного нестарого человека, заключенные – женщины весело окликали его, заигрывая, и вразнобой шутили:

-Эй, сокол, меня ищешь?

-Милый, Надей меня зовут! Скоро мой срок кончится, встретимся!

-Приходи вечером под запредку! Что-то скажу тебе, красавчик!

И только одна женщина – Ольга Хан шла молча, отвернув лицо и низко стянув на глаза головной платок.

Человек, стоявший на краю дороги и с улыбкой махавший рукой женщинам, не заметил ее.

***

В вагоне Ольга Хан рассказывала Шину:

-Вначале я не могла поверить своим глазам: увидев, что это и на самом деле муж, я почувствовала страх и мне стало стыдно. Мы выглядели так, как обычно выглядят женщины в лагерях, вы знаете, что это такое. Среди нас были и воровки, и убийцы, и проститутки,- страшной представляется наша толпа для вольных людей.И я не хотела, чтобы муж увидел меня в этой толпе. Мне лучше было умереть, чем показаться ему в таком виде.

Я, наверное, была неправа, что не захотела встретиться с мужем. Хотя, думаю, нам все равно не дали бы увидеться. Эти бесы, которые стерегли и мучили нас, больше всего ненавидят человеческую любовь и всегда глумятся над нею. Они вскоре узнали, что муж остался в посёлке, устроился где-то работать, чтобы жить вблизи меня – в надежде, что как-нибудь удастся встретиться со мною. Но меня перевели в другой лагерь – далеко на Север. Муж и там нашел меня. Тогда звери убили его. Мне рассказали, что он был застрелен охраной, когда хотел проникнуть на один овощной склад, где работали женщины-заключенные. Я простая кореянка, никакой красотой не отличалась никогда, я не достойна такой любви…Но я все же очень горжусь, что человек меня так любил.

Вот о чем рассказывала бывшая каторжница Ольга Хан бывшему каторжнику Шину под стук вагонных колес, куря одну папиросу за другою. И завершила рассказ со словами:

-Но этим бесам не удалось уничтожить всю нашу любовь. Я ведь успела родить ему ребенка, у меня где-то естьсын. Его фамилия Захаров.

***

И вот он, капитан Захаров, во время следующего допроса говорит с самым искренним удивлением:

-Неужели вы все еще надеетесь , что вам помогут ваши высокопоставленные друзья? Вы же умный человек, Шин, вы много в жизни видели и пережили. Неужели не знаете, как устроены эти мерзавцы? Ваших друзей уже всех арестовали, и здесь,- указывает следователь на папку с бумагами,- их признания в преступных действиях.

-Я не принимал участия в их преступлениях,- спокойно ответил Шин.- И вы это сами знаете.

-А кому вы подарили целый поезд с самым дорогим хлопком? Ведь хлопок этот поступил из вашего колхоза.

-Хлопок наш, – был ответ, и мы сдали его на приемный пункт. Имеются документы.

-Документы имеются, да.А совесть имеется, Шин? Хлопок ваш с приемного пункта попал сразу в вагоны и уехал в Баку.

-Мне ничего неизвестно об этом.

-Ах, ничего не известно тебе?! -крикнул капитан милиции. – Грязные свиньи! Вы все свиньи, твои покровители и ты! И ты назовешь, кому из них сделал такой дорогой подарок.

И он нажимает кнопку в столе. В комнату входит с толстыми руками и ногами здоровенный парень, одетый в старенькую спортивную форму.

-Османыч, – говорит ему следователь, собирая на столе бумаги, – Османыч, ты продолжай допрос, а я пойду пообедаю.

Османыч молча кивает и долгим взглядом уставляется на Шина. Следователь приводит себя в порядок и, не обращая на них внимания, молча выходит из допросной камеры. Османыч подсаживается напротив Шина и ,все так же глядя на него, почти весело спрашивает:

-Ну? Будем говорить?

Шин сидел перед ним, погрузившись в задумчивость, и уже не слышал своего палача: Шин сейчас видел и слышал совсем другое.

***

В контору колхоза прибыл на черном лимузине секретарь обкома Окулов. Еще две машины с охраной подъехали к конторе, из них вышли рослые парни и как-то быстро и незаметно рассредоточились. Сам Окулов, толстый громадный человек, вышел из лимузина и решительно направился к парадному подъезду большого трехэтажного здания. Оттуда уже вышел и торопливо двинулся навстречу председатель Шин, еще издали кланяясь. Не останавливаясь и не подав руки, Окулов прошел мимо председателя колхоза, и тот униженно шел сзади, сопровождая высокого гостя.

В конторе произошел короткий разговор, во время которого Окулов пил кислое молоко из огромной чаши. Никого в просторном кабинете председателя, кроме них двоих, не было.

-Хлопок, сколько я сказал, отдаешь Бердыеву,- внушительно проговорил Окулов.- Понятно?

Натянуто улыбаясь, председатель Шин попробовал возразить:

-Но вы же знаете, ОразбайБазарбаевич, что у меня по этому хлопку государственный заказ.

-Мы все знаем,- сказал Окулов, чуть нахмурившись.- Все равно хлопок отдай…Все понятно?- переспросил он уже с устрашающе грозным лицом. -Или непонятно?

-Понятно, ОразбайБазарбаевич,- склонил голову председатель.

-Тогда до свидания,- и быстро допив из чаши, Окулов поднялся.

Он небрежно подал руку Шину, опять решительно прошел через весь кабинет, сопровождаемый сзади председателем, прошел через площадь, сел в лимузин. Быстро сбежались к машинам телохранители; захлопали дверии черные машины уехали.

***

В том же кабинете, огромном, с длинными столами, с портретом Ленина на стене, сидел за столом Шин, погрузившись в обычную свою задумчивость, столь далеко уводящую его.

Стали заходить в кабинет и рассаживаться вокруг столов старые корейцы- члены колхозного Совета. Тихо и молча ждали они, когда их председатель придет в себя.Наконец, тот обвел их своим странным взглядом, подумал и сказал:

-Что будем делать?

Тишина настала в кабинете. Седые, сморшенные старейшины застыли возле своего председателя в глубоком молчании.

Наконец высказался старик, самый старший по возрасту.

-Надо отдать. Они хозяева, мы работники, на их земле живем, их законам подчиняемся.

-Но как отдать, если у нас государственный заказ на такой хлопок?- сказал кто-то.

-Придется хлопок купить на стороне,- сказал старик.- Для этого надо собрать потихоньку деньги среди корейцев колхоза.

-Другого выхода нет,- согласились с ним остальные старики. -Купим без шума по соседним колхозам.

Об этом вспоминал в своей камере арестант Шин, ослабевший и измученный после допроса.

И вновь перед собой он видит дикую камышовую кошку. Начинает с нею разговаривать.

–              Может быть, ты не камышовая кошка, а оборотень. Но я тебя не боюсь и буду говорить всю правду…Нет, я не грязная свинья. И у государства я не украл хлопок. Ты это знаешь, но тебе безразлична правда. Потому что ты хочешь только одного: убить меня. Ты хочешь убить меня, дикая кошка, как ия когда-то хотел убить тебя.

***

1937 год. В товарном вагоне, набитом людьми, молодой Шин, которому еще нет и тридцати лет, выглядывает в полураскрытую раздвижную дверь. Стучат колеса, мелькает снаружи неизвестная земля – корейцев везут с Дальнего Востока куда-то на Запад. Через всю страну. Переселение это насильственное, всеобщее для всех корейцев, сопровождавшееся многочисленными арестами заподозренных в недовольстве.

Но вот подъезжают к какой-то большой станции, эшелон останавливается- солдаты охраны с винтовками расходятся в оцепление платформы. Распахиваются двери вагонов, и на перрон выходят корейцы. Из нескольких вагонов выпрыгивают молодые люди, студенты; в распахнутых дверях видны сверкающие трубы духового оркестра- взмах руки дирижера, и звучит громкая веселая музыка. Это модный по тем временам танец «тустеп». Тотчас на платформе образуются танцующие парочки – и вот уже студенты с наигранным весельем, но очень ловко и умело отплясывают модный «тустеп».

У вагона в толпе зрителей оказались рядом молодой Шин и какая-то необычайно красивая девушка в национальной корейской одежде. В отличие от других из окружающей толпы, следящих за танцующей молодежью с увлеченностью и улыбкой, девушка это смотрит с глубокой печалью, в глазах ее стоят слезы. Случайно оглянувшись на нее, молодой Шин уже не смог отвести глаз от ее лица.

-Это студенты танцуют, – осмелился он заговорить. – Из Дальневосточного университета.А вы тоже студентка?

-Нет, – ответила девушка, – я из корейского театра. Но театр я оставила, труппа едет другим поездом. Я решила поехать вместе с родителями. Мы из деревни.

-Мы тоже из деревни! – с простодушной радостью произнес парень. – Только я никогда не бывал в театре. Что это такое?

-Посмотрите. Им совсем невесело, а они танцуют. Им страшно, а они громко смеются. Это и есть театр.

Умолкнув, они стоят рядом и смотрят на танцующих студентов. И уже по- другому, чем прежде, видится деревенскому парню эта картина.

***

Происходит самое необычное корейское сватовство. В углу товарного вагона, который мотается, дергается и грохочет, за маленьким столиком сидят на полу родители девушки-актрисы и родители Шина. Горят две свечи. Вокруг них теснится, чуть отступив, множество вагонного люда: лежат вповалку, спят, сидят, молча смотрят на происходящее – молодые и старые, женщины и дети.

-Уже почти месяц мы в дороге, – степенно говорит отец Шина, рослый старый крестьянин, – Времени достаточно, чтобы человек познакомился с человеком.

-Вы правы,- отвечает Юн, отец девушки. – Путь долгий и тяжелый. Мучаемся в тесноте, как скоты.

-И все же люди остаются людьми,- продолжает рослый крестьянин. – И молодые так же глупы, ничего с ними не поделаешь.

-Однако мне крайне неудобно, – растерянно произносит Юн. – Нас везут неизвестно куда. Мы не знаем, будем завтра живы или умрем. Как же в такое время можно говорить о сватовстве?

-Вот поэтому сын мой и пристал ко мне со своей просьбой. Вначале я даже хотел побить его, как сумасброда, но потом прислушался к его словам. А действительно, коли всем нам корейцам уготована погибель, и мы едем в этом поезде к месту нашей смерти, то почему бы нам не сыграть свадьбу прямо сейчас, пока еще есть время?

