Двадцать лет службы на Востоке. Записки царского дипломата

РАУК: С.В. Чиркин. Двадцать лет службы на Востоке. Записки царского дипломата. Отв. редактор: Т.М. Симбирцева. Комментарии: С.В. Волков. Москва: “Русский путь”, 2006. 368 с., ил.

Вниманию читателей предлагаются две главы из Части 3 книги, связанные со службой автора в Корее в 1911-1914 гг. секретарем генерального консульства в Сеуле:

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Из Петербурга до Сеула. Первые впечатления в Корее. Поездки в Японию. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Русская духовная миссия в Сеуле. Японцы в Корее и другое.

С.В.Чиркин

Двадцать лет службы на Востоке

Об авторе: Сергей Виссарионович Чиркин (1875-1943) – русский дипломат, востоковед-иранист. Родился предположительно в Санкт-Петербурге, учился в 3-й С.-Петербургской гимназии. В 1900 г. окончил факультет восточных языков Санкт-Петербургского университета, в 1902 г. – Учебное отделение восточных языков при Министерстве иностранных дел и был принят на работу в Первый департамент Министерства иностранных дел (“Персидский стол”). В 1903 г. направлен студентом русской дипломатической миссии в Тегеране. Секретарь (1904 г.), генеральный консул (1905 г.) консульства в Исфагане, секретарь генерального консульства в Бендер-Бушире (1904 г.). Затем служил в Индии – управляющий генеральным консульством в Бомбее (1907-1910 гг.) – и Корее – секретарь генерального консульства в Сеуле (1911-1914 гг.). В последние годы своей службы (1915-1920 гг.) являлся дипломатическим представителем Российской империи при региональном правительстве Туркестана, жил в Ташкенте. Революционные события в России оборвали его карьеру. В 1920 г., опасаясь за свою жизнь, вместе с женой Натальей Николаевной, урожденной Ефремовой, бежал из Ташкента в Иран и после скитаний, оказался в 1921 г. в Сеуле, по-японски – Кэйдзё. Здесь прожил 22 года (1921-1943): преподавал русский язык в местном университете, разбирал иностранную корреспонденцию на английском и французском языках в Туристическом бюро при японском правительстве, давал частные уроки английского языка японским и корейским школьникам. Имел двух сыновей-близнецов: Кирилла и Владимира (1924 г.р.).

Сергей Виссарионович скончался в 1943 г. и похоронен в Сеуле на иностранном кладбище в районе Янхваджин. В годы эмиграции в Корее и были написаны его мемуары. Он писал их ночами вплоть до своего последнего дня. Сначала писал от руки, потом перепечатывал на машинке, но до конца перепечатать не успел. Кажется чудом, что его записки не только не пропали, но и спустя 63 года после смерти автора были опубликованы в России. На родине, которую автор был вынужден покинуть навсегда 86 лет назад. Это стало возможным, в первую очередь, благодаря усилиям семьи Сергея Виссарионовича. Его супруга смогла сохранить рукописи мужа и в последние годы своей жизни в Корее, которые были особенно трудными для русских эмигрантов, и во время своего переезда в Америку в 1948 г., больше похожего на бегство. 

Почти полвека она хранила эти дневники, а незадолго до смерти передала сыну Кириллу. Именно его усилиями мемуары дошли до России и были изданы в Москве на его средства. Кириллу Сергеевичу сейчас (в 2015 г.) 91 год, он живет в Хейворде в Калифорнии.

После выхода книги публикаторам приходилось не раз слышать мнение, что мемуары С.В. Чиркина “слишком личные” и практически не содержат сколько-нибудь значимых сведений о событиях истории Кореи и русско-корейских отношений, которым автор был свидетелем. Однако не стоит забывать, что писал он свои мемуары спустя два с лишним десятилетия после событий. Причем по памяти, поскольку утратил все свое имущество и документы в годы скитаний. Писал без надежды на публикацию, для себя о том, что особенно запомнилось в жизни и было мило сердцу, находя в работе над воспоминаниями отдых и утешение. Надо учитывать и то, что писал он в годы японской оккупации Кореи, когда русские находились под особо строгим наблюдением властей, и за любое неосторожно сказанное или написанное слово можно было жестоко поплатиться. Кроме того, по сложившейся веками практике дипломаты обычно не говорят на профессиональные темы даже по истечении многих лет. Да мало ли было причин…

Не стоит подвергать сомнению значимость настоящей редкой книги. Со времени ее публикации прошло 9 лет и немалое число ссылок на нее, появившихся в этот период в ученых трудах и Интернете, свидетельствуют о том, что записки дипломата МИД Российской империи Сергея Виссарионовича Чиркина привлекли внимание исследователей и любителей русской истории и мемуарной литературы. А корееведам они дают возможность заглянуть в жизнь и быт Кореи 1910-х годов, познакомиться с соотечественниками, которые жили и работали в Корее в то время.

Т. Симбирцева. Июнь 2015 г.

Единственное сохранившееся фото С.В. Чиркина (крайний слева) в парадном мундире. Российское консульство в Корее. 1912 г. Крайний справа - предположительно российский консул в Чхонджине (Сейсине) А.С. Троицкий; второй справа - генеральный консул России в Кэйдзё (Сеуле) А.С. Сомов.

Единственное сохранившееся фото С.В. Чиркина (крайний слева) в парадном мундире. Российское консульство в Корее. 1912 г. Крайний справа – предположительно российский консул в Чхонджине (Сейсине) А.С. Троицкий; второй справа – генеральный консул России в Кэйдзё (Сеуле) А.С. Сомов.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Глава третья. Из Петербурга до Сеула. Первые впечатления в Корее. Поездки в Японию

Как теперь помню, я выехал из Петербурга сибирским экспрессом 19 февраля 1911 года. Поезд был очень комфортабельный, оборудованный для дальнего следования, а в мое распоряжение было предоставлено отдельное купе первого класса. Вагон-ресторан с хорошей кухней был обычно переполнен, и среди пассажиров особенно обращала на себя внимание группа корейцев, из которых один был в форме подпоручика одного из Восточно-Сибирских стрелковых полков. Компания эта «пила горькую», и офицер, молодой некрасивый кореец, не выходил из полупьяного состояния, потрясая вагон громкими ламентациями по-русски, из которых можно было понять, что он убивается из-за неудачной попытки корейской делегации привлечь внимание правящих сфер Петербурга к предстоящей аннексии Кореи и протестам против нее.

Но в Петербурге были уже другие взгляды. Прошло свыше пяти лет после войны, и за этот срок японского протектората над страной не возникало никаких сомнений в намерении Японии превратить Корею в японскую провинцию, так что предстоящая акция не представляла ни для кого неожиданности. Кроме того, у нас вся наша старая политика на Дальнем Востоке была признана ошибочной, и новая проявлялась тенденцией отказа от дальнейших приобретений на Дальнем Востоке.

Попасть в то время в Корею можно было двумя путями. Один шел через Харбин по узкоколейке до переправы через р. Ялу в Синыйджу, откуда шли регулярные поезда на Сеул. Поезда, несмотря на продолжительность пути и монотонность сибирского пейзажа, проезжали незаметно. Из-за постоянных пересадок и многих неудобств (отсутствие спальных мест) первый путь казался малопривлекательным в связи с шедшими уже работами по проложению нормальной колеи. Кроме того, в Харбине и на ближайших железнодорожных участках свирепствовала в то время эпидемия бубонной чумы. Соображения эти склоняли принять направление на Владивосток, хотя оно и являлось сложным маршрутом, но более удобным по способам сообщения: от Владивостока шли прекрасно оборудованные «добровольцы»[1] на Цуругу. Оттуда, насколько помню, можно было без пересадок добраться до Симоносеки, где существовало правильное (регулярное, два раза в день) сообщение пароходом с главным корейским портом Фузаном[2]. От Фузана до Сеула шли по главной линии скорые поезда.

Узкоколейные японские вагоны с двумя диванами во всю длину вагона, в общем, были удобны и давали мне возможность с комфортом любоваться пейзажем через противоположное окно, но спальная система их, заимствованная из Америки, мне не понравилась после наших комфортабельных купе: ночью диваны разбивались перегородками на несколько спальных мест, над нижними располагалось столько же верхних спален, образованных опущенными между перегородками (привинченными днем к верху) боковых стенок вагона. Получалась широкая, но низкая клетка, в которой раздеваться можно было только сидя, наклоняя голову. Впрочем, такие спальные вагоны приняты в Японии и по сие время. Вагон-ресторан занимал лишь половину особого вагона; стол был незаурядный как table d’hote, так и a la carte. Но без всяких претензий.

Мой вагон первого класса был почти пуст, так как обычно японцы предпочитают пользоваться дешевым и вполне удобным, хотя и переполненным, вторым классом. Кроме меня, в вагоне расположились два важных генерала со своими адъютантами. В настоящее время только экспресс дальнего следования снабжен вагонами первого класса; в описываемое же время даже в поезда между Сеулом и Чемульпхо[3] включали вагоны первого класса, перевозившие исключительно высших чинов железнодорожного ведомства, следовавших по бесплатным билетам, и членов консульского корпуса и их семей, пользовавшихся первым классом по традиции. Я должен оговориться, однако, что почтовый первого класса был менее комфортабельный, чем почтовый второго, особенно на коротких расстояниях, когда все вагоны отапливались железными печками.

Пароходы, следовавшие в то время из Симоносеки до Фузана, тоже не отличались комфортом, и тот, на который я попал, был стар, мал и вообще неудобен и, как говорят, должен был вскоре быть снят с этой линии и заменен строящимися быстроходными (насколько помню, пристань в Фузане в то время только еще строилась, и пассажиров доставляли на берег близ станции железной дороги на паровых катерах). Совсем незабываемым, однако, оказался, несмотря на сравнительную дальность пробега, теплый вагон первого класса, в котором я доехал до Сеула, имеющего тогда две станции: главная – Нандаймон (Южные ворота), от которой поезда выпускали далее на север, и тупик – Сайдаймон[4] (Западные ворота). Билеты же продавались не до Сеула (Кёндзо)[5], а до этих станций.

Вагоны были плохо скомбинированы как для иностранцев, так и для японцев. Пассажирские помещения занимали 1/3 его с расчетом не более как на 16 человек, нежилые 2/3 были отведены под кухню и столовую. Двухместные пассажирские диваны не были достаточно для класса мягки и, к тому же, очень высоки, что не давало возможности глубоко усесться японцам, и в особенности дамам-японкам, которым приходилось взбираться на них и сидеть как на татами (циновки из кукурузной соломки, как в местных домах), так как иначе ноги не доставали до пола. Это был первый класс, во всех отношениях уступавший даже нашему второму, но надо оговориться, что вагоны эти были вскоре изъяты из движения.

Ресторанная часть вагона не блистала сервировкой и разнообразной кухней, и ничего иного, кроме яиц в разном виде, холодной ветчины, curry & rice, получить было нельзя. С напитками обстояло лучше и, кроме пива и саке, в буфете стояла батарея из виски, коньяка, джина и пр.

На станции, в неуклюжем обшарпанном деревянном сооружении, меня встречали мой тезка Сергей и Саша Сомов с переводчиком Чо Куан Кеном, который был мне представлен как «Петр Иванович». По их совету мы все проехали до Сайдаймонского тупика, откуда до генерального консульства было рукой подать, тогда как от Нандаймона нам пришлось бы кружить на рикшах по полупустым еще тогда грязным и пыльным улицам Сеула: не только об автомобилях, но и о появившихся уже вскоре после моего приезда извозчиках-китайцах не было и помину. Несколько слов о переводчике Петре Ивановиче Чо. Он говорил свободно и бегло по-русски (но, как потом выяснилось, писал довольно безграмотно и в смысле стиля, и в смысле грамматики), как бывший ученик русского класса Корейской правительственной школы иностранных языков, руководимой запасным артиллерийским капитаном Н.Н. Бирюковым[6]. В числе других успешных учеников класса Чо подлежал отправке в Россию для поступления в одно из русских среднеучебных заведений, но русско-японская война помешала осуществлению этого плана и, пробыв до конца войны в России, Чо вернулся на родину и при посредничестве старого своего учителя Н.Н. Бирюкова, бывшего уже консульским агентом в Гензане[7] устроился переводчиком при русском генеральном консульстве.

Г.А. Плансон[8] пытался сохранить за своей должностью дипломатический характер при, хотя и протекторатном, но императоре, но японская резидентура решительно воспротивилась этому, и так как в наши планы не входило «ломание копий» с японцами по вопросам их политики в Корее, то Плансону пришлось примириться с положением генерального консула, тем более что уже все иностранные представители были назначены своим правительством в качестве консулов. При генеральном консульстве остался старый штат из четырех человек, которому нечего было делать в новой обстановке протектората, и туземный переводчик.

Наше генеральное консульство было прекрасно расположено на большом пологом холме, на вершине которого стояло главное здание, построенное в стиле итальянской виллы. Постройка эта сохранилась и поныне, и в ней помещается советское генеральное консульство. Одноэтажный дом очень красив с анфиладой громадных высоких комнат с четырехгранной башней на правой стороне. Строителем его был известный во время нашего влияния в Корее некто А. Середин- Сабатин[9], которым было выстроено несколько домов в Сеуле для разных русских учреждений. На площадке за зданием генерального консульства и по склонам холма, спускающегося к Миссийской улице (бывшей Legation Street, теперь – Тендоро), разбит великолепный парк вековых деревьев разнообразных пород, в разных концах которого находились маленькие невзрачные постройки: отдельные домишки для секретаря, драгомана и студента, бывшие резким контрастом по сравнению с палаццо генерального консульства.

Первое мое впечатление от Сеула было не в пользу столицы Кореи. Это была большая пыльная деревня, открывающая с любого возвышающегося места вид на бесконечную площадь соломенных крыш (кровель), среди которых там и сям мелькали железные крыши простых кирпичных построек европейского типа – дома иностранных миссионеров и разные торговые конторы (зданий в буквальном смысле этого слова было не перечесть), черепицы дворцов, выстроенных в китайском стиле. Попав в старый Сеул после Бомбея, я был очень разочарован, не видя в местной обстановке, за исключением сообщения, большой разницы между моей новой резиденцией и большими провинциальными городами Персии. Единственной компенсацией было наличие клуба и возможность жить на действительно великолепном, лучшем в городе участке генерального консульства.

Старый Сеул был своеобразным городом во многих отношениях: все привозное было в изобилии и дешево, и не чувствовался недостаток в предметах роскоши, изысканных напитках, табаке, парфюмерии и других заграничных товарах, облагаемых низкой пошлиной в силу обязательств японского правительства при аннексии не повышать пошлинного размера в течение 10 лет. Но зато не хватало многих предметов первой необходимости. Не было, например, свежего молока и масла, чувствовался недостаток в овощах и фруктах; их нам приходилось привозить из Японии во время поездок в Нагасаки с консульской почтой, которая передавалась на пароходы Добровольного флота.

Во время протектората у консулов были (хотя и под японским контролем) сношения с корейским правительством – император приглашал в торжественных случаях иностранных представителей. С аннексией же всякое общение с дворцом прекратилось, и консулы вошли в деловые отношения с вновь учрежденным генерал-губернаторством.

Первым нашим представителем со времени аннексии был А.С. Сомов[10], которого я должен был временно заменить. Мы были знакомы еще по Питеру. Мне пришлось пробыть с Сомовым в Сеуле три дня, во время которых я познакомился с частью сеульского общества и с директором Бюро иностранных дел корейского генерал-губернаторства Комацу, которому мы нанесли официальный визит. А.С. Сомов – как уезжающий, а я – как новый русский представитель. Комацу прекрасно говорил по-английски, служа немного раньше по дипломатической части. Это был человек небольшого роста, говоривший очень авторитетно, не суетящийся и, видно было, привыкший к общению с европейцами. Носил он, как, впрочем, и все японские гражданские чиновники того времени в Корее, форменное платье при присвоенной им не то сабле, не то шпаге, делавшей их несколько похожими на морских офицеров. Желая проводить Сомовых, с которыми у меня были связаны приятные воспоминания моих первых шагов за границей, я, воспользовавшись служебной почтовой поездкой, выехал вместе с ними в Симоносеки, где мы и расстались: они направились в Россию, я же – в Нагасаки, где сдавалась и принималась в нашем консульстве русская дипломатическая почта, следовавшая во Владивосток и приходившая оттуда на пароходах Добровольного флота.

***

В 1911 году Нагасаки сохранял всю особенность былой стоянки Дальневосточного флота: русский язык понимался везде и всеми, на всех мало-мальски значительных магазинах были русские вывески, хотя русских резидентов было уже очень немного: четыре-пять семей, не считая консула. Кроме того, от времени до времени появлялись отдельные лица, приезжавшие отдохнуть или посмотреть на славящийся старыми источниками курорт Ундзэн, лежащий на возвышенном плато в нескольких часах езды от Нагасаки, но эти визиты были случайны и довольно редки, и как город, живший до войны русской жизнью и на русские деньги, Нагасаки падал: пустовали магазины, а большой многоэтажный «Нагасаки-отель» был закрыт. Существовало несколько второстепенных, из которых лучшими считался отель «Неllе», с видом на бухту, определяющую его название, излюбленный русскими, может быть, потому, что владелец его был когда-то поваром на русских судах и старался особенно угодить русским. Дешевка была поразительная, и 3 иены за комнату с полным очень обильным и разнообразным пансионом было нормальной платой. Правда, комнаты были, хотя и чистые, очень убого и сборно меблированные, все здание «Helle» тоже было ветхо и в бурные дни трещало по всем швам и, казалось, не могло бы выдержать напора сильного ветра.

Дом нашего консульства, в десяти минутах ходьбы от «Helle»-отеля, был расположен на склоне возвышенности, сбегающей к красивой, глубоко уходящей внутрь города Нагасакской бухте. Постройка была деревянная, без всяких претензий, тоже довольно ветхая, но выгодная по местоположению; большие комнаты, громадная веранда с видом на море и масса окружающей зелени делали ее уютной и привлекательной. В двух шагах от консульства стояла православная русская церковь, в которой молодой тогда священник, позднее маститый протоиерей Антоний Такаи отправлял богослужение на русском языке, при пении на русском его жены, представлявшей в своем лице весь хор.

Нашим консулом тогда был знаток Дальнего Востока Н.А. Роспопов, сильная личность и большой критикан, очень радушный хозяин в отношении тех, кто приходился ему по душе, но не скупившийся на нелестные эпитеты по адресу не заслуживших почему-либо его симпатий (это был очень напористый и словоохотливый советчик). Он не курил, но был страшный сладкоежка с самым разнообразным запасом сластей, получаемых из России и, как курящий не обходится без запасов папирос, постоянно держал запас карамели в карманах.

В Нагасаки я также познакомился с нашим агентом Добровольного флота, отставным генерал- майором по адмиралтейству Азбелевым. В прошлом он был одним из преподавателей Великого князя Георгия Александровича, брата Государя императора Николая II. Как ни странно, я не помню, чтобы он говорил когда-либо о своем ученике, но был крайне интересным собеседником и осведомителем в отношении всего японского и японцев, о которых говорил с большим энтузиазмом. Все в стране Восходящего солнца его восхищало, и он не думал возвращаться в Россию. Он казался полным здоровья и жизнерадостности человеком, но судьба его совершенно неожиданно оказалась очень трагической. Что заставило этого здорового и жизнерадостного оптимиста покончить с собой, в точности неизвестно: ходили слухи, что финансовые затруднения и злоупотребление по службе. Спустя год, а может и больше после нашего знакомства, он был вызван, как говорили, во Владивосток для объяснений, где, остановившись в одной из лучших гостиниц, задушил себя поясным ремнем, надев петлю на шею и привязав конец к ножке кровати. Какое присутствие духа! Ведь ему собственными усилиями пришлось затягивать петлю! Проезжавший через Сеул летом 1939 года бывший секретарь Азбелева П.А. Середин-Сабатин, сын оставившего по себе память сеульского строителя, говорил мне, что подозрения в вине Азбелева были неосновательны, и он, после расследования, оказался бы совершенно чистым, и что только возможность подозрения и обвинения была для него тяжким ударом самолюбию, лишившим его душевного равновесия.

Все три года моего пребывания в Корее Нагасаки сохранял русскую физиономию из-за русского языка. С уходом нашего флота он превратился во второстепенный городок, единственной достопримечательностью которого были доки Мицубиси, да и то, скорее, не города, а  окрестностей, так как доки располагались по другую сторону Нагасакской бухты. Жизни в городе почти не было никакой, он не имел ни торгового, ни промышленного значения. Кроме того, Нагасаки не отличался чистотой, и при входе на базар из его каналов всегда несло сладковатым душком от рыбно-фруктовых, овощных и иных отбросов. В городе выходила ежедневная газета на английском языке «Nagasaki Press», в которой, имея под рукой прекрасные кобэские и токийские большие газеты, было нечего читать. Издавалась она, очевидно, по традиции и с правительственной поддержкой, как и прекратившая три года тому назад своё существование «Seoul Press», о которой, несмотря на ее малый объем и местный характер, немало сожалели иностранцы как о единственной газете на английском языке на полуострове. Развлечений в городе не было никаких, и существовавший по традиции иностранный клуб казался мне пустынным и малопосещаемым.

Своего рода старожилом Нагасаки для русских была известная всем нам Оня-сан – содержательница гостиницы в рыбацкой деревушке Моги в часе езды на рикше от Нагасаки по хорошей дороге, красиво вьющейся мимо засеянных всякого рода злаками и овощами холмов (Моги – рыбацкая деревушка, откуда начиналось пароходное сообщение с Обама, портом известного старого курорта Ундзэн). У Оня-сан были довольно уютные недорогие комнаты с вкусным столом, и ее гостиница была обычным пунктом для проезжающих в Ундзэн из Нагасаки. Оня-сан была примечательной женщиной. Ей было уже немало лет (под 60), но черты лица её носили следы былой привлекательности, но далеко не красоты, о которой обычно говорила склонная преувеличивать публика. Она претендовала на интимную связь с самим генерал- адмиралом и постоянно плакала, что её сыну, красивому мальчику, не дают учиться товарищи, непрестанно дразня его сомнительным происхождением. В 1922 году, побывав проездом в Корею в Моги с женой, я застал сына Оня-сан взрослым красивым и стройным молодым человеком лет двадцати с лишним. Моя жена интересовалась жемчугами, и молодой человек подсунул ей какую-то дрянь. Немало таких полурусских детей было в Сеуле, Нагасаки. Большинство были совершенными японцами, не знавшими своих русских отцов, и наследовали как речь, так и привычки от матерей. Я помню в Ундзэне одну встречу, когда кто-то из русских познакомил меня с девочкой-сиротой, бывшей на попечении какой-то японской дамы. Мне говорили, что девочка была дочерью адмирала, с которым поддерживалась связь, оборвавшаяся с его самоубийством. Девочка, очень красивый привлекательный ребенок, училась в нагасакской гимназии (католической). Бывали и законные браки.

Говоря о Нагасаки и Моги, надо упомянуть и об Обама. Обама, японский курорт на берегу залива, был связан 3-4 часами пути от Моги утлыми пароходиками с очень неудобными каютами, в которых абсолютно нельзя было дышать. Обама – большое селение вдоль длинной прибрежной полосы. По правую сторону от прибывшего, стоящего лицом на берег, тянулись бесконечные домики рыбаков и лавочки, торгующие разным товаром, а по левую был большой сараеобразный отель, ютивший путешественников и курортных поселенцев, приезжавших на морские удовольствия (длинная полоса песчаного пляжа). Тут было и дешево, и грязновато, и невкусно, но публика мирилась с этим из-за чудного купания на пляже. Здесь, впрочем, не очень расселялись, так как большинство приезжающих стремились, главным образом, на целебные серные источники и лишь отдыхали в Обама перед поездкой в Ундзэн. Кое-кто, однако, проводил несколько дней в Обама при спуске с Унзена. Пляж был действительно очень хорош, но недостаточно близок к стоянке. Теперь, вероятно, все это иначе устроено. Гостиница всегда располагала достаточным количеством лошадей. Сообщение Обама с Ундзэном поддерживается по великолепной дороге. Можно было попасть в Ундзэн и исключительно сухим путем, пользуясь железной дорогой, но мне почему-то первый путь всегда казался и удобнее, и живописнее. Но бывали и курьезы с новичками, которым подсовывали лошадей, которых обычно никто не брал. Так вышло при первой поездке и со мной. Мне дали лошадь, которая шла только на поводу, иначе говоря, если ее кто-нибудь понукал. Oт отеля отъехали благополучно, но при первом подъеме она остановилась и не шла, несмотря на хлыст и понукания. Кто-то повел ее, и она легко пошла. Кое-как я добрался до Ундзэна на поводу. Но в следующий раз когда я посетил Обаму в 1913 г., меня уже было не провести: я возвращался в отель и требовал другую лошадь.

Ундзэн – небольшое местечко, на котором расположились несколько гостиниц около серных ключей. Я поехал в лучшую в то время гостиницу с эмалированными ваннами – «Синью», вечно переполненную. Попроще: «Токани», «Клусью», «Фукия», «Юкаи». Во всех отелях, кроме «Синью», вместо ванн были длинные деревянные ящики с отложными бортами, в которых вода менялась после каждого купальщика. Нигде не было водопровода, все было примитивно, а кухня такова, что её приходилось сдабривать свежими запасами. За это удовольствие в «Юкаи»-отеле, где я стоял, платили 5 иен в сутки, что по тогдашнему времени было большими деньгами. Приблизительно столько же платили в других отелях, кроме «Фукия», который был переполнен больше беднотой, платившей чуть ли не 2,5 иен в сутки за все и про все (полное содержание). Я помню, кормежка и в Обама, и в Ундзэне была жуткая, и не столько в смысле количества, так как продукты были недороги, а от неумения приготовить их на европейский вкус. Мой стол в нагасакском «Helle»-отеле казался по сравнению с ней идеальным. Затем в Японии того времени было большим лишением недостаточное количество молока. Я помню, что для нашего генерального консула в Сеуле с трудом договаривались на бутылку молока в день, и наши стремились направлять свое внимание больше к крепким напиткам – к виски и коньяку, которые были и дешевле, и в изобилии. В Ундзэне обычно проводили лето шанхайцы и состоятельные харбинцы, спасавшиеся там от лютого июля, или же больные, пользовавшиеся серными ваннами. Сеул летом был вполне выносим, и иностранцы обычно его не покидали.

Туристы обычно взбирались на холм. Подъем был очень нетрудный, и сверху открывался великолепный вид на море. После спуска публика завтракала и отдыхала, а потом гуляла по островку, где приютилось несколько ручных оленей и кое-где были расставлены, как трофеи победы над русским медведем, несколько наших орудий. От Обама было сравнительно близко до Кобэ, и как-то раз я провел в этом городе целый день. Портовая часть его мне очень не понравилась, и я, бросив взгляд на улицы, не замедлил переправиться в деловую часть, где разбросаны жилые виллы и струится Нунобики. Я почему-то ожидал, что источник окажется таким же натурально газированным, как наш нарзан в Минеральных Водах на Кавказе, и был разочарован. Вода, бьющая прямо из источника, не содержала газа, а газировалась искусственно на заводах.

Из Кобэ я без задержки попал в Окана, в котором решил провести только несколько часов из-за выставки, так как обычно туристы минуют этот исключительно деловой и малоинтересный город. На выставку я переправился по воздушно-кабельной дороге, испытав иллюзию воздушного полета, а затем больше часа провел в Сахалинском отделе. Там за небольшой загородкой было воздвигнуто что-то вроде русской избы, где я повстречал пару привлекавших много зрителей сахалинцев, которые говорили со мной по-русски. Он был одет, как заправский русский мужик, в цветную ситцевую рубаху поверх темных брюк. На рубаху была надета тонкая суконная жилетка, и был он не только при цепочке, но и при часах. Но что меня поразило, так это то, что он был в русской обуви, должно быть, находя ее более дешевой, удобной и больше по климату. Она была в цветном сарафане и переднике, с платком на голове. Демонстрировали они какие-то домашние работы. Я не задержался и немедленно выехал в Киото, где у меня была большая программа осмотра достопримечательностей на несколько дней.

В Киото остановился в лучшем «Миано»-отеле, в то время представлявшем из себя большое деревянное одноэтажное здание, построенное так, как позволяли границы участка, с каким-то странным переходом. Столовая была, впрочем, довольно велика, вся заставлена маленькими, красиво убранными столиками. Кормили очень прилично, особенно по сравнению с малосъедобной пищей в Ундзэне и Обама. Жилые комнаты были достаточного размера, но часто с короткими кроватями и бельем, и за всё в день взималась плата 8 иен, что тогда считалось самой высокой ставкой в хорошем отеле. В Киото я осмотрел все, что положено туристу, наняв одного и того же рикшу на несколько дней, но более всего остались в памяти оригинальные комнаты императорских дворцов, один большой храм и еще один деревянный храм, выстроенный над островами. В павильонах Гинкакудзи и Кинкакудзи я не нашел ничего особенно привлекающего внимание. Из Киото я перекочевал в Нара, где пересмотрел все храмы и перекормил всех оленей…

***

Итак, Нагасаки не был неприятным местом для поездок, которые к тому же обычно оплачивались очень щедро, но это никак не могло назваться местом летнего отдыха: все там изнывали. Был там иностранный клуб с традиционными картами, с бильярдом, но обычно дамы покидали город на очередной сезон. Развлечений не было никаких, если не было случайных приезжих русских дам, которых мы возили по городу и угощали. Прочим обычным развлечением был туземный театр с вращающейся сценой, дававшей обычно исторические драмы, в которых мы ничего не понимали. Во время одной из очередных поездок в Нагасаки я прочел там о драме «Титаника». Как-то не верилось, что такой случай мог произойти с совершенно по-новому оборудованным пароходом, имевшим отдельные пустые камеры, предохраняющие от затопления. Но факт остался фактом – он потонул что-то невероятно скоро, оставив лишь нескольких спасшихся каким-то чудом счастливчиков.

Все же Нагасаки оставался для меня всегда симпатичным городом и, возвращаясь на Дальний Восток, в Корею, по приглашению моего старого друга, все еще бывшего генеральным консулом в Сеуле Я.Я. Лютша, я избрал путь на Нагасаки, желая повидать город и Моги. И что же? Сердечнее всех нас принял старый японец, служитель консульской канцелярии, узнавший меня, обрадовавшийся при нашем виде и, видимо, пораженный, что больше никто не обратил на нас внимание, да еще в Моги проявила некоторое оживление старая Оня-сан, что не помешало ее полупьяному сыну обобрать нас при покупке жемчужного ожерелья.

За годы моей службы в Корее мне не пришлось побывать нигде в Японии, кроме Нагасаки и его живописных окрестностей: Митиното, Омуро и др., где можно было приятно провести день на лоне природы. Подумывая уже об отпуске, не зная, придется ли мне когда-либо вернуться в Японию, и, считая, что я почти совершенно ее не знаю, по согласованию с генконсулом я устроил себе частную поездку на три месяца летом в Японию, где я должен был, кроме прогулки, повидаться с нашим военным атташе генералом Самойловым[11], собиравшимся в Корею в связи с торжествами погребения наших солдат, погибших в свое время в Маньчжурии[12].

В Токио мне предстояло, прежде всего, повидаться с послом Малевским-Малевичем, посольским составом и навести справки о генерале Самойлове, с которым я должен был совершить обратное путешествие в Корею. В посольстве мне сообщили, что посол с дочерью пребывает в Камакура, и я повидался с советником М.С. Щекиным, которого знал в министерстве уже делопроизводителем чуть ли не VI класса. Он казался суровым и грубоватым человеком, но ко мне, впрочем, всегда относился очень мило, отчасти, может быть, и потому, что я был далек от стола, к которому он был приписан. Щекин (он был родом из богатой семьи) никогда не производил впечатление избалованного дипломата ни дома в министерстве, ни за границей. Он искренне мне обрадовался (как я уже знал, он способствовал моему путешествию в Бомбей) и, прежде всего, пытался отговорить от поездки в Камакура, говоря, что в этом визите нет необходимости, что посол неинтересен (они друг друга не жаловали), но такова была уже сила традиции, что обход посла казался мне преступлением. Кроме того, он был не один, а с дочерью, очень милой, как говорили, особой. Такой резон как Камакурский Будда. Словом, Щекин перестал отговаривать меня от поездки в Камакура и оставил у себя завтракать.

Независимо от большого жалованья по должности, он был человеком с солидными личными средствами и жил очень независимо. Из-за болезни сердца он не пил ничего, кроме шампанского, которому мы отдали должную дань за завтраком. Был он очень интересным собеседником, хотя и не особенно изысканным в выражениях, и доминирующим лицом в разговоре: приходилось больше слушать, но было что послушать. После завтрака он показал мне свою великолепную коллекцию клинков, достоинства которой даже такой профан как я не мог не отметить. Я провел время со Щекиным с большим интересом. Затем мы распрощались, и я отправился в Камакуру. Я был рад, что настоял на своей поездке туда, так как, если бы я остался в Токио, я был бы только обузой для посольской молодежи, у которой были свои планы: был ли тогда Д.И. Абрамов в Токио, не помню. Все они были заняты по-своему, и лишь солидный и семейный П.Л. Паскевич, драгоман посольства, сжалился надо мной и скрепя сердце предложил сопроводить меня при осмотре «гвоздя» токийского туризма. Мы побродили в этом своего рода городе и мирно разошлись по домам. Я благодарен Паскевичу, что дал мне возможность увидеть эту «диковину».

Порядок моей токийской поездки у меня, за долгим временем, не удержался в голове. Помню, прогулялся по Гиндзе, зашел в кое-какие магазины, которые не скажу, чтобы сильно меня поразили, видел издали дворец и Нихон-баси[13], послушал воскресную службу в Николаевском соборе, где мне после долгого перерыва и нашего сеульского комнатного храма со смешанным служением и пением понравилось все – и храм, и пение, и служение. Одного только я не удосужился сделать – посетить Владыку Сергия в силу предстоящего отъезда в Камакуру.

Прибыв в Камакуру, я добрался до своего отеля, где переоблачился в сюртук. Я надеялся повидать посла на голодный желудок, не задерживаясь, откланяться и иметь более полдня в своем распоряжении. Но не так вышло. Я застал весь отель уже за столами. Не знаю как, но посол узнал о приезде нового русского. Пришлось передать свою карточку и ждать. Меня вызвали прямо в столовую, где за отдельным столом сидели посол с дочерью, встретившие меня крайне приветливо. Посла я знал еще по министерству директором Второго департамента МИД. Я держал у него экзамен по политэкономии на дипломатическом экзамене.

Все же он больше понравился как посол и хозяин, чем как экзаменатор. Это был очень благообразный и приветливый статный старик. Он сейчас же познакомил меня с дочерью – очень миловидной и хрупкой шатенкой, и оба сразу создали такую атмосферу, что я без особого протеста согласился на завтрак с ними. Поговорили о том, о сем: посол авторитетно коснулся некоторых вопросов политики, по которым я постоянно поддакивал, признаться сказать, пропуская половину мимо ушей, как вдруг, когда я уже собирался ретироваться, от отца с дочерью последовало приглашение показать мне Будду и остров Ёкосима, что было верхом любезности со стороны столь высоких по сравнению со мной особ, хотя мы и принадлежали к одной семье МИД. Видя простоту, с которой я был принят, я очень жалел, что никто в посольстве не отговорил меня от сюртука. Мы осмотрели втроем великолепное бронзовое изваяние Будды, лучше которого по позе, экспрессии и художественности выполнения я не видел другого в Японии, и прошли в Ёкосимийский грот – другую не менее известную достопримечательность.

Для завершения моего плана мне осталось побывать в прославленном Никко, к которому, как к Неаполю, применяется выражение «посмотри и умри», и взглянуть на связанное с ним горным подъемом по хорошо разработанной дороге озеро Чузенджи[14]. Основательное знакомство с Токио, конечно, потребовало бы времени, которого у меня уже не было в распоряжении, и один я был совершенно потерян в этом громадном городе; рассчитывать на руководство моих токийских сослуживцев, видимо, совершенно не приходилось, поэтому, я удовольствовался тем, что мне удалось побывать в столице, собрал свой багаж и с утренним поездом выехал в Никко.

Несмотря на неблагоприятный сезон, погода мне благоприятствовала. В ясный солнечный день, через не больше чем три часа пути на поезде я прибыл в Никко. Горное положение местечка сказывалось на температуре, и было совсем не жарко. Я устремился в указанный мне «Канаия»- отель, поблизости от которого красовался священный красный лакированный мост, ведущий к храмам и фигурирующий на всех снимках, и был неожиданно огорчен отказом мне в помещении. Я попал в Никко во время местного годичного большого религиозного праздника, и все комнаты в гостинице были заняты. Я бросился во второй отель европейского типа – «Никко», но и там получил отказ в комнате на том же основании. Я не знал, что мне делать, когда мой возница-рикша посоветовал мне попытать счастья в японских гостиницах, но везде был такой же ответ: комнаты все разобраны ввиду праздника. Возвращаться в Токио, однако, не хотелось, и я вернулся в «Канаия», прося пристроить меня как-нибудь на время, иметь возможность сложить свой багаж и переспать в коридоре на диване. Заведующий отелем сжалился над моей беспомощностью и сказал, что, если я соглашусь провести ночь на полу в буфетной, он меня устроит. Меня, привыкшего к неудобствам ночевок в Персии, уже нельзя было удивить никакими странностями ночлегами. Я с радостью ухватился за предложение. В дальнейшем все пошло «как по маслу». Я прекрасно позавтракал. Потом я наблюдал бесконечную праздничную процессию, состоявшую из пеших и конных ряженых в старинных японских костюмах, сопровождаемых чудовищами-«дьяволами» в соответствующих масках и гейшами. Публика была также костюмированная в старинные платья. Неистовая музыка барабанов и горнов резала ухо, но как-то гармонировала с экзотичной и яркой напористой процессией[15]. Фотографы профессионально, с интересом работали вовсю, и я не преминул запечатлеть празднество, сделав несколько снимков своим походным «кодаком».

Половину дня я провел в храмах Никко, славящихся вековыми традициями. К вечеру я вернулся в отель и сразу после обеда пошел в свою импровизированную спальню, где меня ожидало удобное ложе из разложенных на полу матрацев. Не взирая на говор прислуги и шум от убираемой и перемываемой посуды, я крепко проспал до утра. Весь следующий день с перерывами на завтрак и обед я провел в парке криптомерий, досматривая храмы, на которые взглянул лишь мельком, и о них теперь остались лишь смутные воспоминания. Ночь я провел уже в нормальных условиях, получив комнату, освободившуюся за отъездом одного из туристов. Погода все еще благоприятствовала, и ничто не помешало моей экскурсии в Чузенджи на третий день приезда в Никко. Взяв в гостинице верховую лошадь, я часов в 10 утра начал подъем к озеру по дороге, окаймлённой деревьями. Вскоре в стороне от дороги завиднелась белая полоса водопада Киётаки, к которому, однако, за недостаточностью времени, я не имел намерения пробраться, следуя прямым путем в Чузенджи. Туда я попал вскоре после полудня. Побродив по берегу озера, не оказавшего на меня особого впечатления, может быть, потому, что я был здесь новичком и не знал, как лучше использовать находившиеся в моем распоряжении час-два времени, я прошел в лежащую тут же вблизи у озера гостиницу, где, к моему удивлению, бесплатно позавтракал, так как между гостиницами существовало соглашение о взаимном продовольствии гостей. Часа в два я покинул Чузенджи и быстро спустился в Никко, откуда с ближайшим поездом выехал обратно в Токио.

***

Генерал Самойлов был большим японофилом и, как говорили, бил свою гражданскую жену- японку, о которой скорее говорили не в ее пользу. Почти целый день завтракал и обедал я у него, причем его подруга показала себя действительно очень вульгарной особой, играя веером с изображенными на нем сценами более чем игривого характера, который она демонстрировала мне к немалому удовольствию генерала. Самойлов был крайне интересным, много развитым и хорошо знавшим японский язык человеком – рассказы его были занимательны и подчас забавны. Мы долго гуляли по набережной и установили время отъезда из Токио в сопутствии одного одноглазого майора японского штаба, командированного присутствовать на церемонии.

Обратная поездка в Кендзо прошла очень незаметно за чтением, так как я ничего не понимал в то время по-японски и не мог беседовать с майором. В Кендзо генерал Самойлов и генеральный консул Лютш встретились как старые знакомые по Дальнему Востоку. Я.Я. Лютш провел несколько лет в Хабаровске в качестве дипломатического чиновника при Приамурском генерал-губернаторе.

В Кендзо я впервые увидел генерала Самойлова в форме генерала Генерального штаба, которую он носил в самых исключительных случаях, как крайне неудобную по климату; стесняли его и высокий плотный воротник, и толстый мундир из тяжелого сукна, и диагоналевые брюки на штрипках, и шпоры. На мой взгляд, он выглядел не блестящим генштабистом, а порядочным-таки «старичком»; окончательно выбросив из форменного экипирования высокие сапоги, шпоры и штрипки, и регулярно нося ботинки с резиновыми бочками при стареньких брюках навыпуск. Генерал пробыл в Сеуле недолго и чуть ли не на следующий день выехал в сопровождении нашего консульского агента Н.Н. Бирюкова (бывшего учителя русского языка корейского правительства), архимандрита Иринарха и японского майора в Гензан, где японскими властями было приготовлено все для церемонии.

К назначенному дню прах был выкопан во всех известных местах и свезен в Гензан на сборный пункт с особой заботливостью, которую японцы всегда неустанно проявляют на поле брани, и похоронен в общей могиле. После этого генерал Самойлов поехал прямо в Японию, и я его уже никогда больше не видел. Лишь по возвращении в Корею после революции я узнал, что Самойлов был чем-то серьёзно болен, выехал в Шанхай для консультаций с каким-то из медицинских знаменитостей и там скончался.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Русская духовная миссия в Сеуле. Японцы в Корее и другое

Наше генеральное консульство в Сеуле было непосредственно связано с участком Православной духовной миссии, и я знал ее настоятеля архимандрита Павла (Ивановского)[16], очень милого человека, питомца владивостокского Восточного института, корееведа. Помощниками его были, меняясь, иеромонах (впоследствии игумен) Владимир (Скрижалин) из «народных учителей», иеромонах Феодосий, попавший в Сеул на поправку по слабости груди из Троице-Сергиевой Лавры, и иepoдьякон Кирилл (Зигфрид). Последний и заменивший посвященного в сан епископа Никольско-Уссурийского, викария Владивостокской епархии архимандрита Павла архимандрит Иринарх были наиболее выпуклыми фигурами из известных мне «отцов».

Забот у архимандрита Павла по Миссии было немало: так, им было переведено в сотрудничестве с хорошо знавшими корейскую письменность корейцами немалое число православных богослужебных книг и песнопений. Был он, кроме того, не лишен поэтического дарования, оставив после себя книжку духовно-светских стихов, не отмеченных вниманием публики. Был он скромным, скорее замкнутым человеком, не искавшим общества, но очень приятным в общении.

Отец Владимир представлял собой типичного и хорошего батюшку. Отец Феодосий, обыкновенный лаврский монах с небольшим образованием, был скромен и мало заметен, «занятый» своей болезнью. Но отец Кирилл обращал на себя внимание и был, несомненно, интересной личностью. Он имел прекрасную внешность соборного протодьякона и казался гигантом в нашей маленькой церкви. Наружность его была «ассирийская» – с крупными чертами лица при волнистой светло-каштановой длинной шевелюре и вьющейся бородке. Он обладал чистым бархатным баритоном и, отличаясь очень общительным нравом, был общим любимцем, за исключением строгого архимандрита Павла, который держал всех братий в «ежовых рукавицах» и особенно следил за отцом Кириллом.

Карьера его (Кирилла) была незаурядна. Он окончил курс гимназии незадолго до русско-японской войны и, оказавшись в призывном возрасте, поступил в ряды армии из запаса, в чине прапорщика прослужил всю войну на фронте и был награжден орденом Св. Станислава 3-й степени, а мечтал и о большем. По демобилизации, желая получить высшее духовное образование и имея давнишнее желание посвятить себя церкви, он, как имевший среднее образование, подал прошение о допущении его в студенты Санкт-Петербургской духовной академии. Я помню, о. Кирилл рассказывал с грустным юмором, что его постигла неожиданная неудача, так как его обнадежили, что в число вольнослушателей, если не студентов, он будет непременно принят.

Когда прошение его доложили Митрополиту Санкт-Петербургскому и Ладожскому Палладию, Владыко начертил на нем приблизительно следующую резолюцию: «И сюда-то жиды полезут! Отказать». О. Кириллу помешала его немецкая фамилия Зигфрид. Владыко принял его за еврея и тем лишил возможности получить высшее духовное образование монаха по призванию. Ему не оставалось ничего другого, как начать службу с низов в монастыре. Попал он в нашу Миссию, вероятно, по связям с Дальним Востоком. Он был последним светским из наших «отцов» и любил посещать нас, молодых консульского состава, и перекинуться в покер, подзуживая всех своим азартом игрока. Для этого ему приходилось иногда убегать из-под зоркого ока отца-архимандрита, который запирал на ключ дверь, связывавшую генеральное консульство с Духовной миссией, не симпатизируя светским развлечениям своих сотрудников. Говорили, что о. Кирилл попросту перемещался через каменную стенку, разделявшую консульский и миссионерский сады, хотя, казалось бы, в этом не было особой нужды ввиду свободного сообщения с нами легальным, но заметным путем через миссийские ворота на улицу и в консульские ворота через несколько домов по той же улице[17]. Говорили, что, обнаружив эскападу, о. Павел сильно отчитывал ослушников и накладывал на них разные послушания.

Однако о. Павел с братией были очень спокойными и благодушными людьми по сравнению с архимандритом Иринархом[18], заместившим архимандрита Павла по назначении последнего викарием Владивостокской епархии. О. Иринарх был весь одни нервы: я никогда не видел его в спокойном состоянии. Он вечно рассуждал или рассказывал, то садясь, то расхаживая по комнате. Это был худощавый человек скорее высокого роста с черными и прямыми волосами и густой бородой, скрывавшей изможденность его лица, на котором привлекали внимание его живые черные глаза. Он не имел специального богословского образования, будучи питомцем Сиротского института, по окончании курса которого сразу принял монашество, после чего прослушал миссионерские курсы и был послан епархиальным миссионером на дальний Север в Обдорск. Там он пробыл немало лет среди вотяков, и его рассказ про этот холодный заброшенный край, где было тепло и даже жарко лишь в течение трех летних месяцев и где в холодное время как туземцы, так и русские одевались и обувались в шкуры (меха), были очень интересны. По его словам, тяжело приходилось даже русским правительственным чиновникам, купцам и промышленникам, заброшенным в этот мерзлый край, где дни тянулись бесконечной вереницей, похожие друг на друга, там долгая и суровая зима была очень осязаема (нелегкая), короче – не баловала клубничкой. Коротким летом комары и вечный гнус одолевали немилосердно. Плохо и бедно жили вотяки. В их курных юртах, в которых о. Иринарху приходилось часто бывать и иногда оставаться на ночлег, пока топишь – ничего, терпимо, но стоило только заснуть, как можно было задохнуться от дыма, медленно выходившего из очага в отверстие наверху юрты. Но вотяки как-то приспособились жить в этой коптилке без особого вреда их здоровью. Пробыв в Обдорске довольно долго, о. Иринарх, видимо, тяготился тамошней обстановкой и работой, хотя как будто и слыл воплощением духовника. Его энергия стремилась к выходу на простор и рвалась к более живой и занятной должности, чем захолустный миссионер, и вот случай подвернулся. Я думаю, многим памятна составившая себе известность эпопея, когда настоятель уездного монастыря архимандрит Илиодор отказался от повиновения епархиальным властям. Поддерживаемый частью преданных ему братий и прихода, он не хотел оставить свой пост, на котором стал слишком своевольничать, и уклонялся от перевода на другое место, где он мог быть безвреден. Все попытки укротить непокорного были тщетны, и вот на его место назначили о. Иринарха.

Такое поручение было очень по душе кипучей натуре о. Иринарха. Кроме того, оно было и большим повышением, а о. Иринарх далеко не был чужд амбиций. Столкнулись две сильные фигуры и, не помню уже теперь каким путем, Иринарх осилил Илиодора и заставил его удалиться из монастыря, но, наверное, и сам о. Иринарх не подходил для роли настоятеля (тая в себе возможности второго Илиодора), так как скоро был назначен начальником духовной миссии в Сеул, что, впрочем, не могло не рассматриваться иначе, чем большое повышение, открывая в  будущем выход в епископы. Отслужив в Сеуле положенный стаж, вероятно, о. Иринарх и был бы епископом, если бы тому не помешала его непокорная душа. Надо сказать, что с назначением архимандрита Павла Владивостокским викарием под его наблюдение была поставлена и Корейская духовная миссия, бывшая до того времени в зависимости непосредственно от Петербурга, и о. Иринарх никак не мог с этим примириться и постоянно высказывал свое недовольство (вероятно, это обстоятельство заставило его возненавидеть Корею и все корейское и искать перевода в Россию).

Приехав в Корею, он всем знавшим его объявил, что изучит корейский и английский языки в кратчайший срок по своей системе при помощи рупора. Но, когда начались уроки, он сразу увидел, что перехватил: англичанка-экзаменатор, которую он пытался заставить говорить ему в рупор для лучшего усвоения произношения; заподозрила, что ученик, по меньшей мере, странен, и очень скоро отказалась от уроков. Что же касается корейского языка, то о. Иринарх не замедлил уверить себя в его совершенной непопулярности и перестал им совершенно заниматься, одновременно выражая презрение к корейцам и всему корейскому, которое дошло до того, что он заложил кирпичной стенкой сторону своей веранды, примыкавшую к миссийской школе, дабы совершенно изолироваться от туземной детворы. Вообще он жил неправильно. Брался за одно и, не закончив начатое, бросал его из неудовлетворенности, многое забывал, даже запивал, однако умел скрывать эту свою слабость. Закрывался от всех в период запоя, и лишь обнаруженные после его отъезда в подвале его квартиры груды пустых бутылок свидетельствовали о невольном пороке начальника миссии.

Становилось ясным, что он мало подходящий человек для должности начальника миссии в Корее, которую он оставил на попечение своих сотрудников, сам же занялся собиранием корейских древностей и предметов современных мастеров быта, решив создать корейский музей, после чего покинуть Корею, ввиду начавшихся трений между ним и епископом Павлом, контроль которого над Миссией выводил его из себя.

Возможно, контроль был чисто формальный, но архимандрит Иринарх искал, безусловно, независимости от Владивостока, как это было до его прихода, когда Корейская миссия была независима от Синода. Бесконечные попытки отстоять свою независимость побудили его просить перевода в какой-нибудь монастырь настоятелем. Чтобы избавиться от его назойливых писаний, он был назначен в местечко около Владивостока. Но и тут его неспокойная натура не смогла ужиться с владивостокскими епархиальными властями, и скоро его перевели, как будто даже в наказание, настоятелем захолустного монастыря на озере Иссык-Куль в Семиреченской области, куда ему и пришлось волей-неволей выехать. Проездом он был в Ташкенте, где в это время я уже состоял дипломатическим чиновником, и заходил ко мне, к сожалению, в мое отсутствие. Я пытался его разыскать через епархиального миссионера о. Елисеева, но безуспешно: о. Иринарх выехал к месту своего назначения. По слухам, он погиб в своем заброшенном монастыре в дни революции от руки большевиков или взбунтовавшихся киргизов.

Наша духовная миссия вела небольшое миссионерское дело, насколько позволяли отпускаемые на это нашим правительством ежегодные средства. Обычно в Сеуле никогда при них не бывало больше 2-3 русских монахов. Для чисто миссионерского дела было несколько катехизаторов-корейцев, а учебная часть ее состояла из небольшой начальной школы, где преподавание велось применительно к программам таких же правительственных и частных школ в Корее. Учительский состав составляли 2-3 учителя корейца, которым платила миссия. После большевистской революции и прекращения каких бы то ни было ассигнований из России миссия получила некоторую поддержку от англиканской духовной миссии, но этой субсидии, конечно, было недостаточно для продолжения дела, и скоро миссия как таковая и школа при ней принуждены были прекратить существование. Прекратилась и англиканская поддержка, и миссии пришлось изыскивать средства на содержание одного монаха, пиломатериалы и на ремонт зданий как на главном, так и на отдаленном участках. Теперь миссия ютит в своих помещениях почти всю русскую колонию.

В заключение нельзя не сказать, что в предупреждение захвата миссии большевиками в связи с признанием советского правительства Японией наша миссия, по соглашению между архиепископом Японским Сергием и начальником миссии архимандритом Феодосием[19], вошла в состав Японского общества православной церкви, и когда советский генконсул возбудил вопрос о передаче церковного участка в распоряжение советского правительства, в этом ему было отказано на основании входа Корейской православной миссии в состав общества Японской православной Церкви.

За все мое трехлетнее пребывание в Сеуле постоянным генерал-губернатором был граф Тераучи, бывший военным министром во время русско-японской войны. Он был в то время еще бодрым стариком и охотно общался с европейцами, приглашал их к себе, но не бывал у них, за исключением особо важных случаев, вроде, например, проезда через Сеул в Японию с каким-то важным поручением Великого князя Георгия Михайловича во время Великой войны, когда в генеральном консульстве состоялся прием высокого гостя. Вообще положение генерал- губернатора Кореи напоминало мне положение не только вице-короля, но и губернаторов Индии, тогда как наш генерал-губернатор Приморской области или генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского края, будучи персонами не меньшего калибра, были гораздо доступнее и проще, не считая себя выше общения как с русскими, так и с иностранцами соответственного положения.

У графа Тераучи была повреждена во время японско-китайской войны рука, и он почти не владел ею, пожимая руки своих постоянных гостей левой рукой, что казалось очень не удобным, и только местный американец, генерал Сидмар, преодолел это неудобство, протягивая левую руку и делая рукопожатие нормальным.

Наши отношения с японскими властями были тогда лишены интимности вследствие недавней войны и недоверчивости с их стороны, но, видимо, последняя расплавилась, особенно ввиду нашей искренней уступчивости, ясно выраженной на международной конференции в Сеуле, когда из всех совещавшихся мы оказались наиболее сговорчивыми, не предъявляли никаких требований и не строили никаких препятствий.

Пути сообщения в тогдашнем Сеуле были еще очень примитивные: трамваи ходили только по одному направлению от деревни Мапхо на реке Ханган до Западных ворот (Сайдаймон), от Западных ворот до Восточных (Тондаймон) и от последних до Сейриори вблизи могил королей, куда совершалось паломничество[20]. Для передвижения по городу в разных направлениях служили рикши наемные или собственные.

Я был свидетелем сооружения трех грандиозных зданий в Сеуле: частного банка, Восточно-колонизационного общества, дворца генерал-губернатора. Я помню открытие последнего и большой обед для членов консульского корпуса, на который гости тащились на рикшах, мы же имели счастье воспользоваться единственным в то время частным автомобилем в Сеуле, пущенным предприимчивым американцем в наем.

Обед в чисто европейском помещении, обслуживаемый ливрейной прислугой, при обилии всяких яств и напитков закончился лотереей картин в японском стиле, исполненных специально приглашенным художником-моменталистом, который в продолжение обеда и после него набросал тушью несколько длинных картин с японскими мотивами. На мою долю достался водопад, другие картины содержали неизбежные сосны над обрывами, пейзажи из деревенской рыбачьей жизни и т.д. В то время в Сеуле существовал единственный военный оркестр, который и играл во время банкета.

Для удобства проживавших в Сеуле иностранцев издавалась ежедневная газета «Seoul Press», унаследованная японцами от старого корейского правительства. По содержанию она не отличалась особенными достоинствами, давая лишь краткое резюме наиболее важных мировых событий и местную хронику. Наиболее ценным ее отделом для иностранцев были телеграммы. Сколько нападок было, помню, на это бедное издание, на котором правительство ради иностранцев несло крупный убыток! Однако, когда три года тому назад, под предлогом того, что за долговременное пребывание в Корее иностранцы настолько уже овладели местными языками, что могли читать туземные газеты, «Seoul Press» прекратила свое существование, столько было выражено сожалений, что иностранцы остались без местного органа на понятном для них языке, так как владеть разговорной (японской или корейской) речью далеко еще не значит быть в состоянии читать и понимать газеты на этих языках и их своеобразную письменность.

Мои три с лишком года в Корее быстро пролетели, и я уже имел сведения, что из Петербурга сразу попаду в Ташкент на должность дипломатического чиновника при Туркестанском генерал- губернаторе, о чем я мечтал по двум причинам: во-первых, хотелось побыть более или менее продолжительное время в русской обстановке, хотя бы и среднеазиатского Центра, во-вторых, прямым назначением оттуда могло быть, по имеющимся прецедентам, назначение генеральным консулом в Индии, с которой я сжился за три года в Бомбее и где пришлось бы работать в еще лучших условиях уже в Калькутте, разъезжая в треугольнике Калькутта – Дели – Симла. К этому времени прошли и три года пребывания Я.Я Лютша в Сеуле, и он собрался в отпуск, передав дела своему заместителю М.Ф. Тирбаху. Мы решили поехать вместе и пустились в путь через Харбин в конце мая 1914 года.

В завершение рассказа о моих корейских днях мне припоминается одно обстоятельство, которое способствовало тягости многих лет в Корее уже на положении эмигранта. Начав службу в Персии, я пользовался услугами Учетно-ссудного банка Персии, в который я вкладывал свои сбережения за мое трехлетнее там пребывание. Получив назначение в Индию, я не оставил связи с этим банком, и, даже перебравшись в Корею, куда, как казалось, я поехал на короткий срок, я оставил свои сбережения в Тегеране, связывая дальнейшую службу со Средней Азией. Но вот с половины 1913 года я получил сообщение из тегеранского отделения Учетно-ссудного банка Персии о закрытии (не понял, по каким причинам) счетов в русской валюте с предложением мне или перевести мой счет в персидскую валюту, или инструктировать банк, как поступить с моим небольшим вкладом. Персидская серебряная валюта была одной из худших в мире с войны, а так как о революции никто и не думал, я (не подумав об английской или американской валютах) поручил банку перевести все мои деньги Санкт-Петербургскому Учетно-ссудному банку (наискосок от Казанского собора на Невском). Все мои сбережения (20000 рублей), выигрышные билеты трех займов и облигации военного займа, конечно, пропали с приходом большевиков. И как бы они пригодились, когда я очутился за границей без гроша и подвергался подчас унижениям со стороны наших же бывших союзников.

В ноябре 1913 года скончался знаменитый император Мэйдзи, считающийся создателем современной Японии. Событие это ожидалось, так как император, уже пожилой человек, был серьезно болен. Состоялось особо торжественная печальная церемония, приуроченная, если не ошибаюсь, к погребению. Такая церемония имела место и в Сеуле, и все члены консульского корпуса были приглашены присутствовать на ней в полной парадной форме. Это было уже так давно, что все детали испарились из моей памяти, и я помню только обширную, запруженную народом площадь с особо отведенными местами для корейских гражданских и военных лиц и для нас.

Порядок был образцовый, и царила глубокая тишина, не нарушаемая даже движением освещенной факелами процессии, а лишь скрипом колес траурной колесницы. Я слышал, что построение подобных колесниц производилось с большой тщательностью из особого дерева для достижения необходимого, если можно так выразиться, тона скрипа. Была уже прохладная осенняя ночь, но, по церемонии, все присутствующие должны были стоять или в форменном, или в соответствующем штатском или национальном платье, отнюдь не надевая верхней одежды. Происходившая в исключительно необычной обстановке церемония не могла не произвести глубокого впечатления.

***

[1] Добровольный флот – российское частное предприятие, основанное в 1878 г. Осуществляло товарно-пассажирские перевозки между Владивостоком и черноморскими портами, а впоследствии – и портами Японии.

[2] Фузан – кор. Пусан, крупнейший порт на южном побережье Кореи.

[3] Чемульпхо – совр. Инчхон, порт на побережье Желтого моря недалеко от Сеула в пров. Кёнгидо (совр. Республика Корея)

[4] Большинство корейских географических названий автор приводит в японском чтении. Нандэмон, Сайдаймон – один из примеров тому. По-корейски: Намдэмун, Содэмун.

[5] Кэйдзё – японское название Сеула.

[6] Бирюков Николай Николаевич – преподаватель правительственной школы русского языка в Сеуле с 1896 по 1903 г. За заслуги на ниве просвещения был награжден российским правительством орденом Св. Анны 3-й степени.

[7] Гензан – кор. Вонсан, город в пров. Канвон (совр. КНДР).

[8] Плансон Георгий Антонович (1857-1937) был русским генеральным консулом в Сеуле в 1906-1908 гг.

[9] Середин-Сабатúн Афанасий Иванович (1860-1921) – первый “западный” архитектор и первый русский на корейской государственной службе, жил в Корее в 1883-1904 гг. Создатель проекта знаменитой Арки независимости Тонниммун в Сеуле (1896). Построенное им в 1888 г. здание русской дипломатической миссии было первым зданием европейского типа в Корее. До наших дней оно сохранилось частично.

[10] Уточнение: Сомов Александр Сергеевич (1859-1928) был вторым генеральным консулом Российской империи в Корее (1908–1911 гг.). Первым генконсулом был Г.А. Плансон – в 1908-1911 гг.

[11] Самойлов Владимир Константинович, р. 7 сен. 1866. Образование: Полтавский кадетский корпус 1884, Николаевское инженерное училище 1887, академия Генштаба. Офицер 4-го понтонного батальона, по окончании академии – на должностях Генерального штаба. Подполковник с 1899, полковник с 1903, генерал-майор с 1909. Участник китайской кампании 1900-1901 и Русско-японской войны. С 1902 военный агент в Японии, с 1905 в распоряжении начальника Главного штаба, с 1906 снова военный агент в Японии. Золотое оружие с надписью “За храбрость” (1902). Ум. 1 фев.1916 на пути из Кобе в Шанхай

[12] Имеется в виду русско-японская война 1904–1905 гг.

[13] Нихон-баси – старинный мост в Токио, давший название целому окрестному району.

[14] Прав.: Тюдзэндзи.

[15] Речь идет о национальных японских праздниках мацури. Восходящие к древним земледельческим культам, они своеобразны в каждой префектуре и весьма различны.

[16] О. Павел (Ивановский, 1874–1919 или 1920) – с 1912 г. епископ Никольск-Уссурийский, викарий Владивостокской епархии. С 1918 г. работал в Москве, откуда бежал на Кавказ, получил назначение на кафедру епископа Аксайского Донской епархии, но не добравшись до места назначения, заболел тифом и скончался в Екатерино-Лебяжьем монастыре Кубанской области. Подробно о нем см. в кн.: Архимандрит Феодосий (Перевалов). Российская духовная миссия в Корее (1900–1925) // История Российской духовной миссии в Корее. М.: Изд-во Свято-Владимирского Братства, 1999. С. 276.

[17] Некоторые подробности об о. Кирилле см. в кн.: Архимандрит Феодосий (Перевалов). Российская духовная миссия в Корее (1900–1925) // История Российской духовной миссии в Корее. М.: Изд-во Свято-Владимирского Братства, 1999. С. 250.

[18] О. Иринарх, в миру Иван Симонович Шемановский, был руководителем духовной миссии в Корее в 1912–1914 гг. См. о нем в кн.: Архимандрит Феодосий (Перевалов). Указ. соч. С. 251–259.

[19] Иеромонах о. Феодосий был возведен в сан архимандрита 5 марта 1923 г.

[20] Тондаймон – кор. Тондэмун. Сейриори – это, видимо, Чоннын – погребальный комплекс королей династии Чосон Чунджона и Сонджона у подножья гор Пукхансан в Сеуле.

Источник: РАУК – Служба в Корее в 1911-1914 гг. Главы из кн.: Чиркин С.В.Двадцать лет службы на Востоке. Записки царского дипломата. Отв. редактор: Т.М. Симбирцева. Комментарии: С.В. Волков. Москва: “Русский путь”, 2006. С. 200-225. С предисловием публикатора, и архивным фото 1912 г.

Ссылки по теме:

Двадцать лет службы на Востоке
Люди и судьбы. Записки русского эмигранта в Корее

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »