Доклад о творчестве Дианы Кан

На прошедшем в Ташкенте  семинаре «История и современность в произведениях писателей-корейцев Узбекистана, Казахстана и России» должна была выступить Диана Кан, но, по непреодолимым обстоятельствам, поэтесса не смогла приехать. Конечно, мы все ждали ее выступление на семинаре и могу представить какими красками он был бы насыщен. Тем не менее, несмотря на обстоятельства, сегодня связался с Дианой Кан и получил доклад семинара, опубликованный в материалах сборника, который предлагаю вашему вниманию.

Диана Кан

Диана Кан

Доклад  о  творчестве Дианы Кан

Данный доклад представляет собой некоторые цитаты известных литературных критиков, эссеистов  и писателей России, в разное время писавших  о творчестве выдающейся современной русской поэтессы Дианы Кан.  По национальной принадлежности Диана Кан является   этнической кореянкой по линии отца. Она уроженка города Термеза (Узбекистан). Закончила факультет журналистики Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова, а также Высшие литературные курсы Московского Государственного литературного института им. Горького (семинар Юрия Кузнецова). В 1993 году, живя и работая в Оренбурге, издала первую книгу стихов «Високосная весна». В 1995 году была  принята в члены Союза писателей России. Всероссийская известность поэтессы началась в 1996 году – в октябре этого года состоялась её первая московская публикация в журнале «Москва». После этого стихи поэтессы стали прочно вписаны в контекст современной русской поэзии. В настоящее время творчество Дианы Кан известно читателям России от Калининграда до Владивостока, а также за пределами России.

Диана Кан – автор книг «Високосная весна», «Согдиана», «Бактрийский горизонт», «Подданная русских захолустий», «Междуречье»,  «Покуда говорю я о любви», «Обречённые на славу», а также многих публикаций в центральных и региональных изданиях России – всероссийских московских журналах «Наш современник» (Москва), «Москва»,  «Великоросс» (Москва), «Роман-журнал-21 век» (Москва), «Молодая гвардия» (Москва), «Сельская новь» (Москва), «Работница» (Москва), «Голоса сердец» (Балашиха-Москва), «Московский вестник» (Москва),  «Мир женщины» (Москва), «Воин России» (Москва), «Братина» (Москва), московских и региональных газетах «День литературы», «Литературная газета», «Московский железнодорожник», «Российский писатель», «Литературная Россия», «Завтра», «Российская земля», «Российские корейцы» (Москва), «Истоки» (Уфа), «Оренбургская неделя» (Оренбург), «Омское время» (Омск) и т.д.

Также стихи Дианы Кан печатались на страницах региональных журналах – «Подъём» (Воронеж), «Сура» (Пенза), «Странник» (Саранск), «Бельские просторы» (Уфа), «Брега Тавриды» (Крым), «Гостиный двор» (Оренбург), «Северо-Муйские огни» (Бурятия), «Сихотэ-Алинь» (Сахалин), «Оренбургский край» (Оренбург), «День и Ночь» (Красноярск), «Университетский меридиан» (Оренбург), «Русская провинция» (Тверь), «Траектория  творчества» (Калуга),  «Приокские зори» (Тула), «Всерусский собор» (Санкт-Петербург), «Родная Ладога» (Санкт-Петербург), «Нижегородская провинция» (Саров), «Нижний Новгород», «Волжский проспект», «Вертикаль» (Нижний Новгород), «Звонница» (Белгород), «Дон» (Ростов-на-Дону), «Кириллица» (Нижний Новгород), «Берега» (Калининград), «Земляки» (Нижний Новгород), «Литературный Омск» (Омск), «Арина» (Нижний Новгород), «Южная звезда» (Ставрополь), «Русское эхо» (Самара), «Дальний восток» (Хабаровск), «Север» (Петрозаводск), «Простор» (Алма-Ата, Казахстан), «Аргамак» (Татарстан), «Новый Енисейский литератор» (Красноярск),  «Огни Кузбасса» (Кемерово), альманахе «Сургут», журнале «Берега» (Калининград) и многих других журналах России.  Творчество Дианы Кан представлено на многих электронных сайтах – «Камертон», «Молоко», Парус», «Гостиный двор», «Русский Крест», «Русское Воскресение», «Российский писатель» и т.д. Стихи Дианы Кан включены в поэтические антологии «Молитвы русских поэтов» (Москва), «Поэтический Олимп» (Москва), «Антология русской поэзии ХХ века» (Москва) и многих других.  Поэтесса включена в состав редакционных советов российских литературно-художественных и общественно-политических журналов «Подъём» (Воронеж), «Арина» (Нижний Новгород), «Аргамак-Татарстан» (Казань), «Нижний Новгород», «Гостиный Двор» (Оренбург), «Дон» (Ростов-на-Дону), «Новый енисейский литератор» (Красноярск),  электронного журнала «Парус» (Москва) и многих других.

Поэтесса является дважды лауреатом всероссийской премии ведущего российского литературного журнала  «Наш современник» по номинации «Поэзия». Лауреат всероссийской премии «Традиция» за серию публикаций стихов о России высокого гражданского звучания. Лауреат всероссийской премии «Имперская культура» за книгу стихов «Междуречье».  Лауреат Самарской областной губернской премии в области литературы. Лауреат Всероссийской литературной премии им. святого благоверного князя Александра Невского в номинации «Особая премия – Служение России» (Санкт-Петербург). Лауреат  Всероссийской Пушкинской премии «Капитанская дочка». И многих других.

Разнообразие мнений о творчестве Дианы Кан обусловлено разнообразием творчества поэтессы – тематическим, географическим, жанровым и т.д.   Заведующий общероссийской секции критики Правления Союза писателей России, заместитель главного  редактора старейшего русского литературно-художественного журнала «Подъём», член Союза писателей России Вячеслав Дмитриевич Лютый в ряде своих эссе о творчестве Дианы Кан предметно, с цитатами в руках, доказал, что основа поэзии Кан – русский народный и казачий фольклор. Вот цитата из его недавнего эссе: «В современной русской поэзии минувшие полтора десятка лет отчётливо связаны с именем Дианы Кан…  Не однажды поэтесса упоминала русское родовое начало, для неё – это важнейшая опора отечественной культуры…».

Член Союза писателей России, прозаик  и эссеист Эдуард Константинович Анашкин (Самарская область) уверен, что Диана Кан интересна в первую очередь, как волжская эпическая поэтесса,  т.к. расцвет её таланта пришёлся именно на годы её проживания на берегах Волги.

Известная русская современная поэтесса, прозаик, публицист, член Союза писателей России Марина Струкова утверждает, что истоки  любви Дианы Кан к России идут из её азиатского детства, как и её любовь к поэзии: «Диана Кан начала писать стихи, ностальгируя по Востоку, анализируя постепенное осознание себя поэтессой степного, казачьего края России…

Евразийство, модное ныне, для Дианы естественно. И на мой взгляд, ранние стихи, где сильнее память о Востоке,  наиболее страстные и прочувствованные автором…».

Все эти, такие разные, мнения имеют право на существование, потому что на стыке этих мнений разных и существует феномен поэзии Дианы Кан. Поэтому стоит сказать об этом явлении словами рецензентов чуть подробнее.

Ряд эссе известного литературного критика, заведующего всероссийской секцией литературной критики Правления Союза писателей России Вячеслава Лютого стали предисловиями к книгам Дианы Кан. Вот некоторые цитаты из последнеге по времени написания Вячеславом Лютым его работы по творчеству Дианы Кан. Эта статья была напечатана к 50-летнему юбилею  поэтессы рядом всероссийских и региональных изданий России. До неё феномену творчества Дианы Кан Вячеслав Дмитриевич Лютый посвятил три фундаментальных эссе – «Поручение. Надмирное в творчестве Дианы Кан», «Терпение земли и воды», «Мать-и-мачеха. Город в творчестве Дианы Кан. Приводимые ниже цитаты являются выдержками из эссе «Глазыньки самурайские»:

 

Вячеслав Лютый: «В современной русской поэзии минувшие полтора десятка лет отчётливо связаны с именем Дианы Кан. Лирика и гражданские стихи, миф и жесткая инвектива – все эти формы органичны для художественного дарования поэтессы. Её интонации меняются от проникновенно мягких до саркастических, а лирический сюжет вполне может включать в свои пределы  надмирное созерцание и геополитику. Способность к строгой поэтической речи парадоксально соединена у Дианы Кан с чувством воли, берущим начало в русском фольклоре. Её слово порой отличается волшебной детскостью – так ребенок переливает смыслы из одного звучания в другое, соединяет несоединимое, чувствует себя хозяином произносимых имён и определений. В поэзии Кан есть широта охвата русской жизни, поразительный спектр сюжетов, множество характеров людей, которые однажды встретились автору, попали в стихи и остались в них образами – художественно ясными и живыми. Жизнелюбие, твердость характера ее лирической героини удивительны на фоне того плача о «погибели русской земли», что длится до сих пор в отечественной поэзии с начала 90-х годов.Историзм – скрытая черта многих произведений Дианы Кан. Время от времени он проявляется в видимых формах – как, например, в стихах о Табынской иконе Божьей Матери или о волжских атаманах. Но прежде всего – пронизывает все без исключения поэтические размышления автора о судьбах России. Так сложилось, что поэтесса с азиатским разрезом глаз впитала в свою душу огромное сюжетное и интонационное богатство русской жизни. Универсальность ее взгляда на происходящее вокруг, при  очень личном оттенке речи, как правило, оценивается позже – когда стихи звучат в памяти, когда реальность машинально называется по ее строке, когда другой человек плавно вписывается в ее характеристику, которая, оказывается, вмещает в себя очень многих.  При очевидной склонности к лирике, у Дианы Кан очень заметно глубокое дыхание, которое мы привыкли находить в эпических произведениях. Двадцатый век, разбивший множество судеб, склонил русскую поэзию к фрагментарности, «осколочности» поэтического высказывания. В полной мере, возможно, только Юрий Кузнецов в своих поэмах о Христе дал современной русской литературе парадоксальный образец эпического жанра. Но у него уже сама авторская речь была умягчена лирикой, и это драгоценное соединение большого с малым есть замечательное достижение поэта.  У Дианы Кан нет больших поэм, она не стремится воплотить какую-либо важную тему в пространной литературной форме. Однако свод ее стихотворений о родине, кажется, выдохнула грудь самой русской земли – столь велики пространство и время, что укрыты словами поэтессы, будто невесомой и прозрачной тканью, под которой видны горы и бездны, одиночество и единство, покой и стремительное движение. Её отношения с Богом в очень малой степени выплескивается в стихи, в которых нет громких «православных» деклараций. Но есть тихое упование на милосердие и смирение, в которых небо соединяется с землей. Не однажды поэтесса упоминала русское родовое начало, для нее – это важнейшая опора отечественной культуры. Соединяя чувство рода с интуитивным переживанием правды, которое на Руси в последнее тысячелетие связано со Спасителем, она являет собой пример русского человека в единстве его противоречий и жажды справедливости.Невозможно заранее представить, какая тема в самых общих чертах явит себя в стихотворениях Дианы Кан. Непредсказуемость, столь важное качество для поэта, в её случае оказывается органической чертой творчества. Все книги Кан, от первых небольших сборников до последних по времени объёмных изданий, сохраняют главные линии её поэзии. Однако любая новая вещь почти всегда у нее читается как первая в тематическом ряду. Между тем, существует ещё одно измерение этого имени. Не перечислить молодых поэтов, которым Диана Кан так или иначе помогла обрести себя. В эпоху, когда нарушены взаимные творческие связи, Союз писателей России ослаблен целым рядом организационных проблем, она стала своеобразным центром, в котором объединяются самые разные дарования, налаживаются журнальные связи. Постепенно – месяц за месяцем, год за годом – создается поле горизонтального взаимодействия творческих сил русских поэтов и прозаиков. И сегодня уже многие известные литераторы могут сказать о ней с сердечной теплотой: «Наша Диана!»

Теперь следует привести мнение известного самарского  прозаика, эссеиста, члена Союза писателей России Эдуарда Констиновича Анашкина:

В творчестве поэтессы Дианы Кан тема защиты Родины едва ли не основная, что впрочем, закономерно, если учесть, что Диана выросла в семье офицера в пограничном городе, которые в старину принято было называть богатырскими заставами, а в эпоху империй – форпостами. Хотя для того, чтобы понимать, что без защиты Родины нет Родины, наверное, необязательно жить на пограничной заставе. Ведь все мы, каждый на своём месте, защищаем Родину своим трудом. От защиты России не освобождён даже Господь Бог, ведь очевидно, без главной защиты России – защиты Свыше – любые наши человеческие усилия не увенчалсь бы успехом. И тут уже даже не важно, живём мы в официально атеистическом советском государстве, где, тем не менее, сделана ставка на православные ценности, или в пост-советском обществе бурного строительства и восстановления храмов и, увы, не менее бурного роста количества хамов. Ясно одно: если мы, каждый из нас, не построим в первую очередь храма в душе, никакие красивые архитектурные сооружения нас не спасут от духовной и душевной деградации. Меч русских богатырей вовсе не случайно был так похож на крест Господень! И в советское время Бог защитил Россию, несмотря на наши земные атеистические заблуждения.

 

Очевидно, что поэтесса уверена: подчас даже страшные войны с внешними врагами попущались нашим Спасителем, дабы мы, заблудшие в неверии и богоборчестве, вспомнили о душевной и духовной составляющей нашей земной недолгой жизни. На наших границах разыгрывались самые великие и самые трагические битвы за Русь. Тема русского приграничья в творчестве Дианы Кан весьма  разнообразна, как в географическом, так и в историческом смыслах. В стихотворении «Белгородский кисель» поэтесса пишет о юго-западном приграничье России.

 

Если внимательно проследить биографию поэтессы, то невольно кажется, что тема русского и имперского приграничья, богатырских застав и имперских форпостов была суждена ей свыше. Диана родилась и провела детство в военном городе-гарнизоне, по месту службы отца, офицера советской армии, на южном рубеже СССР. С ироничной ностальгией она напишет о городе своего детства, одном из многих приграничных городков, охранявших мирный покой страны. Стихи Дианы Кан о её приграничной родине пронизаны ветрами суровой афганской военной кампании. Город Термез, где она росла, печально известен в советской истории тем, что именно через этот город в своё время были введены советские войска в соседний Афганистан, ставший страшной мясорубкой для многих тысяч советских солдат. Будучи ребёнком, Диана ощутила эту атмосферу города, живущего на полувоенном положении, о чём написаны многие её стихи, посвящённые детским годам, и я не буду их цитировать сегодня. Но судьбу не обманешь. В середине восьмидесятых годов, переехав в тыловой, казалось бы, Оренбург, на родину матери, Диана, по её собственному признанию, снова оказалась на границе. Советский Союз развалился. И некогда тихий тыловой Оренбург стал пограничным городом между Россией и Казахстаном. Впрочем, Оренбург исконно считался приграничьем, которое многие века бдительно охраняли от внешней угрозы уральские казаки и предки Дианы по материнской линии. Так что если тема форпоста – это суженная Диане тема, то тема казачьего форштадта – её родовая, можно сказать, ипостась. О чём поэтесса и пишет с постоянством – ностальгическим, горестным, лирическим… разным!

Прочитав стихи Дианы Кан про Оренбург, невольно хочется побывать в этом уникальном городе, где «восток навек столкнулся с западом». Хочется спросить про это столкновение навек как про что-то почти сказочное, ведь столкнуться, в обычном понимании, можно только на миг. А ещё хочется вдохнуть воздух Оренбургской Зауральной рощи, про которую так пронзительно пишет Диана Кан в одном из своих стихотворений. Посетить старинную казачью слободу-станицу, в которой в своё время побывал Пушкин, работая над «Историей Пугачёвского бунта». Стихи Дианы Кан о её поэтической оренбургской родине пронизаны духом степных тревожных ветров. Эти приграничные ветра и вьюги, частенько доносящие опасные чужие и даже враждебные запахи, гуляют и по оренбургскому казачьему, не всегда ласковому форштадту. Но именно его, неласковый форштадт, поэтесса считает своей отчиной, своей малой родиной. Начиная с Пушкина, написавшего «Нам целый мир – чужбина, Отечество нам – Царское Село», у русских поэтов повелась традиция особенной любви к своей малой духовной родине. Неважно, что Царское Село лишь пригород Петербурга, а Форштадт – захолустный микрорайон Оренбурга. Дело в том огромном душевном пространстве, что занимает это духовное отечество в душе того или иного писателя.

Стояние за Россию, защита её рубежей – доминанта лучших стихов Дианы Кан. Утверждаю это, ничуть не желая умалить её яркого лирического дарования. Приехав жить на Волгу, Диана Кан надела на себя доспехи русской берегини. Потому волжский период её жизни стал периодом творческого взлёта для поэтессы. Перечислять и цитировать стихи Дианы о борьбе с внешними врагами нет смысла. Эти стихи неоднократно публиковались. Гораздо актуальнее сегодня попытаться осмыслить новую тенденцию творчества поэтессы, которая впрочем, была пунктирно намечена уже в ранних её стихах. Диана Кан как никто из современных русских поэтов, предпочитающих искать врагов России на стороне, понимает: главный враг России сегодня не столько внешний враг. Самый опасный сегодня – «враг» внутренний, он сидит практически в каждом из нас. От внешнего врага нашу страну надёжно защищали богатырские заставы, имперские форпосты, советские границы. Но крушение великой державы, если оглянемся назад в истории, пришло изнутри. И пока мы этого не осознаём, пока мы не победим наше собственное внутреннее предательство, безволие, неверие, уныние, стяжательство, преклонение перед сомнительными общечеловеческими и откровенно русофобскими ценностями, перед чужеземной культурой и импортным барахлом и т.д. и т.п., – Россия не вернёт своё былое величие. Уже в стихах, написанных в 90-е годы, Диана Кан вскользь обронит: «России предстоит последний бой – смертельный бой за жизнь с самой собою».

 

Такие стихи не пишутся одним «порывом вдохновенья», ибо это стихи-пророчества, стихи-предостережения! Внять этому предостережению в идеале призваны не только власть имущие – хотя они, конечно, в первую очередь. Понять суть уничтожения России должны все мы – от мала до велика и вне зависимости от нашей национальности и веры. Это должны понять наши пенсионеры, голосующие фактически за нищенские пенсионные подачки. Это должны понять дорвавшиеся до «европ» наши дурёхи «Дуньки», заполонившие бордели третьих стран мира в качестве поставщиков дешёвых сексуальных утех. Это должны понять работники «оптимизируемых», «конверсируемых» и «приватизированных» предприятий. Пока этого не произойдёт, в современной поэзии будут царить барабанно-патриотические вирши о том, какие плохие все вокруг и какие мы хорошие, но бедные. Однажды Русь преодолела смуту всеобщим национальным подъёмом, начавшимся с Волги, с Нижегородчины… Но тогда наши предки не искали виноватых на стороне, а начали с себя – продадим, мол, последнее, но страну спасём! И спасли ведь! Вспоминаю опубликованный на страницах журнала «Наш современник» в 90-х годах цикл стихов Дианы Кан, в которых по-старинному, по-былинному и в то же время остросовременно была показана битва добра и зла, битва за Россию. Особенно восхитило меня стихотворение про белого и чёрного князя, сошедшихся в смертельной схватке:

«Белый и чёрный князь//В битве сошлись упорной.//Белый, благословясь,//И, чертыхаясь, чёрный.//Тьмы ледяная пасть…//В прах разметав созвездья,//Белый небесный князь//Скорбно вершил возмездье…».

Обращаешь внимание, что именно со скорбью, а вовсе не с азартом белый князь вершит возмездие в отношении чёрного князя. Белый князь вершит возмездие в отношении чёрного князя. Белый князь должен покарать зло, и он исполняет свой долг, а вовсе не наслаждается уничтожением противника… Я вспомнил это стихотворение в связи с недавним разговором с Дианой Кан, когда она посетовала, что на одном Интернет-сайте обсуждалось её стихотворение «Ракитов куст. Калинов мост. Смородина-река». Это стихотворение в своё время публиковал на страницах журнала «Наш современник» Юрий Поликарпович Кузнецов в одной из первых подборок Дианы Кан. Многие, не я один, считают это стихотворение едва ли не лучшим из всего написанного поэтессой. Однако всё оказывается не так просто. В ходе интернетной дискуссии по поводу современной патриотической поэзии один из, как принято говорить, диспутантов, аспирант-филолог, процитировав это стихотворение, вдруг задал вопрос, заставляющий крепко призадуматься. Мол, это стихотворение позиционируется как очень патриотическое. И вроде как само собой разумеется, что въезжающий на Калинов мост о – это светлый русский витязь, борющийся за Россию с тёмными силами. Если вспомнить русскую народную сказку, богатырь едет сражаться с Чудом-Юдом. Калинов мост – мистическое место, соединяющее и в тоже время разделяющее два противоположных мира – мир живых и мир мёртвых. Это мост между добром и злом, пограничная зона, на которой как бы перестают действовать обычные «мирные» законы, потому что на войне как на войне:

«Ракитов куст. Калинов пост.//Смородина-река.//Здесь так легко рукой до звёзд//Достать сквозь облака.//И тишина. И лишь один.//Здесь свищет средь ветвей//Разгульный Одехмантьев сын//Разбойник-соловей.//Почто, не зная почему,//Ступив на зыбкий мост,//Вдруг ощетинился во тьму//Мой верный чёрный пёс.//И ворон гаркнул в пустоту:// «Врага не проворонь!»,//Когда споткнулся на посту//Мой богатырский конь.//Здесь мой рубеж последний врос//На долгие века…//Ракитов куст. Калинов мост.// Смородина-река».

Казалось бы, чего непонятного? Белый витязь Иван-царевич едет сражаться на Калинов мост с Чудом-Юдом поганым. Но тогда почему, задаётся вопросом один из диспутантов, в боевом арсенале белого богатыря столько чёрной атрибутики, которая, по логике, должна   Чудом-Юдом? Почему на плече у белого витязя сидит чёрный ворон? Почему рядом с белым витязем не просто чёрный пёс, но ЕГО, белого витязя, чёрный пёс? И кто, собственно въезжает на Калинов мост, ведь повествование ведётся от первого лица? И автор не называет конкретно имя главного героя – Иван-царевич это или Чудо-Юдо, словно бы предоставляя читателю догадаться самому. Вопрос, что говорится, интересный! И мне, как читателю было над чем подумать. Сердцем-то я чувствовал, что витязь, несмотря на своего чёрного ворона и чёрного пса, не может быть злом для России. Русский дух, неуловимо присутствующий в стихотворении на уровне дыхания, не даёт возможности предположить такой подвох от автора. Так в чём же дело? И почему, тем не менее, поэтесса наделила (на подсознательном уровне, на котором, как известно, и создаются все лучшие произведения искусства) своего белого богатыря чёрными атрибутами? Ответ надо искать в творчестве самой Дианы Кан, в системе координат, выстроенных ею в своём поэтическом мире. В одном из более ранних стихов она пишет о том, что мы, говоря о беде, постигшей Россию, почему-то предпочитаем искать виноватых где угодно, только не там, где следует – в зеркале («мы покорно стоим за разбитым корытом, в зеркалах виноватых не ищем»). В другом своём стихотворении Диана Кан пишет: «Но паче бед, отчаяний всех паче -//Мы сами, современники мои,//С чьего согласья – и никак иначе! -//Россию топят в собственной крови». Или в другом стихотворении о России звучат такие слова: «Эх, только шашка – шашка ВОРОНАЯ! -//Тебе всегда попутчицей была». Я не случайно выделил слово ВОРОНАЯ. Вот здесь и следует искать отгадку загадки стихотворения о белом богатыре, вооружённом «вороной» символикой. Отгадка в том, вызревшем в сердце поэтессы философском убеждении, что главный враг России вовсе не внешний враг в виде Кощея Бессмертного, Чуда-Юда и прочей погани и нечисти. Главный враг России – в ней самой, в тех деструктивных чёрных «вороных» силах, которые неизбежно присутствуют рядом с нами и внутри каждого из нас. И каждый из нас совершает свою битву за Россию в первую очередь с самим собой. Освобождаясь от «чёрного» во имя торжества «белого»! А в людях и того, и другого намешано, никто ещё не прожил жизнь «белым и пушистым». В стихотворении о русском Апокалипсисе, который длится в постперестроечной России не одно десятилетие, но почему-то никак не перейдёт в катарсис, поэтесса вновь говорит о том, что спасать Россию надо, в первую очередь преодолевая в библейских глубинах своей души извечную каино-авелеву братоубийственную ненависть и зависть. Она – источник всех бед нашей страны.  

«Неприкаянно, неприкаянно//Я свивала пути в кольцо.//И когда набрела на Каина,//Не узнала его в лицо.//Я сказала: «Богатым будете//Вы, проливший родную кровь…»//Он ответил: «Вы строго судите//Эту родственную любовь».//Это что ж за любовь, идущая//Из библейских тёмных глубин -//Дочь, родную мать предающая,//На отца восстающий сын?//Мы к согласью прийти не чаяли -//Каждый правду свою искал.//Но лишь речь заходила об Авеле,//Собеседник глухо смолкал.//И в возникшей неловкой паузе//Мы вздыхали с глухой тоской,//Почему же кинжал и маузер//Нам роднее, чем брат родной?//Погорюем так и расстанемся.//Впредь не встретимся – жизнь коротка//А пока… А пока… Апокалипсис//На Руси моей длится века».

 

Страшная русская братоубийственная правда – от эпохи феодальных войн за княжение до эпохи парада суверенитетов. Как тут не вспомнить пророческие слова маршала Жукова про то, как нас возьмут изнутри? К чести поэтессы, она никогда не разоблачает народ «со стороны», не снимает, в первую очередь с себя, вины за сие братоубийство. Пишет от первого лица. Пишет весьма нелестные для нашего сознания слова о том, что немецкий язык наши предки в 1941 году учить не захотели. Зато мы преуспели в заучивании новомодных словечек, резво окрестив нянек «бэби-ситтерами», а  продавцов «менеджерами». Не соблазнились наши предки времён Второй мировой войны и хвалёным баварским немецким пивом. Предпочли отдать почти 30 миллионов жизней за право говорить по-русски и пить русский квас. А вот мы, дети победителей, с азартом, заслуживающим лучшего применения, кинулись в «европы» за чипсами и сникерсами. Как тут не вспомнить Станислава Куняева, горько заметившего: «С помощью «юнкерсов» во Вторую мировую войну Россию не взяли, а вот с помощью сникерсов им удалось взять…». Выдающийся поэт вслед за великим полководцем говорит о том, что нас пытаются – и часто берут! – именно изнутри, делая ставку на наши пороки и слабости. Сладкий сникерс на поверку оказался для нашей страны горше и убийственнее напичканного воздушными минами «юнкерса»!.. Вот и въезжает русский белый витязь на Калинов мост вовсе не покрасоваться своей белизной, весь такой из себя белый и правильный на фоне окрестной простонародной черноты. Богатырь понимает, что порой только силой, победив себя, возможно победить внешнее смертельное зло. Какой контраст в этом смысле представляет творчество Дианы Кан на фоне разливанного моря превдопатриотических лобовых, барабанных и вымученных виршей вроде «пришёл в Россию грозный тать, у нас России не отнять» – примитивных по мышлению и стихосложению виршей, которые дискредитируют само понятие русской патриотической поэзии! Впрочем, творчество Дианы Кан мировоззренчески контрастно и другим, тоже ура-патриотическим, слезливым стихам «о погибели земли русской», сильно отдающим погребално-пораженческим плачем. Такого плаксивого пораженчества читатель не встретить ни в одной строчке, написанной русской поэтессой Дианой Кан. И за то благодарен ей, что её стихи побуждают не только думать, но и верить в лучшее, бороться за него.

 

А вот мнение о творчестве Дианы Кан одной из ведущих современных русских поэтесс, члена Союза писателей России Марины Васильевны Струковой, высказанное ею в эссе «Стихия превращается в стихи».

Что связывает с Родиной? Вера, близкие люди, свой дом и клочок земли. Без этих личностных связей Родина становится для человека абстракцией, набором лозунгов, звенящих в пустоте, территорией в кайме границ. Поэзия Дианы Кан наполнена живыми связями с народом и государством Российским. Развал Советского Союза, отъезд из Средней Азии, всё это были потери того пространства, которое человек осознаёт как взрастившее, сформировавшее его как личность.

Она начала писать стихи, ностальгируя по Востоку, анализируя постепенное осознание себя поэтессой степного, казачьего края России. 

«На Родину, которая до срока //Сказала мне: «Вот Бог, а вот – порог!..» //На Родину, которой одиноко, //Спешу я, под собой не чуя ног…».  Мы наблюдаем обновление самоидентификации поэтессы, слышим её слова: «…наш народ, наш казачий народ», а ведь мог быть и иной выбор – Диана Кан продолжала бы воспевать Восток. «Я черпаю вдохновение в своем азиатском детстве. Когда мне плохо, вспоминаю наш двор, огромную луну и согдианские — почти экваториальные! — огромные звёзды, деревья с их буйной листвой на фоне старинной заброшенной православной церкви, что стояла возле нашего дома.  Я очень любила приходить туда, подолгу стояла под куполом. Там была совершенно особая атмосфера, я явственно слышала там музыку. И когда я пишу стихотворение и начинаю слышать эту музыку…». Восточное начало было осмыслено, озвучено и преодолено. Азиатское принесено в жертву славянскому: «О, Согдиана, родина моя!/ Я руку протяну, а ты отпрянешь./И острие дамасского копья,/ Обороняясь, в грудь мою направишь./Но не спасёт усталый бог огня /Тебя, коль в нём еще остался разум, / Ни от стихов моих, ни от меня, / Ни от моих потомков сероглазых». Но оно было и осталось в основе первых песенных прозрений и восторгов, порой окликая душу поэта.

 

«Пятый день я сама  не своя. //Пятый день дует ветер с востока. //И шумят за окном тополя, и плоды наливаются соком. //И — щемящая жалость и грусть //К тем, когда-то покинутым, людям… //И надежда на то, что — вернусь! //И уверенность — встречи не будет…

 

Евразийство, модное ныне, для Дианы естественно. И на мой взгляд, ранние стихи, где сильнее память о Востоке, – наиболее страстные и прочувствованные автором. Не могу не процитировать полностью один из лучших её текстов: «Мне в грудь вошла парфянская стрела //И в полнолунье розой расцвела. //И заполошный майский соловей //Запел над розой о любви моей. //Плачь, безутешный соловей, в ночи! //Всей кровью заклинаю: «Не молчи!» //Путь пламенеет роза, чуть дыша, //В груди, как рана алая, свежа. //Плачь о стране, погубленной дотла, //Которую сберечь я не смогла. //И рану раскаленную в груди //Крылами хоть немного остуди. //Стрела врагов, отравленная тьмой, //Ты зацвела на сердце, как привой. //Пускай вдыхает гордый Митридат //Любви моей смертельный аромат. //Пока цветёт стрела в груди моей, //Плачь обо мне, согдийский соловей!».

Соловей согдийский, стрела парфянская, но страна, о которой плач, читателем воспринимается как Россия. Решающую роль в этом выборе главной поэтической темы, думается, сыграло православное вероисповедание: «С тобой не страшно на костер и в прорубь… //Ты – СЛОВО, возводящее на крест – //Две тыщи лет сквозь мрак летящий голубь //Или врага разящий Божий перст?».

Но восточное уступило, на мой взгляд, не просто всеобщей русскости, а казачеству, этой нации-касте наших степных кшатриев. Казачья тема в российской поэзии представлена не широко. Есть только несколько поэтов, которых можно назвать казачьими. Тем интереснее видение казачества Дианой Кан. В её стихах разбросано много примет небезразличия к своим казачьим истокам вопреки «неказачьему имени» – поверье про праматерь яицких казаков бабушку Гугниху, за которую те всегда пьют первый тост. Воспоминание о Табынской иконе Божьей матери, унесённой в изгнание казаками атамана Дутова, «казацкая фуражка», «есаульская шашка», «казачья вольная степь», образы героев, готовых защищать рубежи: «Покидаю родительский дом, /Мать родную, жену молодую…/Раздели со мной, батюшка-Дон, /Закордонную чару хмельную!» «Тогда хоть ты, чужда добру и злу, Луна (сиречь античная Диана), Взойди на небо, разгоняя мглу, Казачьим волчьим солнцем окаянным!» И, конечно, мне запомнилось: «Глядит с портрета – плакать  не велит! – Мой дед-казак Андрей Степаныч Струков»…  Диане близки характеры мятежные, разгульные. Лихие витязи и удалые разбойнички, ищущие правду с оружием в руках, а не благонамеренные осторожные обыватели.

Жительница раздольного степного края, она уловила вольный дух русского порубежья, древней Засечной черты, где привычна опасность и готовность отразить её, где и сам народ порой восставал против ига власти. И пусть прежние угрозы ушли в былое, появились иные, более изощрённые. Идёт война духовная…

 

«…От Стеньки до Емельки Пугачева //в разбойных песнях грусть-тоску беречь… //Да не осудит таковое слово //Принесший нам с небес не мир, но – меч! //Среди спаленных удалью раздолий //Промеж идущих с тесаками в ночь //Презрен, кто не до пугачевской ВОЛИ, //А лишь до кладов Разина охоч!». Время личное и время историческое перекликаются и вновь расходятся в стихах Дианы Кан. Она внимательна к его приметам. Тема уходящей юности, тема перемен в обществе. Что может успеть совершить человек за свою жизнь, что зависит от него в период присутствия на этой земле и в этом государстве? Диана требовательна к себе и к людям, она провоцирует, вызывает читателя из марева апатии, требует честной оценки реалий. Это поэзия действия – резкого жеста, решительного шага, настоящего дела, которыми выражаются любовь или неприязнь: «Стою, озирая родные просторы,/И с Богом  беседу веду:/- О, дай же мне, Господи, точку опоры-/Что перевернуть, я найду!»

В дышащих жизнью,  схватывающих перемены настроений и обстановки стихах Дианы много странствий, кочевий. Импульс, который задаёт развитие сюжета, зачастую встреча или разлука – лирическая героиня приходит к реке, возвращается в город или покидает его, видится с близким человеком и переживания этой встречи или расставания, открывают её внутренний мир, отношение к окружающим людям и явлениям.

«Осерчавшая вьюга бранится //В тесноте родовых курмышей… //Не впервой ей в казачьих станицах //Выпроваживать пришлых взашей. //Я не пришлая, бабушка-вьюга! //Почему ж мне нисколько не рад, //Свои ставни захлопнувший глухо, //Оренбургский угрюмый форштадт?.. //И ты называешь всё это судьбой, //Мой город степной на полынном просторе, //Что каждое наше свиданье с тобой – //Мой новый побег от тебя и не боле?.. //Не слишком ли быстро, однако, бегу?.. //А вдруг ты однажды меня не догонишь – //На льду оскользнёшься, увязнешь в снегу, //Пургой захлебнёшься, бураном застонешь?..».

Глубокая эмоциональная окраска произведений передаёт тревогу и боль за Родину, чуткое отношение к любимому, восхищение изменчивой красотой мира. Как насыщено сиянием  осени это четверостишие: «Прощальный венок с безотчетной любовью дарю тебе, сняв со своей головы – подёрнутый охрой, забрызганный кровью и тронутый золотом поздней листвы».

У Дианы много изысканных сравнений и образов: и живого дыханья крещенская роза, и льняная вьюга, которую можно, как оренбургский платок, протянуть через кольцо, и ледяная империя русских просторов. Ну разве не доставляет читателю эстетическое наслаждение такая картина: »Здесь сугробы, как волны Босфора,/ и кровавая в небе луна./И ознобным восторгом простора/ оренбургская полночь полна./Закипают лазурные слезы/ на глазах, устремленных к луне./И цветут белоснежные розы/ на моем индивелом окне». Банальная рифма «розы – слёзы» вдруг возвращает себе свежее снежное звучание, словно была найдена впервые. Поэт, чуткий к слову, может так подобрать образы и созвучия, что будет всё, как внове. «Зимние» стихи Дианы особенно богаты такими жемчужинами: «Да, это мы — стрибожьи внуки-ветры, вернувшиеся из гиперборей, впитавшие шальные километры, медвежий рев арктических морей». Какая мощь, шум волн и грохот прибоя подступают от чередования букв «ш», «г», «р», и  прорываются в последней строке, являя нам ледяную стихию! Зимняя тема в поэзии Дианы Кан ещё ждёт своих исследователей-критиков. Как и перекличка её стихов со стихами мужа – Евгения Семичева, диалог двух поэтов, где и страсть, и спор, и ревность, рознь и единство двух  ярких индивидуальностей… – целая гамма сложных чувств.

Для поэта его имя и фамилия зачастую становятся поводом для расшифровки собственного характера, судьбы. Помните цветаевское «…мне имя – Марина,/ я бренная пена морская,… Сквозь каждое сердце,/ сквозь каждые сети/Пробьется мое своеволье».  И своему имени поэтесса объяснимо уделила внимание, Диана – богиня Луны, богиня трёх дорог – это имя толковалось как знак тройной власти: на небе, на земле и под землёй: Загадочное:«Я, пустившая по миру имя,//Многоликой подобна луне…».  Сетующее: «…Печальная луна// – Дианочка-Диана,// замужняя жена.//  Нам, человечьим жёнам,// Господь наш попустил// Быть светом отражённым// Неласковых светил»… Вызывающее: «Строптивая, как правда, поэтесса,//Которую зовут Диана Кан». Задумчивое: «Он все твердит: «Вы нынче, ну и ну,//Похожи на озябшую луну//с полотен несравненного Россо…».  Философское «Отрешённый зов луны-Дианы//Пересилил солнечный привет?..»… Соответствует это имя и Артемиде-охотнице. В римских провинциях под именем Дианы почитали местных духов — «хозяек леса». И странствия, и одушевленная природа присутствует в её поэзии, словно эхо этих древних значений:  «По каменьям, по стерне и по болотинам,//По угольям изошедших светом звёзд //Неужели это мною было пройдено//Тьмы и тьмы непроходимых русских вёрст?//Мимо тучных заливных лугов некошенных,//Мимо вскачь и вдаль несущихся веков…//

Неужели это мною было сношено//Ажно десять пар несносных башмаков?»

Корейская фамилия тоже зазвучала символично, открыв своё значение: «Испив из речки, восклицали: «Кан!..»,// Что означало «кровь» на их наречье.//И каплей крови прорастал тюльпан// – Свидетель евразийской страшной сечи.// А рядом, скорбной розни вопреки,// Проклятой розни – тюркской и славянской,//На берегу сибирской Кан-реки// Рос в небо город, наречённый Канском».

 

В каждом уголке мира свои мифы и свои песни. Степь, пустыня, горы, мегаполисы и селенья – эгрегоры этих мест влияют на авторов независимо от того, какой стиль они используют. Ландшафт малой родины, его смысловая насыщенность и символика – местные предания, природные особенности, названия городов и рек создают неповторимый колорит каждого края, который отражается в творчестве. Это внимание к природе и духу окружающих пространств определяется термином «геопоэтика», как и тот пейзаж, что  пишется автором не с натуры, а создаётся с нуля – сказочно-мифологический ли, абстрактно-урбанистический… Интересно, что в работах Дианы Кан меньше людей, чем оживленных её фантазией, очеловеченных рек и городов, с которыми её лирическая героиня общается. Мир её скорее былинный, где можно взывать к родным просторам, и они откликнутся: «О том, что жизнь не оказалась гладью/И что любовь земная так горька,/Рыдала я над волжскою быстрядью:/«Прими обратно, матушка-река!..» «Не топиться, а родниться/С Волгой-матушкой спешу!..», «Молчанью учусь у пустыни,/ А пенью у Волги-реки./Ей сердце вручила навеки/ Своё – не за стать, не за прыть./ За то, что строптивые реки/Умеет она приручить». И как в Венеции венчались с морем, «Ты, Урал-Яик, в глубине таишь/Дар венчальный мой/ – перстень яшмовый. / Ты его храни, сквозь него теки./Разлучают нас – зря стараются!».

В поэзии Дианы Кан дышит, меняется, радует человека русская природа в своём бесконечном многообразии. Оттеняет и подчёркивает идеи и настроения. Чувственно-звуковая палитра текстов напоминает яркие краски малявинского хоровода, узорочье билибинских иллюстраций, былинный размах васнецовских полотен. А здесь сочетание красок поистине рериховское: «Ликует Анталия. Нежится Ницца… //И только у нас в безрассудстве своём //Закатное небо меж туч кровянится, //И месяц серпом проступает на нём. //Есть галльское небо в изящном плюмаже //Несущихся за горизонт облаков. //Есть гуннское – цвета мерцающей сажи, //Под чьей паранджой скрыта поступь веков. //Античное небо, какому не внове //Пить воду с лица средиземных морей… //И – скифское – цвета запёкшейся крови, //Закатное небо Отчизны моей…». А что-то напоминает японскую живопись с резкими штрихами тушью на туманном фоне: «Сбежавшая с картины Хокусаи /(Да так, что ветер взвизгнул за спиною!),/Я в русских несуразных снах витаю, /И дым печной клубится надо мною».

 

Диана Кан – талантливая переводчица. Для этого занятия нужна не только хорошая техника стихосложения, но и способность ощутить музыку чужого поэтического космоса, уловить его потаённые токи, передать читателю. Диана перевела множество стихов тувинской поэтессы Лидии Иргит, вложила туда часть души, поэтому сначала мне показалось, что стихи эти её собственные и только гадала, когда Диана могла жить в Туве? «Монгун-Тайга, я женщина-скала. Твоим высоким скалам я сестра» перекликается с образом Дианы Кан «Пусть знает за плечом моим страна, что я – её Китайская стена», но образ этот глубже «сестры скал» Лидии Иргит, ибо точнее раскрывает судьбу человека в соотношении с судьбой страны.

 

Блок, любимый поэт Дианы Кан, когда-то писал: «Стоит передо мной моя тема, тема о России. Этой теме я сознательно и бесповоротно посвящаю жизнь». И для Дианы эта тема – главная, любимая: «…Россия – странная страна…/В трудах земных измаясь,/по небу странствует она,/о звезды спотыкаясь»/. «Самолучшее в мире богатство –

Родимая матушка-Русь!», «никто на Руси не забыт, И ничто на Руси не забыто!», «Всесильная, словно пароль, /Исконная песня России», «Спит Россия… Россия устала./ Отдохни, чтоб проснуться – собой!», «Вдали от многолюдных перекрестков/ постигла я на стылых сквозняках/ кровавый привкус русского вопроса/ на опаленных временем губах»…

Но в гражданской лирике Диана не повторяет вечный мотив сонма плакальщиков по  униженной врагами стране. В её стихах упрямство и вызов, упрёк и победный гимн сильного человека, уверенного в том, что правда за ним и его Отечеством. Образы воинов, богатырей повсюду в стихах, как идеал и лучшее, что есть у народа. И сама она воин, но и прекрасная женщина, любящая своего героя.

 

В лучших текстах Дианы Кан присутствует та смысловая целостность, которая создаёт эффект достоверности, вызывает у читателя понимание и сопереживание. А присутствие тем священных, сакральных – смерти, бога, крови – выводит их за пределы повседневности. «К священному приникши изголовью, //К отверстой ране припадая всласть, //Упейтесь золотой славянской кровью, //Что хлещет вам в оскаленную пасть. //Удавка – ересь чёрная – змеится. //Скорбят берестяные письмена. //Георгия победная десница //С карающим копьём занесена. //Покуда медлит, наклонившись низко, //Калёное имперское копье, //Вампирствуйте, исчадья василиска, //Превознося ничтожество своё!..». Народ – это сплав индивидуальностей, чьи портреты работы Дианы Кан реалистичны и отличаются глубоким психологизмом, ненавязчиво-тёплым колоритом красок. Хотя есть и несколько жестких ироничных характеристик для оппонентов. Но чаще она доброжелательно-вдумчиво всматривается в лица своих героев и их внутренний мир. Юная ли это  принцесса Фике, ощутившая свою власть, или удалой атаман Бубенец, девочка-узбечка Тульганой, угощающая гостью, или русская девочка, которая на полустанке раздаривает цветы вместо того, чтобы продавать.

Замечателен и портрет ушедшего её Учителя – Юрия Кузнецова, где последняя часть триптиха нарисована, чудится, не словами, а горящими и мятущимися в воздухе мыслями   могучего беспокойного духа:…Стихия, укрощённая поэтическим даром, превращается в стихи, но и сами они пробуждают незримые энергии в душе читателя, заставляя сильнее прочувствовать  личное отношение к миру, вере, цели.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

1 комментарий

Translate »