-Но для чего?- восклицает Юн.

-А чтобы испытать счастье, пока живы. Ведь совсем неважно, сколько нам остается жить на этом свете. Важно, чтобы за это время мы бы успели поженить наших детей и порадоваться их счастью.

-Но моя дочь…- смущенно говорит Юн. – Я ее неволить не хочу. Она у нас единственная, судьба нам не дала больше детей.Спросим у нее. Оксун!- зовет он дочь.

Оксун сидит тут же рядом, за спиной матери. Она низко кланяется в пол, затем говорит, не поднимая головы:

-Отец, я согласна.

И состоялась церемония этого необычного бракосочетания в вагоне товарного поезда, с грохотом несущегося сквозь ночную тьму по сибирским просторам России. За столиком, на котором горят свечи, жених с невестой обмениваются чарками с вином. А вокруг них, теснясь живым кольцом, сидят и наблюдают за церемонией подневольные корейцы, которых везут неизвестно куда. ***

Поезд прибывает на место и останавливается. Это неприветливая равнина, вдали видны горы. Вокруг на все видимое пространство раскинулись заросли камыша. Стоит уже прохладная осенняя погода. Небо хмурое. В тишине с шумом раздвигаются двери вагонов, люди начинают выгружаться.

А вот толпы людей жмутся вокруг своего жалкого скарба. Растерянные, подавленные, они молча обозревают незнакомую местность и даже маленькие дети охвачены безмолвием.Лишь вдали, в голове поезда, негромко пыхтит паровоз.

Несколько в стороне собрались военные – офицер и солдаты эшелонного конвоя с винтовками. За долгое время совместной поездки солдаты привыкли к корейцам, многих уже знали по именам, и что-то вроде приятельства сложилось у них с некоторыми из переселенцев.

Проходя без строя, вразнобой, мимо остающихся, конвойные прощались, называли по именам своих знакомых: «Счастливо, Цой! До свидания, Пак! Будь здоров, Тимофей!» – кричали они и, улыбаясь, прощально махая руками. Проходили к вагону, в котором располагалось их поездное караульное помещение.

Вот они все забрались в вагон, поезд тронулся. Постепенно набирая ход, пустой эшелон удалялся к горизонту. Притихшая толпа переселенцев смотрела вслед уходящему поезду.

Вдруг с противоположной, невидимой стороны насыпи въехал в нее азиатский мальчишка в халате, верхом на лохматом ишаке, с мятым войлочным колпаком, надвинутым на глаза. Увидев внезапно перед собой огромную, темную, совершенно безмолвную толпу, мальчишка сильно испугался и, остановив ишака, сам тоже замер неподвижно. Затем он опомнился, вскрикнул что- то испуганно, задергал в панике повод, поворачивая ослика, и вновь с крикамиумчался за железнодорожную насыпь.

***

Корейцы, разойдясь семейными группами, роют ямы под землянки. Таскают нарубленный камыш, вяжут его на кровлю и для матов.

Возле готовой землянки Оксун на костре варит обед. Она издали увидела мужа, который тащит на себе длинную жердь. Когда он подошел и сбросил на землю ношу, молодая жена нежно и радостно улыбнулась ему.

-Тяжело? – спросила она, любуясь им.

-Не тяжело, – отвечал он, тоже улыбаясь, – только далеко до леса. Надоело по одному бревнышку таскать.

В это время сзади землянки раздалось отчаянное куриное кудахтанье. Молодой Шин прыжком метнулся туда.

Там, прямо на земле, был устроен временный курятник для кур и петуха. Были вбиты по кругу колья, на них наброшена старая рыбачья сеть. И в этот курятник забралась камышовая кошка. Она задушила одну курицу и, пытаясь ее вытащить, завалила палку с натянутой сеткой на себя и запуталась в ней. – Дикая кошка! – закричал молодой Шин, хватая с земли дубину.

Он кинулся к барахтавшейся, запутавшейся в сетке кошке и стал беспощадно колотить ее, нанося увесистые удары дубиной. Он бил ее, а кошка выла и извивалась на земле. Ему никак не удавалось прикончить ее. Удивленный, он приостановился и, глядя наее дергания, почти с восхищением произнес:

-Смотри, какая живучая!

-Не убивай ее!- бросилась к нему жена.

-Нельзя, Оксун, -возразил муж. – Все равно будет таскать кур, раз уж повадилась.

И он еще несколькими ударами приканчивает кошку. Затем выпутывает ее из сетки и, схватив за шкуру на загривке, поднимает перед собою.

-Это камышовая кошка, -говорит он. – Дикая камышовая кошка.

Кровь капает с ее оскаленных клыков.

***

Кровь бежит у старого Шина из угла рта, из носа. Он сидит на стуле, пошатнувшись в сторону, и его придерживает за плечи помощник следователя Османыч. Перед Шином стоит следователь и с озабоченным видом рассматривает его.

-Ты смотри, Османыч, не покалечь мне старика, – говорит он, – еще нужен будет. И чтобы следов никаких – ты забыл, что он у нас депутат Верховного Совета? Работай так, чтобы все незаметно было. Ясно?

-Понял, – ответил, кивнув, Османыч.- Только уж очень противный старик. Ничего не хочет говорить.

-Пора, пора, Османыч, чтобы он хоть что-нибудь подписал. Все карты мне спутал, задержка из-за него. Результат нужен, работай получше, Османыч.

-Все понял, – вздохнув , ответил помощник следователя. – Все будет сделано.

Они разговаривают так, словно одни в комнате и нет перед ними истерзанного, но еще вовсе не беспамятного Шина. А он пристально смотрит в лицо следователю и вдруг, глотая кровь, произносит чуть слышно:

-Дикая камышовая кошка.

-Ты чего, родной,- склоняется к нему Османыч,- заявить хочешь что-нибудь?

-Это он,- бормочет Шин окровавленными губами.- Она.

-Кто? – переспрашивает помощник следователя.

-Кошка.- И неподвижными глазами Шин смотрит на следователя.

-Кажется, ты перестарался, Османыч, – упрекает следователь, вздыхая, и тоже не моргая, неотрывно смотрит в глаза арестованному.

***

Молодой Шин относит мертвую камышовую кошку подальше от своей землянки и бросает в овраг. Уходя, он оборачивается назад и видит, как ожившая кошка бредет, пошатываясь, в сторону камышей – миг, и она скрывается в зарослях.

***

В старом яблоневом саду происходил этот разговор между Ольгой Хан и ее юным пятнадцатилетним сыном.

-Вы должны скорее уехать отсюда, – рассудительно говорит сын.-У нас в школе никто не знает, что моя мать была врагом народа и сидела в тюрьме. Уже давно бабушка с дедушкой усыновили меня и переехали сюда. Здесь все считают, что я их приемный сын, которого они взяли из детского дома.

-Но как же так, сынок,- лепечет потрясенная мать.- Ведь ты мой ребенок. А они мои родители. Куда же это я должна уехать?

-Куда хотите, туда и поезжайте, – начинает сердиться сын. Вы что, ждете, чтобы меня из школы исключили? А я хочу поступать в университет на юридический – школа мне дает направление как примерному ученику. Вы же теперь мне все можете испортить.

-Но мы, сынок, можем все уехать отсюда, неуверенно предлагает мать.

-Нет, лучше уезжайте вы,- решает сын.

В старом саду тихо. На деревьях висят красивые яблоки. Поют птицы.

-Эти звери все у меня отняли, – негромко говорит Ольга Хан, даже сына.

А ведь я смогла выжить только потому, что хотела когда-нибудь увидеть тебя.

-Вот и увиделись,- скверно усмехается юнец.

-Нет, ты вовсе не мой сын.Ты такой же зверь, как все они.

И Ольга Хан, понурившись, уходит прочь.

***

Следователь Захаров едет в милицейской машине по среднеазиатскому большому городу, по шумным улицам, обсаженным высокими платанами и пирамидальными тополями. Множество народа снует по улицам, перебегает дорогу. И среди этого городского люда много черноволосых, смуглых людей, в которых можно угадать корейцев – мужчин и женщин, юношей и девушек, подростков и маленьких детишек.

Машина выезжает из города и мчится извилистой дорогой по горному ущелью. Все выше и выше серпантин шоссе подводит автомашину к вершине перевала. Не доезжая до верха, автомобиль сворачивает на боковую дорожку и едет извилистой горной дорогой среди лесных зарослей. Вскоре впереди показываются решетки железных ворот, за которые уходит дорога. К остановившейся перед воротами машине выходит некто в штатской одежде, при галстуке, рослый, подтянутый, спортивный. Наклонившись к водителю и заглянув в салон машины, он затем открывает ворота и впускает следователя на охраняемую территорию. Меж деревьев виднеется высокий особняк.

На скалистой площадке сидит на раскладном стуле человек в ослепительно белой сорочке и целится в небо из карабина с оптическим прицелом. Этот громадный, тучный человек – секретарь областного комитета партии Окулов. В небе летает орел, и Окулов целится в него. Окулов стреляет в тот момент, когда на площадке появляется следователь.

-Промахнулся, – с досадой произносит он, оборачиваясь в сторону пришедшего. – Это ты помешал. Какой большой беркут! Давно за ним охочусь.

-Запрещено охотиться на орлов, ОразбайБазарбаевич,- заискивающе улыбаясь, молвил пришедший,- нарушаете, ОразбайБазарбаевич!- шутливо грозит следователь.

-Ну-ка, стой! – вдруг приказал Окулов, передернул затвор, досылая патрон в патронник.

Он вскинул к плечу винтовку и прицелился в следователя. Тот скованно замер на месте, все так же принужденно улыбаясь. Однако секретарь обкома продолжал целиться, даже привстал со стула и широко раздвинул ноги для устойчивости. Вся его поза застыла в том подлинном, особенном напряжении, которое обычно следует перед выстрелом – каждый стрелок знает об этом. Черный кружок винтовочного дула наставлен прямо в лицо следователю. Улыбка на его лице исказилась в гримасу страха.

И в этот момент Окулов внезапно опустил винтовку и улыбнулся с удовлетворением, довольный своей шуткой.

-Проходи,- пригласил он и небрежным жестом указал на стоявший рядом второй стул.- Присаживайся.

Не сразу приходя в себя после пережитого смертельного страха, следователь Захаров послушно опустился на стул. И прежняя улыбка рабского подобострастия вновь появилась на его лице.

– Ну и шутки у вас, ОразбайБазарбаевич, – молвил он, переводя дыхание.

-А я не шучу,- отвечал Окулов, вельможно улыбаясь, – Я всеръез раздумываю, сейчас пристрелить тебя или чуть погодя.

– Нет, от ваших шуток можно поседеть,- сетует прибывший. – За что вы так меня, НазарбайБазарбаевич?..

-Ладно, ладно…Не обижайся на старших,- успокаивает его Окулов, разряжая винтовку.- Давай докладывай. Подписал Шин признание?

-Он ничего еще не подписал.

-Назвал сообщников?

-Никого. Упорно молчит, ОразбайБазарбаевич.

-Еще раз напоминаю тебе. Он должен назвать сообщниками по бакинскому хлопку Бердыева или Борбиева. Только их! Прокурор ждет только такого материала.

-Помню, ага.

-Так что же он у тебя никак не подписывает?- рассердился Окулов. – Учти. Если по бакинскому делу он не возьмет все на себя, то придется тебя от следствия отстранить. А чем это тебе грозит, надеюсь, ты сам знаешь…Понятно? – С лютой угрозой проговорил он. – Или непонятно?

-Все понял, ОразбайБазарбаевич.

-И поторопись,- завершал беседу тот.- Могут из Москвы прислать следственную группу. Тогда ты пропал. И прокурору вашему тоже будет плохо.

Выходя из ворот загородной резиденции Окулова, садясь в машину и дружески прощаясь с охранником, следователь выглядел обычно: деловитый, вполне заурядный, озабоченный своей деятельностью чиновник.

***

Пожилой тюремный надзиратель делал обход своего участка. У одиночной камеры полной изоляции № 105 он приостановился и долго заглядывал в глазок на двери. Ничего необычного он не заметил: заключенный сидел на табурете, прислонясь спиной к стене и обратясь лицом к высоко расположенному тюремному окну. Положение и поза арестованного были надзирателю знакомы и привычны. Но беспокоила полная неподвижность сидящего и тишина; уже давно старый тюремщик привык к тому, что этот арестованный разговаривает вслух с самим собой. Прислушиваясь внимательнее, но так ничего и не услышав, надзиратель покачал головой и пошел дальше.

А Шин был в другом времени. Он бежал вдоль камышовых зарослей с горящим факелом в руке. С такими же факелами неровной цепочкой выстроилось по краю камышового тугая (болотных зарослей) много людей. Они стали поджигать сухой камыш- огромные красные языки пламени взметнулись над зарослями, повалил сверху и тучей двинулся по ветру дым.

Несколько всадников из местных жителей прискакало на лошадях к горящимтугаям. Едва сдерживая испуганных огнем и дымом лошадей, верховые крутились за спинами у поджигателей камыша.

-Эй, кореец! Друг! – кричал всадник в лохматой меховой шапке, с тяжелой плетью, свисающей с руки.- Зачем камыш поджигаешь?

-Здесь поле будем делать! – кричал в ответ молодой Шин, закопченный в дыму, сверкая белыми зубами.

-Здесь поле не будет! – кричал всадник в лохматой шапке.- Нет земля! Тугай-болото! Не земля!

-Земля будет! – обещал молодой кореец, скрываясь в темных клубах дыма.- Весной станем рис сажать! Тогда приезжайте!

И вот весною на залитых водою полях сажают корейцы вручную рис. Сотни мужчин и женщин вошли в воду босые, и, согнувшись, втыкают в вязкое дно поля рисовую рассаду.

***

А летним вечером в камышовом поселке приезжий корейский театр дает представление на открытом воздухе. На земляной площадке разостланы камышовые циновки, и это заменяет сцену. Зрители сидят широким полукругом прямо на земле. На сцене в старинных костюмах двое влюбленных; идет сцена из «Повести о прекрасной Чхун-хян», – но актеры замерли, прервав свою игру. Потому что с ближних и дальних дворов поселка доносятся возгласы горя, плач и стенания.

Актер с актрисой низко кланяются зрителям. Затем актер произносит:

-Просим у дорогих зрителей прощения. Но мы не можем вести спектакль, когда совсем рядом люди оплакивают умерших детей. Мы такие же переселенцы, как вы,а доля наша одинаковая.Мы с женою тоже потеряли двух маленьких детей из трех. Они не вынесли страданий…

Жена актера, играющая юную Чхунян, с рыданиями покидает сцену и отходит к занавеси,за которой находятся и другие загримированные актеры труппы. Зрители поднимаются с мест и тихо расходятся.

Поздно вечером в маленькой камышовой землянке молодая чета Шин и Оксун,принимают гостей, супружескую пару актеров. Оксунбеременна, у нее уже заметный живот,что и послужило поводом для разговора.

-Твой ребенок, Оксун, будет жить,- говорила актриса, бережно прикасаясь рукою к высокому животу хозяйки, – потому что он уже родится здесь. Ему не будет непривычной страшная жара, как для наших детей с Дальнего Востока. Он не заболеет от непривычной здешней воды.

-Я ничего не знала о вашем горе. Ах, как жаль малюток! – Оксун заплакала, сжимая в своих руках руку подруги.

-Ничего нет страшнее этого, Оксун. А я за месяц потеряла сразу двоих. Это случилось совсем недавно.

-Но вы все равно не оставили театр. – говорила Оксун.- Вы играете.

-Ты не жалеешь,что ушла из театра? – спрашивала гостья.

-Нет, – отвечала с ясной улыбкой Оксун, – я хорошо живу. Мне не о чем жалеть, подруга. Свою судьбу я сама выбрала.- И она стала расставлять постолику чашки с угощением.

***

1942 год. На стене у входа в здание висит плакат: «Родина-мать зовет». Это самый известный плакат военного времени. Здание это – под вывеской «Военный комиссариат». К нему и подходит молодой Шин, ведя за руку четырехлетнего сынишку. Постояв у входа, Шин берет на руки ребенка и входит в дом.

Он сидит, держа сына на коленях, перед столом военного комиссара в его кабинете. Седой, коротко стриженый, сухощавый, с квадратными усиками под носом, военный комиссар цепко и внимательно смотрит на посетителя.

-А ребенка зачем привел?- спросил он хмуро.

– Жена недавно родила еще девочку, – смущаясь, отвечал молодой Шин.- Мать заболела, а сына оставить было не на кого. Пришлось взять с собой.

-Пешком шли? – спросил военком, и взгляд его, остановившийся на круглощекомкорейчонке, чуть потеплел.

-Нес его на руках. Да он легкий,- охотно отвечал Шин. Вот ваша повестка. – И он положил на стол листок бумаги.

-Надо было одному приходить,- вновь построжал военком. И с вещами.

-Я не знал,- виновато потупился Шин.

-Ну,ладно. Мы вызвали тебя по поводу твоего заявления. Вот оно, – и комиссар достал и положил перед собою другой листок бумаги. – Значит, желаешь попасть на фронт?

-Да.

-А почему другие корейцы из вашего колхоза не желают? Почему ты один?- спрашивал военком, сверля глазами посетителя. – И у тебя, вон, малые дети, а ты на фронт просишься.

-Другие корейцы боятся, а я не боюсь,- ответил Шин.

-Чего боятся? Воевать, что-ли? – усмехнулся комиссар, чем-то очень похожий на кота.

-Нет, не воевать,- был ответ молодого Шина.

-А чего же боятся?

-Они боятся власти. Если власть решила, что корейцев нельзя брать на фронт, то значит, власть не верит корейцам. И корейцы боятся о чем-нибудь спрашивать. А я не боюсь. Почему мне нельзя на фронт? Когда все люди в стране воюют, корейцы тоже должны воевать.

-Ну, ладно, значит, ты говоришь, что корейцы не верят советской власти?- будничным тоном вопросил комиссар, подмигивая мальчику.

-Корейцы верят советской власти, – чуть растерявшись, отвечал молодой Шин. – Только они считают, что она сделала ошибку.

-Какую? – насторожился комиссар.

-Насчет переселения корейцев, – сказал Шин.

Наступила пауза. Военком закурил папиросу и задумался.

-А кто так считает? – спросил он. – Ты можешь написать, кто?

-Все,- твердо ответил Шин.- Все ко-рейцы.

-И ты тоже?

-И я тоже.

Военком снова затянулся папиросой, помолчал.

-А ты знаешь. Парень, что такое- « охота на белых лебедей?»

-Знаю. Белыми лебедями называли корейцев, которые переходили в Россию через границу. У них была белая одежда. Их ловили органы, и это называлось: «охота на белых лебедей».

-Вижу, парень, что ты много знаешь,..- завершил разговор военный комиссар. – А теперь иди, ответ на твое заявление скоро получишь.

Молодой Шин вышел из военкомата, ведя сына за руку.

Он повернулся к выходу на площадь, но сзади к нему уже подходили трое – солдат с винтовкой, с примкнутым штыком, и двое в штатском. Один из них положил руку на плечо Шину и, вполне мирно улыбнувшись ему, сказал спокойно:

-Пойдем с нами.

Второй оперативник в штатском перехватил мальчика за ручонку и повел его в сторону. Мальчик оглядывался на отца, но не плакал и не кричал, а послушно следовал за чужим незнакомым человеком.

Между тем подъехала и остановилась посреди площади крытая милицейская машина. Шина повели к ней: уже открылась задняя дверца, словно приглашая войти.

Когда он поднимался по лесенке ЗАК-машины, то, стоя на порожке, оглянулся и увидел своего маленького сына, одиноко стоящего на краю площади. Отведя его туда, провожатый бросил его одного -и теперь четырехлетний ребенок топтался на месте, не зная, что ему делать. Охвативший его ужас был настолько велик, что малыш не мог плакать. Он ничего не понимал. Однако знал, что уже никакой помощи от отца ему не будет. И этот ужас без слез и темное, недетское отчаяние беспомощного сынишки сильнее всего поразили отца. Лицо его исказилось безумным, беспредельным страданием, он вскрикнул каким-то мало похожим на человеческий, хриплым голосом и рванулся назад.

Но тотчас он был схвачен, остановлен, умело закрутили ему за спину руки, -а когда он сумел каким-то образом еще раз вырваться, его вновь накрыли всем скопом, согнули, заломили – и стали взлетать над его головой кулаки с зажатыми в них рукоятками пистолетов. Малыш кинулся к нему через всю площадь, но не добежал, остановился и заплакал –         и тут подбежал к нему, топая сапогами, солдат и схватил его за руку.

***

1954 год. В том же районном городишке с поезда сходит неузнаваемо постаревший, изменившийся Шин. Он в новой телогрейке и в шапке того казенного образца, какие выдают бывшим заключенным при освобождении. Растерянно пробираясь среди суетливых пассажиров, Шин выходит из вокзала в город.

Вот он выбрался на знакомую площадь, где был арестован. Здание военного комиссариата на прежнем месте, и даже вывеска сохранилась та же. Постояв на площади, Шин направился дальше по улице, сцепив на спине руки и сильно сгорбясь – по долголетней лагерной привычке.

На густом закате дня он шел по пустынной дороге мимо больших незнакомых полей. Навстречу проехал грузовик с молчаливыми людьми, сидящими в открытом кузове…Один раз его обогнали двое мальчишек на лохматом ослике – и сидевший сзади черноглазый малыш долго оглядывался на него.

Ночью он подошел к деревне, пробрался закоулками к своему камышовому домику. Ни одного окошка не горело уже в поселке – лишь большая, красноватая круглая луна светила над крышами. И при свете ее он вошел во двор. Стукнула дверь, светлая женская фигура обозначилась в лунной тени двора, и голос Оксун спросил:

-Кто пришел?

– Это я,Оксун, – отозвался Шин дрогнувшим, осевшим голосом. – Твой муж.

-Наконец-то вернулся.Я так долго ждала тебя. Что же ты за все время не написал ни одного письма? – странным был голос у жены, унылым и бесчувственным, словно не осталось в ее душе сил ни для радости, ни для горя.

-Там, где я был, не разрешалось писать писем.Да я и не думал, Оксун, что останусь жив и еще раз увижу тебя.

Они вошли в дом, и Оксун зажгла старинную масляную лампу, свет которой выявил всю бедность и убогость крохотной камышовой хижины.

-Муж вернулся, а мне даже нечем угостить, – засокрушаласьОксун.- В доме нет ни горсти риса. И она села, отвернувшись, в дальнем углу.

-Живы ли старики? Где дети? – спросил муж.

-Сын в доме моих родителей.Твои родители уже давно умерли, много лет назад. Умерла и наша девочка, младшенькая.

-Как это случилось? – глухо прозвучал голос Шина.

-О, лучше не спрашивай меня,- отвечала жена, закрывая лицо руками.- Я не могу вспоминать об этом.

Вдруг замигало и стало уменьшаться пламя в лампаде – и вскоре совсем угасло.

-Ах, кончилось масло. Давно я не пользовалась лампой, не зажигала по ночам огня. Да и зачем мне? А с тех пор, как осталась я в доме одна, мне и печку топить не хотелось, – говорила в темноте Оксун.

-Слушать тебя не могу,жена,- с болью произнес Шин.- Ты ли это, Оксун? Неужели несчастья этой жизни сломили тебя?..О! Это я сделал тебя несчастной, я погубил твою красоту.

-Нет же, нет, мой любимый муж!- взметнулся вдруг голос Оксун.- Не сделал ты меня несчастной и красоты моей не погубил. Смотри, стала ли я хуже, чем была?

И, выйдя на лунный свет, падавший сквозь окно землянки, Оксун сбросила одежды, распустила длинные волосы – и предстала перед ним во всей своей завораживающей, необыкновенной красоте.

-Оксун! Но ты стала еще красивее! – воскликнул пораженный муж. – Я постарел, а ты осталась молодой! И если признаться, мне даже страшно стало, Оксун.

-Иди ко мне и ложись рядом,- позвал из темноты ее голос. Если бы ты знал, как я ждала тебя! Какие ужасные длинные ночи проводила я вся в слезах в холодной постели. Моя подушка так промокала, что не успевала высохнуть до следующей ночи.

– Я тоже много слез пролил там, на Колыме, – отозвался голос Шина.

-А теперь мы встретились, наконец, какое счастье.

Он лежал на свалках старого сопревшего камыша. Вокруг него стояли крестьяне-корейцы, в руках у них были большие мотыги – кетмени. Было уже яркое утро.

Он приподнялся и сел, с недоумением оглядываясь. Никакого дома – никакой деревни вокруг не было. Лишь кучи почерневшего камыша, заваленные землей, указывали на следы когда-то бытовавших здесь хижин. На земле валялась старая масляная лампа.

-Где же деревня? Где дом?- громко воскликнул Шин.

-Люди переехали отсюда поближе к хорошей воде,- ответил ему пожилой,низкорослый, скуластый крестьянин, – Поселок уже давно выстроен в другом месте. А здесь мы собираемся расчистить землю и устроить хлопковое поле.

Вскоре Шин сидел в доме своего тестя Юна, напротив него, и слушал обстоятельный рассказ старика.

-Сразу после того, как ты исчез, мальчика привезли домой какие-то солдаты на машине. О тебе ничего не сообщили, а мы побоялись спросить…Меня через год люди выбрали председателем колхоза.Оксун же вскоре пристала к театру и ушла с актерами; сына оставив у нас, а дочку младшую унесла на спине. Но это было несчастливым решением, потому что во время скитаний девочка заболела и умерла, а потом и Оксун заболела малярией и скончалась недалеко отсюда, в другой деревне – прямо во время спектакля, на сцене.

1984 год. В переходе тюрьмы пожилой надзиратель увидел побежавшую впереди кошку. Удивленный тюремщик поспешил к повороту коридора, за которым она скрылась. Навстречу шел следователь Захаров, держа в руке папку с деловыми бумагами. Пожилой надзиратель приветствовал начальство, прикладывая руку к козырьку фуражки, а сам глазами водил по сторонам, высматривая недозволенную тюремным правилам кошку.

– Откройте мне камеру полной изоляции номер сто пятый,- приказал следователь и прошел дальше.

– Слушаюсь, товарищ капитан,- тюремщик вынужден был повернуть назад и следовать за офицером.

-Товарищ капитан, вам не попалась навстречу кошка?- сам же усмехаясь своим словам, решился спросить надзиратель.

-Какая может быть здесь кошка?- с досадой молвил следователь, закуривая на ходу сигарету и думая о своем.

-Вот и я так считаю, – удовлетворенно отвечал тюремщик. – Откуда?… Значит, мне показалось.

-Плохо дело, сержант,- насмешливо проговорил следователь. Если вам «кажется», то надо лечиться.

Они тем временем подошли к камере № 105; надзиратель возился с огромной связкой ключей, открывая дверь, следователь стоял рядом и жадно поку-ривал сигарету.

– Запри меня. Стань вон там на повороте, и следи за коридором. Если кто- нибудь из начальства появится, быстро предупреди меня, – отдавал он приказания надзирателю.

-Слушаюсь, кивал головою старый надзиратель.

Следователь бросает окурок на пол и входит в камеру. Дверь за ним запирается.

В камере неузнаваемый от мучений Шин сидит на табуретке у стены, на своем обычном месте, и пристально смотрит на посетителя. Тот садится на койку и вынимает из папки несколько разных газет.

-Шин, я пришел к вам откровенно поговорить – не как следователь, а чисто по-человечески, – начал он. – Нас никто не слышит.Вот, посмотрите в газетах. В стране начинаются перемены. Очень большие перемены,Шин! Теперь слетят со своих мест не только министры, такие, как ваш бывший дружок. Головы будут рубить и на самом верху! Началось, началось, дорогой Шин! Не стесняются трогать и партийное руководство.Вот, посмотрите сами в газетах.

Все это он выложил единым духом, почти восторженно. Затем помолчал, со значением глядя на арестованного, и продолжил несколько спокойнее:

-Ваше дело приобретает теперь совсем другое значение, Шин. Можно прогреметь на всю страну! Вы можете помочь нам изобличить коррупцию в самых высших эшелонах власти. Не бойтесь теперь ничего – диктату этих свиней приходит конец.Мы вместе с вами начнем их разоблачать.Я ведь знаю, как вы их всех ненавидите. Дело в том, что я тоже их ненавижу – всю жизнь. Но ничего! Пришло наше время. Теперь не они будут диктовать нам условия, а мы им!

-Предлагаю начать с Окулова. Да, именно с этого мерзавца,- заговорил он после небольшой паузы. – Ведь я знаю, что он является хозяином бакинского поезда с хлопком. Вот и давайте выведем его на чистую воду. Разумеется, с вас снимается это обвинение. Вы поможете установить новый порядок в стране, поможете и новым людям, которые все это дело начали.

Молчавший все это время и не сделавший ни единого движения, Шин вдруг усмехнулся и очень внятно произнес:

-Кошка.

-Что вы сказали?- удивленно спросил следователь.

-Нас очень трудно убить, – начал Шин. – Но вы сами всех убиваете. Смерть вы считаете самым главным своим начальником. Вы думаете, что угрожая смертью, вы можете заставить человека сделать все, что вам надо,- говорил он очень спокойно, неторопливо.

-А разве это не так? – криво усмехнувшись, произнес следователь.

-Так считаете вы и такие , как вы, – продолжал Шин, – и я понимаю, наконец, насколько вы правы.Жизнь каждому дорога.

-Ну, если понимаете, то все в порядке. Значит, на следующем допросе сделаете заявление на Окулова. За это получите жизнь. По крайней мере, я вам гарантирую, что по этому обвинению вам не будет грозить высшая мера наказания – расстрел.

Но арестованный уже не слушал его. Старый Шин снова впал в свою обычную внезапную задумчивость, уносившую его душу в далекое прошлое.

***

Он был у могилы матери после своего возвращения из заключения…Лил дождь, и он, стоя на коленях у заросшего травою холмика, промок насквозь. Но ему было так скорбно, что он не замечал холода непогоды. И слезы, бегущие из его глаз, смешивались с дождевой водою, вымочившей его лицо. И вдруг, подняв голову, он ясно увидел перед собою свою мать – такую, какая она была в его детстве. Простирая над его головою руки, защищая от дождя, она ласково произнесла:

– Довольно плакать, сын. Иди домой. Тебе не в чем раскаиваться. Ты не виноват.

***

Он выходит из машины, взмахом руки дает знать своему шоферу, что тот сейчас не нужен, и пешком через всю площадь направляется к огромной картине – панно, смонтированном на специальном металлическом каркасе, на самом видном месте площади. Шин в расцвете своих сил, он прекрасно выглядит, респектабельно одет, лицо его выражает полное довольство, уверенность и силу…Широкой, неторопливой походкой хозяина он приближается к плакату-панно, на котором изображены три фигуры, стоящие на краю хлебного поля и с улыбками торжества на лицах, рассматривающие тучные колосья. В трех персонажах помпезного, слащавого плаката можно узнать Брежнева, секретаря обкома Окулова и самого Шина – это он в шляпе, при галстуке, держит перед главой правительства пучок хлебных колосьев в руках, показывая, какие они замечательные.

Остановившись перед многометровой картиной, запрокинув голову, Шин любуется этим пропагандистским шедевром. Председатель колхоза чувствует, что именно сейчас, в эту нежданную минуту, достиг он высшего предела своего преуспеяния.

Но вот пала тень рядом с его тенью на землю. Председатель резко обернулся и увидел перед собою тестя. Старый Юн в светлом полотняном костюме, в соломенной шляпе стоял с палочкой в руке и тоже пристально вглядывался в плакат.

– Здравствуйте, отец. Пришли посмотреть на картину? – промолвил Шин, отчего-то смутившись.

-Картина красивая,- отвечал старик Юн. – Наверное, больших денег стоит?

-Пришлось заплатить немало,- был ответ.

-Смотри-ка, куда наш корейский человек влез,- продолжал Юн.- Ведь вон рядом с руководителем страны стоит.

-Отец, вы же знаете, что руководитель приезжал в нашу республику, и он посетил наш колхоз. Пожелал он осмотреть поле, и мы точно так вот, как здесь нарисовано, стояли там рядом.

-А я что говорю? Ты, наш корейский человек, стоишь, вон, рядом с главой государства и секретарем обкома Окуловым. Ты очень высоко забрался, сынок. Пожалуй, из всех корейцев в нашей стране ты теперь самый знаменитый. Выше тебя нет никого.

– Может быть, вы и правы, отец, – был ответ Шина. – Но на ту высоту, на которую я забрался, поднял я и свой корейский народ.

-Нет, это не так. Не то ты говоришь, – замахал на него рукою старик Юн. – Куда равняться с тобою остальным корейцам! Ты слишком высоко взлетел. У тебя сам ОразбайБазарбаевич – друг и кунак.

-Корейцам только на пользу, что я так возвысился, – не скрывая досады, говорил Шин. – Разве я мало сделал для вас?

-Да,сынок, что говорить…С тех пор, как мы избрали тебя председателем, дела наши пошли в гору. Вон какой красивый город ты построил на месте нашей бедной деревни.

И старик повел рукою вокруг себя, показывая панораму колхозного поселка.

-Только все это нам не нужно,- вдруг неожиданно завершил он.

– Не нужно? А что нужно? – рассердился председатель. – Вам не нравится, что стали жить хорошо?

Старый Шин поднял глаза и увидел перед собою сидящего в углу камеры на полу желтого камышового кота.

***

-Значит, ты хочешь, чтобы я выдал секретаря Окулова. За это ты обещаешь оставить мне жизнь. Но я слишком долго был среди вас, чтобы не знать, как кошка играет с пойманной мышью.

Загремели запоры на железной двери. Вошел молодой надзиратель, худой и высокий, с очень длинным носом.

-На прогулку, – скомандовал он. – Вам разрешена прогулка в режиме специальной изоляции, – доложил он.

Пошатываясь, придерживаемый длинноносым надзирателем, Шин по коридорам впервые выходит во внутренний двор тюрьмы. Когда он из темного коридора вышел на яркий дневной свет, то невольно закрыл глаза.

-Не могу, сынок, – сказал Шин, отступая назад.

-Отказываетесь от прогулки? – удивился тюремщик.

-Плохо чувствую себя, сынок.

И снова он шел коридорами тюрьмы назад, поддерживаемый надзирателем.

Будучи водворенным вновь в камеру и оставшись один, он увидел перед собою старика Юна.

-Когда тень мертвого так ясно возникает перед живыми, означает ли это, отец, что я должен скоро умереть? – спросил Шин.

-Как всегда, это означает, что человек очень близко подошел к смерти, – подтвердила тень старика Юна.

-Благодарю за добрую весть. Смерть принесет мне облегчение, – поклонился мне Шин

-Но я пришел не ради того, чтобы предупредить тебя о смерти, – сказала тень.

-Ради чего же тогда, отец?

-Ты был женат на моей дочери, но она рано умерла, – неторопливо повела разговор далее тень старика Юна. – Потом у тебя появилась другая семья, что было вполне естественно. Но твой старший сын вырос в моем доме, и рядом со мной был мой единственный внук, а тебя не было.

-Глубоко каюсь в том, отец. Я виноват, прошу теперь у вас прощения, – кланялся Шин, – Я был в заграничной командировке в Америке, прерывать которую не мог.

-Но я не из-за обиды напоминаю тебе об этом случае. Нет. Я хотел тебе сказать, умирая, об одной очень важной вещи. Но ты так и не пришел тогда. И вот теперь, пока ты еще житель этого мира, я должен тебе об одном сообщить,

-О чем же, отец?

-Тебе ведь известно, что душа каждого человека когда она умирает, превращается во что-нибудь, переходит в иное существование, в новое воплощение, обретает новую долю. Самая лучшая доля, мой сын, это когда после смерти превращаешься в родину.

-Как это? – вскричал Шин.

-Я после смерти вернулся в Корею, – просветленно улыбаясь, сообщила мне тень Юн, – Я после смерти вернулся в Корею, – повторила тень, – и стал ее частицей.

***

Загремели запоры на железной двери, видение исчезло, двое надзирателей вошли в камеру.

-На допрос, – коротко сообщил один из них, пожилой и полный тот который видел, камышовую кошку в тюремном коридоре.

Следователь в этот день был сосредоточен и серьезен.

-Скорее пишите показания на Окулова, – потребовал он. Нам надо поторопиться с его арестом. Не то он может что-нибудь придумать – и тогда уже нас самих возьмет за шиворот.

-Сынок, ты хочешь предать своего господина, – не то спросил, не то подумал вслух старый Шин.

-Во-первых, я вам не «сынок», – сдерживая злобу, молвил следователь Захаров. – Во-вторых, он мне не господин, а враг народа, которого я должен уничтожить. Пишите скорее, дорога каждая минута. Сейчас есть возможность его арестовать.

-Я не имею такого желания, чтобы вы арестовали его, взвешивая каждое слово, высказался Шин.

-Это почему?

-Между вами нет разницы. Я сейчас мышка, – улыбнулся старый Шин. – Которую поймала одна кошка, а теперь хочет забрать другая.

-Вот что, старик. Мне не до шуток. Я сам нахожусь сейчас в положении не лучшем, чем у тебя. Вот смотри, – с этими словами он вытащил из кармана форменных брюк пистолет. – В последнее время я не расстаюсь с заряженным оружием. Ночую в милиции, а не дома. По делам езжу в служебной машине и только в сопровождении вооруженных милиционеров… Так что, сам видишь, – мне не до твоих “кошек – мышек”. Пиши скорее показания.

-У вас сейчас идет война, – говорил Шин, глядя на пистолет поднесённый к его лицу.

-Да война, – подтвердил следователь, продолжая угрожать пистолетом. – И если ты не дашь показания, я тебя уничтожу. А если напишешь – будешь жить.

-Я ничего не буду писать, – устало произнес Шин и отвернулся.

-Значит, стало быть, ты не хочешь нам помочь. Ты на стороне Окулова… Не хочешь его выдавать, – как бы прислушиваясь к своим словам, говорил следователь. – Ну, хорошо.

И он нажал на кнопку в столе.

-Османыч, – позвал он, когда в дверях появился его помощник, – Османыч, ничего не помогает. Придется, наверное, применить сейф.

– Понял – отозвался подручный следователя, снова одетый в старую спортивную форму, столь удобную для допросов с пытками. Они выдвинули вдвоем на середину комнаты небольшой стальной сейф. Открыв дверцу, следователь переложил из него на стол кипу пухлых папок, набитых бумагами.

Затем арестованный был повергнут на пол и, согнутый пополам, с трудом затиснут в узкое нутро сейфа, Но торчали наружу, мешая закрыть сейф, колено и локоть истязуемого. Тогда Османыч энергичными усилиями, налегая всем телом на стальную дверцу, все же запрессовал человека в сейф и повернул рукоятку запора. После этого палач достал откуда-то обычный кузнечный молот и, размахивая им, стал колотить по металлическим граням сейфа, Старательно обходя со всех сторон, он обрабатывал его очень добросовестно, методично. Чудовищные удары молотом обрушивались на стальной ящик, внутри которого скорчился живой человек.

***

Ему когда-то снился такой сон. Будто бы Оксун была в лагере за колючей проволокой. А он пришел её навестить: за широкой запретной зоной, через двойной ряд колючей проволоки, ему было видно бледное, несчастное лицо Оксун. Они шли в одну сторону вдоль запретки: от волнения и боли ничего не могли сказать друг другу и только переглядывались молча.

И вдруг навстречу ему выбежала из-за угла периметра зоны громадная собака, немецкая овчарка и с грозным ворчанием стала приближаться. На Оксун, видимую внутри зоны, тоже понеслось несколько темных овчарок: три огромных зверя. И это было так страшно, что Шин закричал испуганным детским голосом – и проснулся.

Он лежал рядом с женой, которая тоже проснулась от его крика. Лицо у него было залито слезами. Жена молча хмуро смотрела на него: эти крики и ночные слезы во сне у мужа были привычны ей.

-Что, опять приснилась Оксун? – спросила она, усмехнувшись.

-Да, она приснилась, – ответил он и отвернулся к стене. Мне жалко ее: она умерла нечастной. Двоих детей мне родила.

-А меня не жалко, – сказала обиженно жена. – Потому что не умерла. Но ведь я тебе тоже родила троих детей. И никто не умер, все живы. Не то, что у неё…

-Постерегись! – грозно предупредил муж. – Оксун сейчас вошла в дом. Она все слышит.

***

1944 год. Труппа актеров корейского театра, семь человек бредет по пустынной дороге. На головах у женщин большие узлы, мужчины тащат на спине свою громоздкую ношу – это декорации и костюмы для постановок.

Одна женщина шла сзади всех без груза, приотстав от остальных, но она несла на руках мертвого ребенка. Это была Оксун, а покоящийся в ее объятиях, словно уснувший, ребёнок – ее двухлетняя дочь.

Актеры решили остановиться на отдых. Мужчины присели на обочину дороги, сбросили с плеч деревянные носилки-козы с лямками, помогли женщинам снять их узлы с голов. Оксунмедленно приблизилась к ним, но, словно не замечая никого, прошла мимо по дороге и стала удаляться. И тогда актриса, когда-то ночевавшая в камышовой хижине у Оксун, вскочила с места и побежала ее догонять.

Она догнала ее и что-то стала ей говорить, но Оксун шла, не останавливаясь. Актеры, устало поникнув, сидели на узлах и смотрели им вслед. Вдруг актриса бросилась на землю и обхватила Оксун за ноги. И, споткнувшись об нее, Оксун тоже пала на колени посреди дороги, но страшную свою ношу не выпустила из рук. Обе женщины сидели на земле и, словно борясь, покачивались. Тогда актриса пыталась забрать у Оксун ее мертвого ребенка.

Подошли к ним остальные актеры из труппы. Муж той актрисы, которая догнала Оксун, рукою утирал себе слезы и говорил обезумевшей матери:

-Оксун, бедная, ну ты послушай только, что я тебе скажу! Отдай мне то, что у тебя в руках! Ну, смотри на меня: я старая утка,а ты молодая, и я прошу у тебя: отдай мне своё яйцо!

И он пошел по-утиному, раскачиваясь, забавно мотая шеей и крякая: «Я-а! Я-а! Я-а!»

Все смотрели на него без тени улыбки на лице, а сама несчастная мать подняла глаза и уставилась таким неподвижным, тяжелым взглядом, что актер смешался, остановился, махнул рукою и закричал, плача уже навзрыд:

-Оксун, ребенка хоронить надо! Девочка умерла еще вчера, а ты её из рук не выпускаешь! Отдай её, Оксун, и мы её похороним!

И тогда, после долгого-долгого взгляда на него, она вдруг приподнялась на колени и бережным движением протянула ему мертвого ребенка.

Приняв её на руки, актер с нежностью стал всматриваться в её личико.

-Умершие дети совсем не кажутся мертвыми, – растроганным голосом произнес он. – Уснула глубоким сном наша красивая девочка. Так и мои выглядели, Оксун. Двое их умерло у меня.

Затем он выпрямился и, обращаясь к остальным, деловито распорядился:

-Пойдите и принесите из реквизита крестьянскую мотыгу. Развяжите узел с декорациями и отрежьте какой-нибудь кусок. Будем заворачивать нашу маленькую девочку. Где же взять гроб.

И вот, кладут в вырытую с края дороги, на бугорке, неглубокую ямку сверток с телом ребенка, засыпают землей. Трое мужчин заняты похоронной работой, четыре женщины стоят вокруг могилы. Все женщины плачут, кроме самой матери. Она смотрит на похороны неподвижными, сверкающими, совершенно сухими глазами.

Какой-то странный светловолосый, бородатый человек вдруг явился среди них. Перекрестившись двуперстием и перекрестив могилу, он спросил, обращаясь ко всем:

-Откуда вы, люди добрые? Не корейцы ли будете?

-Корейцы, – ответил работавший над могилой актер. – Корея наша далеко отсюда.

– Мой сын женат на кореянке, – сообщил человек. – В Гурьеве – городе нашел себе такую жену. Сейчас он на войне, а жена за что-то попала в тюрьму. Маленький сын остался у ее родителей в Гурьеве. Вот так и мучаемся. За что вас-то погнали на чужбину?

-Мы не знаем сами, – ответил актер.

-Господь наш Иисус Христос возлю-бит ваш народ за ваши страдания и тер-пение. А нас выслали из России за веру. Я старой веры человек. Село наше недалече отсюда, называется Сергиев- ка. Будете там, заходите ко мне в мой дом. Наша фамилия – Захаровы. Меня зовут Аввакум.

***

В доме для престарелых следователь, капитан милиции Захаров, навещает свою мать, Ольгу Хан. Сморщенная старуха сидит на постели, укрыв ноги одеялом. На ней казенный вылинявший халатик, голова неубрана, седые волосы, коротко стриженные слиплись в косматые пряди. Вид у старухи больной, неухоженный. Суровыми, неподвижными глазами смотрит она на сына.

Он в гражданском костюме, при галстуке, прячет глаза за дымчатыми очками. В комнате проживают два человека – вторая старушка стоит в углу, держась за спинку стула-каталки на колесиках, и неотрывно смотрит на мать с сыном, слушает их разговор.

– Как это ты через столько лет вспомнил, что мать жива на свете? – говорила старая Ольга Хан.

-Матушка, хочу вас забрать к себе, – отвечал сын.

-Почему сейчас? Чего же раньше не забирал?

– Но вы же знаете, у меня маленькая квартира, жена, двое детей. Некуда было вас взять. А теперь нам дадут большую квартиру, если вы переедете.

-Значит, вот для чего я понадобилась. Но ничего не выйдет, сынок. Поздно. Не успеешь ты получить новую квартиру.

-Почему, матушка?

-А вот смотри.

Старая Хан откинула одеяло и, при-подняв подол ночной рубахи, показала ногу, сплошь черную снизу и почти до колен.

-Это же гангрена! – вскричал сын, вскакивая с места. – Почему так запустили? Вы что, не показывали врачам?

-А зачем, сынок? – усмехнулась старая Хан.

В углу стояла и хихикала маленькая старушка, обеими руками держась за спинку кресла-каталки, безумно сверкая глазами.

***

По пустынному переходу тюрьмы бежит камышовая кошка.

***

Во дворе тюрьмы следователь садится в милицейскую машину. Там уже находятся, кроме водителя, еще двое милиционеров. Они очень похожи друг на друга – с черными сросшимися бровями, с тяжелым взглядом сверкающих глаз.

-Давай, Адик, в колхоз «Путь к коммунизму», – командует капитан милиции.

-Есть в «Путь к коммунизму»!- бодро отвечает шофер и водит машину.

И снова езда через весь город с длинными улицами, обсаженными рядами пирамидальных деревьев, с пестрым южным народом, в толпе которого можно различить много корейских лиц, старых молодых. Следователь на этот раз с особенным вниманием вглядывался на них. И даже какая-то глубоко затаенная печаль читалась на его лице.

-Товарищ капитан, а вы в Бога верите? – вдруг задал ему вопрос водитель.

-Что за чушь. Нет, конечно, – ответил следователь, – Почему такой вопрос, Адик?

-А в приметы верите?

-В какие?

-Вам сегодня кошка дорогу не перебежала?

-Нет. Не помню. А что?

-Чего ты болтаешь, Адик! – проворчал сидевший сзади милиционер. – Лучше закрой рот, а?

– А вот мой отец верит. Ему в последнее время все кажется, что по тюрьме бегает какая-то кошка, – продолжал свое шофер.

-Так он в тюрьме служит, Адик? – обернулся к нему офицер. Я же его знаю. Он и у меня про кошку спрашивал.

-Вот-вот. Совсем нас замучил дома. Предполагает, товарищ капитан, что это не к добру. А как вы считаете?

-Я ни в Бога, ни в черта не верю, – горделиво произнес капитан милиции.- Хотя дед мой был старовером, из села Сергиевка. Но отец у меня еще парнем сбежал из дома, отказался верить в Бога. В Гурьеве женился на кореянке. У меня мать была кореянка. Умерла она в позапрошлом году. Фамилия у нее была – Хан, – отчего-то разговорился Захаров, невесело уставясь перед собою.

Между тем машина уже выехала за город и мчалась по горной дороге, вилявшей по дну ущелья. Вскоре въехала она на серпантин шоссе, ведущего к перевалу. И тут машина свернула на неширокую боковую дорогу.

-Куда ты, Адик? – вскинулся капитан. – Ведь я же сказал: в «Путь к коммунизму». Поворачивай назад.

Но водитель ехал вперед, не отвечая. И, взглянув на него, офицер вздрогнул от мгновенной догадки.

– Ах ты, сволочь, – потянулся он рукою к карману, где было у него оружие.

Но уже перехватили эту руку, и другую сковали за запястья цепкие, жесткие пальцы чужой руки: и схвачена была за волосы и безжалостно запрокинута назад его голова. Двое, что сидели сзади, орудовали умело и решительно. А водитель, не отрываясь от своего дела, попутно нанес ему страшный удар по горлу ребром ладони.

На краю узкой горной расселины расстреливают следователя Захарова, который даже стоять не может. Став полукругом, они долго стреляют в него из пистолетов, и он все корчится, дергается, лежа на земле. Наконец он затихает совсем, и милиционеры сталкивают его в расселину и заваливают ее камнями. Кончив работу, они закуривают, братски оделяясь из одной пачки сигарет; и молодой милиционер Адик произносит, улыбаясь: «У его матери была фамилия Хан».

***

Глубокая ночь в горах. Светит круглая луна над вершинами. Чудно сияют снежные грани дальных пиков. Деревья на ближних склонах гор стоят неподвижно, словно каменные изваяния.

Из расселины скалы, куда брошен труп расстрелянного, выбирается камышовая кошка. Внимательно, настороженно оглянувшись вокруг, она бесшумно двинулась вперед, мелькая среди лунных теней.

И опять она сидит на своем месте -в углу камеры №105 где на железной тюремной койке лежит неподвижное, как труп, тело арестованного.

Тишина объемлет ночное время тюрьмы, слышны лишь крики какой-то далекой птицы с воли. И в этой тишине происходит последний разговор между арестантом и камышовой кошкой.

-Почему ты не дал показания на Окулова? – был задан вопрос голосом следователя.

-Я не имел к преступлению Окулова никакого отношения, -был ответ.

-Теперь, когда ты сам скоро умрешь -зачем же скрывать правду? – настаивала кошка. – Ведь хлопок был от тебя. Я знала, что вы купили его в соседних хозяйствах.

-И на этом свете, и на том я никогда не выдал бы тех людей, которые собрали мне денег на это дело.

– Видишь, как у тебя. А говоришь, что не имел отношения к преступлению.

-Да, не имел. И никогда, слышишь ты, кошка?… Никогда не дал бы показаний на своих людей. И на этом свете, и на том.

– Преступление, крупнейшее преступление осталось нераскрытым. Из-за того, что ты не захотел выдать своих корейцев. Хорошо ли это?

-Мне было все равно, как посчитаете вы, потому что считаю себя корейцем.

.Уже давно в глазок камеры заглядывал пожилой надзиратель, отец милиционера Адика. Он ясно видел кошку, сидящую в углу камеры на полоске лунного света. Шепотом произнося не то проклятия, не то заклинания, охранник достал гремящую связку ключей и открыл камеру. Распахнув металлическую дверь, он успел заметить промелькнувшую в окне тюремной камеры тень кошки. Он оглянулся на лежавшего арестанта и сердито вопросил:

– Это ты с кошкой все время разговариваешь?

Но никакого ответа тюремщик не дождался. Старый Шин хотя и лежал с открытыми глазами, но душа его была далеко -и в другом времени.

***

Каторжники тащили на себе дрова – длинная колонна шла по лесной дороге, и у каждого заключенного на плече лежало небольшое бревнышко. Конвойные с винтовками в руках шагали по краям просеки.

Сыпал мелкий осенний дождь, безысходный и давний, все вокруг пропитавший гнилостной сыростью. Дровяной материал, хоть и не длинный и не массивный с виду, был скользким и неимоверно тяжелым для людей, изможденных многолетним лагерным голодом и каторжным трудом, точно рассчитанным на уничтожение человека.

Промокшие насквозь каторжники тащились по вязкой лесной земле, обходя пни и спотыкаясь о корневища на широкой просеке. Одетые в безрадостное лагерное рванье, обутые в изодранную обувь, не защищавшие ног от воды и холодной грязи, люди шли из последних сил, сгибаясь под тяжестью ноши. И один из них, измученный многолетней каторгой раб – обессиленный Шин упал лицом в землю, а коряваядровина придавила его сверху.

Он никак не мог подняться, остальные каторжники, идущие следом, вынуждены были обходить его стороной. Но видно было, что особенных усилий, чтобы встать на ноги, упавший не предпринимает. Он лишь отвернул лицо в сторону, чтобы можно было дышать и не

захлебнуться в грязи.

***

Стучали, стучали в ночи колёса бегущего поезда. Внутри вагона, набитого людьми, мотался керосиновый фонарь, подвешенный за проволочную дужку. Не знающие, куда их везут и что с ними сделают, – измученные люди спали страшным сном бесчувственного небытия, притиснутые друг к другу. И только двое – молодой Шин и Оксун, не были погружены в этот адский сон, похожий на смерть.

– Ты такая красивая, – тихим шепотом произносил юноша. – На свете нет больше такой, как ты, Оксун.

-Ты тоже красивый. Ты очень сильный и добрый, и с тобой рядом я уже ничего не боюсь, – тихо отвечала она.

-Бояться не надо, Оксун. Я спасу тебя от любой беды. Моих сил хватит, чтобы защитить тебя.

– О, как хорошо, что я встретила тебя… Ты сильный, ты спасешь меня.

***

Но сил его хватило только на то, чтобы сесть на земле, упираясь кулаками в грязь. И, встряхивая мокрой окровавленной головой, он так и продолжал сидеть, видя перед собою ноги шагающей колонны и, на их уровне, – шаткие верхушки отсыревших былинок, покрытых крупными сверкающими каплями воды.

Вдруг из колонны выделился еще один раб и, сбросив с плеч бревно, быстро опустился прямо в грязь рядом с сидящим на земле Шином. Это был изможденный до предела человек с рыжими бровями, с крупными веснушками на бледном мокром лице.

– Все, брат. Хана, – со страшным хрипом, клокотавшим груди, выдавил он из себя.

Немного отдышавшись, он пояснил дальше:

-Хочу умереть рядом с тобой. Все равно не донести мне эту палку. Противно будет, брат, если меня одного застрелят. Как собаку. А здесь мы будем вдвоем. Не возражаешь, камрад?

– Может быть, не убьют, – отвечал Шин, выплевывая кровавый сгусток.

– Бесполезно! – уверял рыжий. – Сзади колонны идет майор, его кликуха «Именем народа». Этот любит сам расстреливать.

Между тем колонна продолжала двигаться мимо двух сидящих на земле. Конвоиры, следующие по краю просеки, к ним не подходили.

-Ну, брат, нам осталось жить минут пять, – говорил Шин его собеседник. – Скажи мне, камрад, откуда ты?

-Из барака усиленного режима.

-Нет, я спрашиваю, кто ты по национальности?

-Кореец. Зачем спрашиваешь? – устало, обреченно отвечал Шин.

-А я немец, – продолжал собеседник. – Но фатерланда никогда не видел. Я родился в России, на Волге, в Духовницке, до войны учился в Москве. А как война началась, меня забрали и посадили. И вот теперь, значит, умираю на Колыме.

-За что судили?

-За то, что я немец.

Между тем конец огромной колонны уже обозначился: последние десятки рабов с дровами на спине молчаливой цепочкой шествовали мимо. И увидев это, немец вздохнул хрипло, прокашлялся, сплюнул на землю и промолвил:

-Ну вот, брат, осталось жить одну минуту. Надо приготовиться. Что ты хо-чешь сказать – самое последнее?

-Не знаю, – ответил заключенный Шин и тихо заплакал: просто полились из глаз слезы, вымывая дорожки на грязном, окровавленном лице.

-Эх, брат кореец, – усмехнулся рыжий каторжник. – Не бойся ты. Вот сейчас меня застрелят, а душа полетит в фатерланд. Я прикажу ей: лети, душа, прямо на фатерланд. Никогда не видел я Германию, хочу посмотреть.

Последние согбенные каторжники с бревнами на спине проследовали мимо, разбрызгивая ногами жидкую грязь.

За шаткими верхушками трав, отягощенных дождевыми каплями, появились две фигуры в военных плащах с островерхими капюшонами на голове.

-А вот и майор идет. «Именем народа». Все, камрад. Жизни конец. – Он закрыл глаза и сложил молитвенно руки.

Но вдруг снова открыл глаза и торопливо, чтобы успеть до подхода палачей, сказал своему плачущему товарищу?

-А знаешь, милый, что самое последнее? Самое главное? Слушай. Господь сделал так, что мы все разные. Ты кореец, я немец. Наверное, это и есть главное. Раньше, чем дать нам мать и отца, Господь дает это. И это надо любить! Я люблю это! Я люблю немцев. Я люблю корейцев. Людей люблю.

Подошли и стали над ними, расставив ноги в грязных сапогах, двое в мокрых плащах-накидках с капюшонами: солдат с винтовкой и офицер.

-А этих я не люблю, – громко и внятно произнес немец.

Откинув полу плаща, офицер высвободил руку с зажатым в ней пистолетом и, направив его вверх, сделал выстрел. Затем выставил оружие вперед и рявкнул могучим басом?

– Именем народа!.. За попытку совершить побег!..

И он выстрелил несколько раз в голову, грудь сидящего на земле заключенного. Тот упал вперед ничком и остался лежать, полусогнув ноги, широко раскинув по земле руки.

Укладывая пистолет в кобуру, при этом скособочась и оттопыривая локтем намокшую ткань плаща-накидки, майор пошел дальше. Солдат-конвоир остался на месте и, обращаясь к замершему, словно окаменевшему, оглушенному каторжнику, произнес юношеским дрожащим голосом:

-Скажи спасибо, что живым оставили. Встань скорее и тащи труп. Ну, поднимайся! Встань, чурка!

Это был совсем молоденький конвойный солдатик, синеглазый и курносый, с очень симпатичным испуганным крестьянским лицом.

***

Совершенно невозможно было узнать его в старом толстеньком надзирателе. Но он сам рассказывал своему напарнику, длинноносому худому тюремщику, с которым шёл по переходам тюрьмы:

-Он меня не узнаёт, а я вспомнил его. Встречались мы с ним раньше.

Дело было на Колыме.

***

Шин – заключенный нес на плече тело застреленного немца – заключенного, а молоденький солдат – конвойный с винтовкой в руке шел следом, путаясь ногами в полах длинной мокрой накидки. Идти приходилось по жидкой земляной тропе, растоптанной ногами тысяч рабов, через лужи и грязевые ямы. Солдат обходил их, а каторжник со страшной ношей шагал прямо по грязи.

***

-Было это, браток, сорок лет тому назад, – задумчиво рассказывал старый тюремщик молодому.

-Эх ты! – удивился тот. – Столько лет служишь? И все в сержантах ходишь?

-Нет, я не все это время служил, – стал объяснять старик. – Отслужил я сверхсрочником двадцать пять лет и демобилизовался. Жил на пенсию, а потом надоело. Понимаешь, скучно мне стало без службы. Тогда и устроился сюда, в тюрьму.

-Да, дядя, ты прав! – соглашался молодой длинноносый тюремщик. – Служба, она захватывает. Мне самому скучно бывает. Скорее охота надеть форму и ехать на службу.

И двое служак, понимающие кивая головами, неторопливо шли по длинному коридору тюрьмы. Вскоре они подошли к камере 105, и старый тюремщик, привычно заглянув в дверной глазок, отпер затем дверь.

-На допрос! – скомандовал он, стоя на пороге.

***

С первого же вопроса нового следователя Шину стало ясно кто перед ним.

– Я из следственного отдела Генеральной прокуратуры, – вначале представился он; и тут же спросил: – Вы будете нам помогать?

Шин молчал. Он видел перед собою круглоглазого, лысого, не большого человека с очень живым, цепким взглядом – и знал о нем то, чего не знал сей представитель Верховной прокуратуры о самом себе.

-С вами поступили несправедливо и противозаконно, – говорит новый следователь. – Я это понимаю. Вас не имели права даже арестовать. Вам уже несколько месяцев не разрешают иметь связь с внешним миром. Это противоправный действия, и я прибыл сюда, чтобы исправить. Но, понимаете ли, Шин, – я не могу немедленно освободить, как мне хотелось бы. И даже не имею возможности снять с вас режим полной изоляции. Есть следственные обстоятельства. Словом, речь идет о составлении материала по крупным хозяйственным и уголовным преступлениям высшей власти республики. И начнем мы с вами вот с чего: с участия секретаря обкома партии Окулова в отправке хлопка в Баку, к преступным дельцам теневой экономики. Скажите, Шин, сколько вагонов хлопка в этом поезде было из вашего колхоза?

Шин продолжал молчать. Отрешенным взглядом он окинул тех, кто находился вокруг него, и всю следственную камеру. За соседним столом сидел над пишущей машинкой помощник прежнего следователя. Османыч вел протокол допроса. На этот раз Османыч был не в старой спортивной форме, удобной для проведения пыток, а в хорошо сидящей на его ладной фигуре обычной милицейской форме с погонами лейтенанта. Исполненный здоровья, физической мощи, этот молодой человек слегка улыбнулся, встретившись взглядом с Шином. И лукавым взглядом своих круглых глаз Османыч показал на стоявший рядом с его столом пыточный стальной сейф.

Тогда мысленно представил арестованный Шин весь этот хищный кошачий мир, процветающий благодаря своим неизменным законам крови, убийства, пожирания добычи. И невыносимый, острый запах кошачьей мочи и гниющих трупов настиг его вмиг. Горло у него содрогнулось, мучительные спазмы стали сокращать желудок – страшная тошнота напала на человека. Его вырвало прямо на стол следователя, его рвало на полу, куда он свалился со стула, рвало, когда его потащили – рвало, рвало и рвало.

***

Глубокой ночью в своей камере 105 он звал её:

-Эй, камышовая кошка! Ты почему не приходишь?

Но она не появлялась.

-Я хотел только сказать тебе, что я больше не могу жить в этом мире, где ты всюду прошла и везде оставила свой запах. На земле наступило твое царство. Может быть, после него и наступит тысячелетнее царство счастья, которое обещал установить Бог на земле. Не знаю. И я хотел сказать тебе: не хочу больше жить там же, где живешь ты. Вот и всё.

Говоря это, арестованный Шин рвал на узкие полоски снятую с себя рубаху. Затем начал плести из этих ленточек тонкую, но крепкую веревочку.

Когда веревка была готова, он сделал не ней петлю, затянул ее на шее, свободный конец привязал к спинке койки и, усевшись на пол, стал давиться. Уже остекленели его глаза, язык стал вывалиться изо рта. Но загремели запоры и, в камеру ворвались тюремщики. Мир кошек не хотел отпускать свою жертву.

***

И вот его в наручниках под неусыпным наблюдением присутствующего надзирателя держат в специальной камере.

***

А на тюремном дворе происходит чрезвычайное происшествие. Прилетает белая голубка и садится посреди двора. Вдруг откуда-то выпрыгивает камышовый кот и хватает голубку. Это видит проходивший по двору пожилой надзиратель. Наконец-то увидев рядом ненавистного зверя, много раз пугавшего его в тюремных переходах, надзиратель выхватывает из кобуры пистолет и стреляет в кота. Меткий выстрел укладывает его наповал, голубка, трепеща крыльями, взлетает над двором.

Надзиратель доволен. Но уже бегут по переходам тюрьмы караульные и дежурные, поднятые по тревоге. На каменной вышке прогремел ответным выстрелом часовой.

Посреди двора стоит в виноватой позе пожилой толстый надзиратель, у ног его лежит мертвый камышовый кот.

Посрамленный тюремщик тащит за хвост камышового кота. Он подходит к мусорной машине, загруженной баками со зловонным дерьмом тюремной жизни, и в один из баков бросает жертву своего меткого выстрела. Машины выезжает за раскрывшиеся ворота тюремной территории. И вскоре кот выбирается из мусорного бака и спрыгивает на дорогу.

***

В спецкамеру зашел длинноносый надзиратель, принёс на вытянутых руках гражданский костюм, рубаху и даже галстук.

-Ему разрешено свидание, – сообщил он наблюдающему за Шином толстому надзирателю.

Затем обратился непосредственно к арестованному?

-Надо побриться, переодеться. Пойдете на свидание с женой.

С узника снимают наручники.

Одетого в костюм, в белую рубаху со строгим галстуком, умытого и выбритого, его заводят в комнату для свиданий.

В пустом помещении с решеткой на окнах стоит одинокий стол, за которым сидит молодая кореянка. В ту минуту, когда они заходят, она заканчивает подправлять на лице косметику, глядя в ручное зеркальце. Это очень элегантно одетая, прекрасная собою женщина.

Шина подводят к столу, и он молча садится напротив этой красавицы. Длинноносый надзиратель отходит к окну и опускается на третий стул, имеющийся в комнате свиданий. Вытащив из кармана блестящий металлический портсигар, надзиратель вынимает оттуда не сигарету, а леденцовую карамельку, которую и бросает в рот и посасывает, храня на лице тупое и безразличное выражение.

-Ты опять молода, а я стал еще старее, – дрогнувшим от волнения голосом произнес первые слова Шин.

-Я осталась такой, какую ты запомнил меня, – ответила она, потупив взор.

– Что означает твой приход сюда и в таком виде? – спрашивал он, невольно оглядываясь на надзирателя.

-Человек не должен быть совсем один, когда он умирает. Вот я и пришла, – был ответ.

– Наконец-то, – тихо пробормотал он. – Только мне сказали здесь, что пришла жена.

-А разве я тебе не жена? – с легким укором произнесла она кладя свою руку наего.

-Это так, – отвечал Шин, – всю мою жизнь ты снилась мне как жена. А когда просыпался, тебя не было рядом, была другая. Теперь же что будет?

-Теперь я пришла за тобой, – ответила она с улыбкой. – Я уведу тебя отсюда.

-Оксун! – воскликнул он, сжимая ее руку.

-Тише, – мягко предупредила она. – Этот человек должен уйти, – сказав это, она выпрямилась на стуле и с какой-то необыкновенной властностью молча взглянул на тюремщика.

Тот послушно встал и, посмотрев на часы, медлительной своей походкой вышел из комнаты свиданий.

И старый Шин увидел, что словно серебристое светящееся облако возникло внутри тусклого тюремного помещения – начиненное щебетом тысячи ласточек звучащее облако. И постепенно растворяясь в его сиянии, из мелодичных бликов света обращался к нему первый и последний образ его земной любви – лицо молодой Оксун.

Когда худой, длинноносый надзиратель вернулся в комнату для свиданий, то к удивлению своему, он не увидел там красивой кореянки.

Шин сидел один за столом, странно откинувшись назад, на спинку стула. Глаза его были открыты, но совершенно неподвижны. Он был теперь недосягаем для мести дикой камышовой кошки.

***

Уже не существовало ничего видимого ни от его существа, ни от Оксун. Но звучали еще их голоса над земными пространствами.

Вид сплошных облачных равнин и круглая луна над ними, казавшаяся печальной и безумной в своем одиночестве, поразили душу невидимого Шина, и он простодушным голосом молвил:

-А ты знаешь, Оксун, совсем так же, как-будто видно из самолета!

На что беспечный голос Оксун ответил:

-Не знаю. Никогда не летала на самолетах.

-Куда же мы теперь летим?

-Ты считаешь, что мы летим? – И раздался веселый смех Оксун. – Ты это считаешь полётом как у птиц?

-Что же мы делаем, Оксун?

-Ничего не делаем. Просто увеличиваемся или уменьшаемся во времени, – мы дышим временем, как воздухом. Ха- ха-ха! – И снова смех юной женщины.

***

Внизу – разрыв в облаках. Гористая земля покрытая лесами.

1912 год. Глухая лесная дорога, по которой пробирается группа людей человек в пятнадцать. Это несколько корейских семей, уходящих от японских преследований в Россию. Вид у людей настороженный, измученный, напуганный.

ГОЛОС ОКСУН. Так начинался наш путь в Россию. Японский патрули могли подстерегать за каждым поворотом дороги.

Позади отряда беженцев идет, отстав от других, женщина с большим узлом ноши на голове, с ребенком за спиною.

ГОЛОС ШИНА. Но ведь это же моя матушка!

ГОЛОС ОКСУН. Да, это она. А младенец, привязанный за ее спиною, это ты.

ГОЛОС ШИНА. Ведь это Корея, Оксун. Мы идем по корейской земле.

ГОЛОС ОКСУН. Да, это Корея!

КОНЕЦ

ОБ АВТОРЕ СЦЕНАРИЯ ФИЛЬМА «ДИКАЯ КАМЫШОВАЯ КОШКА»

АНАТОЛИЙ АНДРЕЕВИЧ КИМ – советский, русский прозаик, переводчик, драматург. Работает в жанре «мистического реализма».

Родился 15 июня 1939 года в с. Сергиевка Тюлькубасского р-на Чимкентской обл. (Казахстан) в семье преподавателей-корейцев. Родители Кима были сосланы в Казахстан в 1937 г. в связи с политикой «переселениея народов».

Учился в Московском художественном училище Памяти 1905 года» (театральный факультет), окончил Литературный институт им. А.М.Горького (в 1971 г.).

Уже став известным писателем, вел семинар прозы в Литинституте, с 1996 г. является главным редактором (совместно с В.Толстым) журнала «Ясная Поляна». Неоднократно бывал в Южной Корее, преподавал в Сеуле. Некоторое время жил в Казахстане (в Алма-Ате), им переведены на русский язык многие произведения казахских писателей, в частности «Последний долг» Абдижамила Нурпеисова и «Путь Абая» МухтараАуэзова.

Член Союза писателей с 1978 г., в 1985-1991 г. был членом правления СП РСФСР и СП СССР. Академик Академии российской словесности (с 1996 г.).

Интересные факты из жизни

По собственным словам писателя, толчком к литературе стала услышанная Кимом строчка Уитмена: «Ребенок принес мне горсть травы. И спросил: «Что это?»

Бывая в Корее, Ким обнаружил в старинных родословных книгах, что он прямой потомок одного из самых великих корейских средневековых поэтов — Ким Си Сыпа.

В 1979 г. принял христианство (крестный отец — И. Смоктуновский), что по свидетельству самого писателя сильно повлияло на его жизнь и творчество.

Библиография

Сборники: «Голубой остров» (1976), «Четыре исповеди» (1978), «Соловьиное эхо» (1976, опубл. 1980), «Нефритовый пояс» (1981), «Собиратели трав» (1980, опубл. 1983), «Вкус терна на рассвете» (1985), «Будем кроткими, как дети» (1991).

Повести: «Поклон одуванчику» (1975), «Луковое поле» (1976, опубл. 1978), «Лотос» (1980), «Поселок кентавров» (1992), «Мое прошлое» (опубл. 1998), «Стена» (Повесть невидимок) (опубл. 1998),

Романы: «Белка» (1985), «Отец-Лес» (1989), «Онлирия» (1995), «Сбор грибов под музыку Баха» (опубл. 1997), «Близнец» (опубл. 2000), «Остров Ионы» (метароман) (2005), «Арина» (опубл. 2006)

Пьесы: «Плач кукушки» (1984), «Прошло двести лет» (1986)

Экранизации: «Ивин А». (1990) по мотивам рассказа «Остановка в августе»

Фильмы по сценариям А. Кима: «Сестра моя Люся» (1985, реж.ЕрмекШинар- баев), «Выйти из леса на поляну» (1987, реж. ЕрмекШинарбаев), «Месть» (1989, реж. ЕрмекШинарбаев).

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »