Епископ Хрисанф (Щетковский). Из писем корейского миссионера

Епископ Хрисанф (Щетковский). Из писем корейского миссионера (Репринт 1904 г.). С предисловием архимандрита Павла (Ивановского) и комментариями о Григория Гриднева, Т.М. Симбирцевой, К.М. Тертицкого, В.М. Тихонова, С.В. Шубиной // Российское корееведение. Альманах. Вып. 5. М.: Восток-Запад, 2007. С. 353-406.

От редакции: Публикуемый ниже труд основателя и первого руководителя русской духовной миссии в Корее епископа Хрисанфа (Щетковского) «Из писем корейского миссионера» был впервые издан в 1904 г. в Казани, в типографии Императорского университета, и никогда с тех пор не переиздавался. Редколлегия альманаха перепечатывает его полностью, включая и предисловие, написанное преемником епископа Хрисанфа на посту главы корейской духовной миссии архимандрита Павла (Ивановского). Орфография, географические названия и корейские слова исправлены в соответствии с современным написанием и правилами транскрипции. Текст снабжен комментариями, которые по просьбе редколлегии были подготовлены священником Григорием Гридневым (Ростов-на Дону), историками-корееведами Т.М. Симбирцевой и В.М. Тихоновым (Осло), историками-китаеведами К.М. Тертицким и С.В. Шубиной (Ярославль). Несмотря на то, что несколько трудов русских миссионеров в Корее были перепечатаны в России в последние годы, настоящее переиздание является первым, снабженным комментариями специалистов. Мы выражаем особую благодарность исследователю истории Русской духовной миссии в Китае С.В. Шубиной, чьи подробные комментарии позволяют по-новому взглянуть на историю Русской духовной миссии в Корее как на составную часть истории русского миссионерства на зарубежном Дальнем Востоке в целом.

Епископ Хрисанф успел опубликовать всего две работы. Обе посвящены Корее и его работе в этой стране. Другая его публикация — путевые заметки «От Сеула до Владивостока», впервые вышедшие в Москве в 1905 г.  Они  были переизданы в юбилейном сборнике, подготовленном Московской патриархией к столетию православия в Корее: «История Российской духовной миссии в Корее» (М.: Изд-во Свято-Владимирского братства, 1999. С. 6–114, портр.).

Епископ ХРИСАНФ (ЩЕТКОВСКИЙ)

Епископ ХРИСАНФ (ЩЕТКОВСКИЙ)

Епископ Хрисанф (Щетковский)

 

Из писем корейского миссионера

 

Предисловие

Настоящая брошюра составлена из тех «писем корейского миссионера», которые писались по требованию сердца, под живым впечатлением с искренним желанием поделиться своими мыслями и чувствами. Таков именно характер этих писем, что они написаны от сердца к сердцу.

Несмотря на свой сравнительно малый объем, «письма миссионера» весьма разносторонни и содержательны: читая эти письма, то путешествуешь вместе с автором по корейским горам, долинам и весям, знакомясь попутно с разнохарактерной природой страны, с бытом корейцев и отшельников-монахов, то проникаешь в миссионерские станы Южно-Уссурийского края, то переживаешь исторические моменты, предшествующие и последующие Чемульпхоской битве. Вместе с автором переезжаешь на китайскую территорию в Шанхай, в Пекин, в Маньчжурию и знакомишься с постановкою дела в китайской духовной миссии. Автор постоянно делится с читателем всем пережитым, своими треволнениями, надеждами и радостями, высказывая вместе с тем весьма ценные замечания и суждения относительно благовестнического дела.

Настоящие письма издаются с непоколебимою верою в то, что православная миссия в Корее должна и будет существовать, доколе не выполнит своей задачи, невзирая ни на какие политические перевороты в Корее, ибо миссия эта есть истинное чадо православной церкви, которая может временами терпеть всяческие испытания, но не может быть никем побеждена.

Дело начато, семя посеяно, крест водружен. Отступать до поры до времени еще можно, аще угодно Господу, но нельзя нам нисколько озираться вспять…

Считаем своим непременным долгом благодарить Преосвященней­шего автора за издание его писем в пользу Корейской Духовной Миссии, каковые письма, надеемся, возбудят желательный интерес и сочувствие в читателях к деятельности корейских миссионеров.

Помоги, Господи!

Начальник Российской Духовной Миссии

в Корее, архимандрит Павел

Письмо первое начальника православной миссии в Корее архимандрита Хрисанфа *

 

Путешествие свое по Корее на днях я окончил и теперь снова посиживаю в своей хате. Немного более двух месяцев пришлось провести в дороге и пройти расстояние около 1300 верст [1]. Цель моего путешествия была, главным образом, познакомиться с деревенским народом и познакомить народ с «русскою» верою.

Из Сеула я спустился на юг в так называемые «Алмазные горы», которые есть не то иное, как «корейский Афон», в котором находится до 40 мужских и женских монастырей (буддийских). В нем я прожил восемь дней и пользовался весьма любезным гостеприимством корейских монахов (монахи, кажется, всех наций — народ очень хороший). Отсюда мы начали держать курс на север и, выйдя на берег Японского моря, шли по густонаселенной береговой полосе вплоть до границы России в Уссурийском крае.

Путешествие, в общем, понравилось и принесло немало пользы как мне, так и корейцам, с которыми мне пришлось сталкиваться. Вам нечего описывать его, ибо вы сами много странствовали по Японии [2], а разницы немного. В путешествие я брал с собою двух корейцев — учителя нашей школы и еще одного, который был просто в качестве компаньона- спутника, так как он ехал на север Кореи к своей матери. Наняли мы трех лошадей, двух — для вьюков и одну — для меня. Корейцы, как полегче меня, могли сидеть на вьюках, а для меня потребовалась отдельная лошадь. Для трех лошадей было у нас два проводника, которые и вели лошадей. Езда здесь шагом, и лошади так приучены, что вы никакими силами не заставите ее бежать рысью. Лошадки маленькие, но ужасно злые: так и норовят схватить зубами за ногу или лягнуть, так что нужно всегда держать ухо остро и повод не пускать из рук. У меня была очень красивая белая лошадка (корейские женихи обыкновенно ездят на белых лошадях) и при въезде в каждую деревню вызывала восторги и одобрение корейцев. При остановках в деревнях или в городах к нашей фанзе тотчас же сходился весь народ от мала до велика и начинался самый тщательный осмотр; корейцы как дети, их решительно все интересует, начиная от одежды и кончая тем, как мы ходим и спим; так что все время остановок толпа неотходно стояла подле нас, и все приходилось делать под внимательными взорами сотен глаз. Когда проходили первые приступы любопытства и мы (собственно — я) были достаточно осмотрены, все садились на корточки, закуривали трубки с длиннейшими мундштуками и начинали строить догадки: кто бы такой я был, к какой нации принадлежу и пр. Но тут никакие догадки не приводили их к желанным результатам до тех пор, пока я сам не говорил им, кто я такой. Все их предположения оканчивались на том, что я, без сомнения, европеец и лицо духовное, дальше этого они не шли. Когда я им объявлял, что я русский священник, тогда они снова начинали осмотр лично меня, желая как бы поглубже запечатлеть в своей памяти внешние признаки русского священника. Уж больно смущали их мои волосы; по поводу волос моих у них просто диспуты происходили: одни говорят, что я неженатый и потому ношу такие длинные волосы [3], другие — напротив; споры продолжались до тех пор, пока я сам не сообщал им об обычае православных священников носить длинные волосы. Одежда моя всем корейцам нравилась и вызывала всегда одобрение: корейцы носят тоже длинные халаты, вроде наших ряс, и короткие костюмы европейцев им не нравятся. Сапоги также служат предметом удивления и тщательного осмотра. В одном корейском монастыре мне пришлось пролежать несколько дней от ревматизма; в отсутствие моих спутников на меня, лежащего недвижимо и не имеющего сил сопротивляться, нападала целая толпа монахов и подвергала меня самому тщательному осмотру, переворачивая меня с боку на бок и пр. Господи, что только они со мною не проделывали: это просто дети и притом самые наивные.

После всех предварительных историй, мы обращались к ним с проповедью православной веры и излагали содержание «русской» веры; читали Евангелие на корейском языке и давали им списывать право­славные молитвы и символ веры, приглашая их при случае побывать у нас в Сеуле, посмотреть церковь и православную службу. Там, где мы встречали внимание и готовность к слушанию слова Божия, мы остава­лись на более продолжительное время, а где отказ и нежелание слушать, мы уходили дальше. Нежелание слушать проповедь почти везде моти­вируют тем, что «пока-де у нас нет христиан, мы живем между собою в мире и спокойствии, а вот, мы слышим, что в такой-то провинции много христиан и они дерутся и между собою и не принявших христианство обирают». С этим, к сожалению, приходится соглашаться, ибо факты налицо. В провинции Хванхэ весь февраль и март месяцы шли ужасные беспорядки и драки между католиками и американскими христианами, попутно обирали и язычников. Дело началось с того, что католический священник, желая построить новую церковь в своем приходе, обложил денежною повинностию не только своих христиан, но и язычников и протестантов; язычники, опасаясь столкновения с европейскими миссионерами, в которых виновными всегда будут признаны они, заплатили, что нужно, а протестанты, имея за себя заступников в лице своих миссионеров, воспротивились исполнить распоряжение миссионера. С этого начался скандал, который быстро распространился по всей почти провинции и принял грандиозные размеры: начальники городов бежали, богатых грабили, чиновников били и пр. Дело дошло до Сеула, и, когда все меры увещевания не привели ни к каким результатам, ибо во главе стояли миссионеры, корейское правительство обратилось к французскому и американскому посланникам с требованием отозвать своих миссионеров, а туда послано было войско. Только после этих мер несколько успокоились. В этой провинции есть и наши ученики; в марте месяце я ездил туда и, к своему удовольствию, нашел, что наши ученики не принимали никакого участия в этой ужасной свалке. Вот каковы отзывы и слухи в народе корейском о христианских проповедниках. Что на это скажешь? Приходилось разъяснять им, что это зависит не от веры, которая, конечно, свята и истинных последователей своих может сделать только святыми, а не злыми.

Вся суть этой печальной действительности в том, что корейцы принимают веру по разным мирским, практическим, соображениям и не для спасения своей души, а для обогащения и спасения своего тела; миссионеры тоже не менее виновны, что, гоняясь за количеством своих последователей, не заботятся об их христианском научении. Нам таких христиан не нужно, и если бы мы стремились больше накрестить, то за три года своего существования в Корее мы могли бы накрестить десятки тысяч [4], ибо желающих принять «русскую» веру являлось очень много, но по тщательным справкам и строгому испытанию всегда оказывалось, что все они ищут не веры и забота у них не о спасении души, а о том, чтобы прибрести в лице миссионера защитника для своих незаконных действий в отношении своих ближних или начальства. Если бы я крестил всех, которые ко мне являются, — как это делают мои коллеги инославные, — то теперь бы и наши православные корейцы дрались и скандалили, по примеру прочих. Что бы мы тогда делали? При боязни всяких скандалов и миролюбии характера русского человека, мы, наверное, бросили бы своих негодных овец и изгнали бы их из двора православной церкви. Все приходившие к нам за получением крещения с нечистыми побуждениями предсказывали нам, что если мы не будем делать так, как делают инославные миссионеры, то у нас не будет ни одного христианина, и я выражал им полную готовность лучше не иметь ни одного христианина, чем иметь много и вести их к погибели. Такие рацеи* я им произносил, и, видимо, для них наши намерения и слова казались новыми и непохожими на слова других миссионеров. В одном месте мы встретили открытое враждебное отношение к миссионерам и вообще европейцам (видно, насолили им), и после увещаний мы сочли за лучшее, несмотря на то, что шел сильный дождь, уйти отсюда, отряхнув грязь от ног своих. Но это был единственный и притом необъяснимый случай. В большинстве природное добродушие и любознательность корейцев давали полную возможность сеять слово Божие; каков плод от этого получится, — не вем**; во всяком случае, завет преподобного старца Серафима[5] — сиять везде: и на хорошей, и на плохой почве — ободряет нас надеждою, авось где-либо и взойдет, и плод принесет…

Большой и весьма чувствительный недостаток нашего миссио­нерствования в том, что у нас нет переводов: после устной проповеди непременно нужно оставлять книги, ибо, при любви корейцев к книжным занятиям и при всеобщей их грамотности, большую пользу могли бы принести книги в нашем деле. Теперь мы можем похвалиться только изданием «Краткого молитвослова» на корейском языке; печатался он во Владивостоке под наблюдением профессора корейского языка при Восточном институте [6]. Теперь готовлю к печати (в Сеуле буду печатать) краткое изложение веры и нравоучения, взятое мною из брошюры преосвященного Макария Томского [7] «Простые речи о великих делах Божиих», речь 2-я. Постепенно намереваюсь перевести ее всю на корейский язык, во исполнение благословления преосвященного [8]. Великая нужда в издании «литургии» и вообще во введении богослужения на корейском языке, иначе мы совершенно отучим корейцев ходить в церковь. Когда всем этим запасемся, тогда можно безбоязненно исходить на поле миссионерского делания.

II

В северной, прилегающей к России, провинции (Хамгён), которую я прошел всю, начиная с юга, я заметил сильное влияние России, благодаря частым коммерческим сношениям корейцев с русскими, — влияние при этом самое благотворное, ибо о русских здесь самого лестного мнения и отзывы самые хорошее. Во мне всегда узнавали русского священника и относились ко мне с видимым почтением и уважением. Некоторые из корейцев владеют русским языком, в корейских магазинах встречается русский товар, носят русские костюмы, купленные во Влади­востоке на толкучке старые солдатские мундиры, шинели и блестящие цилиндры какого-либо пропившегося актера. Сочетание очень красивое и оригинальное… Без сомнения, есть здесь немало и крещеных корейцев, но, несмотря на самые тщательные расспросы, нам не удалось добиться правды, ибо христиане почему-то скрываются. Я думаю, что если бы удалось мне открыть там один или два миссионерских прихода, все крещеные явились бы; теперь же одиночество их среди языческой обстановки заставляет их скрываться, и последняя заглушает в их душах самые первые молодые побеги христианского семени… Многие корейцы и корейки (совр. кореянки. — Ред.) носят христианские имена, но не сознаются, что они крещены, а говорят, что их называли этими именами хозяева, у которых они служили, и этому можно поверить. Встречал я здесь несколько вполне оцивилизовавшихся на русской почве молодцов, занимающихся среди своих соотечественников применением на практике воровской науки, которую изучили они у профессоров-«саха­линцев» [9]; но этот элемент не нравится и страшит корейцев. В одной деревне останавливает нас один из таких и рекомендуется по-русски, что он «не безызвестный во Владивостоке человек» и очень сожалеет, что не может сопровождать нас до Владивостока, куда он поедет тоже, как только окончит здесь свои дела; он и остался в надежде встретиться и ближе познакомиться с нами во Владивостоке, ибо «я очень люблю русских священников». Другой такой же или подобный ему артист усиленно воспевал доброту русских священников, с которыми приходилось ему встречаться в Уссурийском крае, и спустя некоторое время после дифирамба попросил у меня взаймы денег. Я, конечно, поспешил ему дать, чтобы не разочаровывать его в доброте русских священников. Эти господа не нравятся корейцам, и много им при их простоте приходится терпеть неприятностей от них.

Характер народа северной провинции значительно разнится от характера корейцев центральных провинций; тогда как последние про­изводят впечатление — да и на самом деле они таковы — забитых и робких существ, первые, напротив, держат себя с достоинством и даже с некоторою гордостью. Среди корейцев центральных губерний я никогда не встречал и не слыхал никаких противоречий, и все, что говорит европеец, они принимают на веру без всяких рассуждений; корейцы Хамгён, напротив, всегда, о чем бы вы с ними ни заговорили, сначала обдумают, переспросят несколько раз и непременно выскажут свое мнение, а то и вступят в спор. У последних заметна сильная склонность к критическому способу мышления; у первых — легковерие и тупость. Северные корейцы характера острого, грубоватого и беспокойного; а наши — мягкого, спокойного и до приторности льстивого. С миссионерской точки зрения, почва для распространения христианства среди северных корейцев гораздо лучше и плодотворнее, чем среди корейцев центральных. Корейцы северные могут гораздо основательнее и созна­тельнее усвоить христианство и быть хорошими христианами, а наши корейцы готовы менять веру, как перчатки; в качественном отношении успех миссионерский должен быть на стороне первых, а в количест­венном — на стороне вторых.

В северной провинции я встретил двух миссионеров американской пресвитерианской миссии [10]; один из них живет более пяти лет в губернском городе Хамхыне, имеет у себя около 100 человек последователей, а другой — в порте Сонджин и приехал вместе с перекочевавшими сюда из Фузана* корейцами-христианами. Кроме этих двух, миссионеров больше нигде нет и не было. При хамхынском миссионере есть фельдшерица, небольшая больница и аптека, и от многих корейцев далеко за пределами Хамхына мы слышали самые лестные отзывы о врачебной деятельности этих миссионеров. В редком городе или деревне не обращались и к нам корейцы за врачебной помощью; как только появились мы, тотчас же приходили и приносили к нам больных, прося лекарств; но, к великому своему прискорбию, кроме хины и касторки, в нашей аптеке ничего не было. Больных очень много и особенно детей; просьбы помочь самые неотвязчивые, а потому я решил хоть чем-нибудь утешать их и начал давать им имевшийся у себя сахарный песок, разводил его в кипяченой воде и давал пить детям, и они с жадностью выпивали, а родители с благодарным чувством приносили нам подарки: то кур, то яиц и пр., которых, конечно, мы не брали, а если брали, то платили деньги. Не умею вам описать всего; скажу одно, что картины были умилительные и потрясающие. Остановились мы на одном постоялом дворе на ночлег; открываю дверь в комнату, на полу лежит полувысохший скелет человека, покашливает удушливым тяжелым кашлем, поворачивает с трудом голову, видит меня европейца, и лицо его сразу изменилось, и блеснула у него надежда… Он когда-то слышал, что европейцы умеют лечить всякие болезни, и вот он хриплым голосом просит у меня лекарства, просить у меня исцеления. Образ этого бедного страдальца никогда я не забуду… Что я ему дам, чем я ему помогу? После своего разочарования он хуже, казалось мне, стал себя чувствовать; видимо, его постигло отчаяние, и он всю ночь бредил и кашлял так сильно, что по временам казалось, что он к утру умрет. По всем признакам чахотка у него была в полном разгаре, и он лежал уже года полтора. Да, современному миссионеру, не имеющему дарования целить болезни силою божественною, необходимо уметь целить земными средствами.

Уж больно грязно живут корейцы, — о той колоссальной грязи и миллионах насекомых, которые наполняют их фанзы, вы себе и представить не можете. Сколько пришлось претерпеть за дорогу всяких невзгод от грязи и насекомых, теперь страшно вспомнить. Я взял с собой большой запас антипаразитного порошка, но он приготовлен не для корейских клопов, тараканов и блох; клопов я ловил, насыпал на них порошку, но они совершенно спокойно выкарабкивались и отправлялись в дальнейший путь; тараканы, почуяв запах порошка, метались с неимоверною быстротою из угла в угол, но не дохли; блохи же еще более усиливали свою природную подвижность и скакали во всех направ­лениях маленькой корейской комнаты; а мы, наблюдая всю эту картину, чихали ужасно, ибо порошок и на нас производил сильное впечатление, раздражая носовую оболочку.

Корейские комнаты маленькие, обыкновенный размер 8 футов во все направления, — и вот в такой комнате на горячем каменном полу мы и ночевали. Корейские печи, сделанные под полом [11], чтобы его нагреть, самые негигиеничные при легких бумажных стенах их фанз: один бок нагревается сильно, а другой совершенно стынет на холоде; стены и потолки черны от копоти, которая накопляется от лучин и ламп без стекол. Под одной крышей с одной стороны помещения для людей, а с другой — помещение для скота, посредине — кухня, необходимая как для людей, так и для скота: корейские лошади и быки едят только одни бобы и притом вареные, солому тоже варят и с водою в жидком виде подают им. Тотчас по приезде на постоялый двор мафу (конюхи) заказывают кушанья хозяйке и для лошадей, и для себя, и в ожидании люди с одной стороны кухни поглядывают, а лошади — с другой, и те, и другие по временам торопят хозяйку. Питались мы все время корейским столом, кроме, конечно, чая и сахара. Вместо хлеба — рис. Нельзя сказать, чтобы корейский стол был вкусный: рис (пресный) составляет центральное кушанье; кроме него, подаются в маленьких чашечках разные закуски: кимча* — корейский салат в квашеном виде, морская капуста, редька жареная и редька соленая, еще кое-какие травы, затем, непременно, — соя, иногда сушеная (вонючая) рыба или свиное мясо. Вот вам и весь корейский стол, который можно встретить в каждом постоялом дворе. Если не смотреть, кто, как и в чем готовит, то кушать можно… Я могу похвалиться — не брезговал, а потому кушал все во славу Божию.

Местность повсюду гористая и есть очень красивые места; особенно восхитительные виды открываются с высоких горных перевалов. Народ деревенский повсеместно занимается хлебопашеством: сеют рис, ячмень, бобы и разные овощи; поля обрабатывают весьма тщательно; много они не сеют, но за посеянным внимательно ухаживают; в этом отношении они не уступают японцам. Прибрежные жители занимаются рыболовством и вываркою соли и живут, видимо, богаче, чем земледельцы. В Гензане** мы остановились в японской гостинице и, признаюсь, после корейской грязи почувствовали себя, как в раю, и когда подали нам безукоризненно чисто приготовленный обед, то сочли себя счастливцами. Японский стол мне не особенно понравился: у них все приправы сладкие, и острого нет ничего, у корейцев же, напротив, все очень острое, и стручковый перец в большом употреблении.

Был я в Уссурийском крае, проехал несколько корейских миссио­нерских станов [12]; дело, по видимости, там обстоит очень хорошо: везде устроены очень хорошие церкви, прекрасные школы и помещения для причта. Только, кажется, по внешности хорошо… Служил я в Троицын день в одном миссионерском стане, — как за всенощной, так и за обедней были одни только ученики школы, взрослых же корейцев не было ни одного. В Духов день служил в другом старейшем стане; здесь и уче­ников не было никого. Явление в высшей степени печальное, и объ­яснить его можно только тем, что взрослые совершенно не понимают русского языка, а может быть, и христианского учения. Все миссионеры почивают своими светлыми надеждами на молодом поколении, которое они воспитывают в строго христианском духе в образцово поставленных церковно-приходских школах. Дай Бог, чтобы их надежды не оказались тщетными. Относительно взрослых они утешают себя тем, что языческие обычаи, видимо, отживают у них свой век и шаманских радений почти не бывает; нехристиан-корейцев в Уссурийском крае теперь остается очень мало.

Хорошо бы было объединить две миссии, нашу и Уссурийскую, и начать свою деятельность от границы России, пользуясь готовым материалом для проповеди слова Божия — корейцами, которые кончают школы в Уссурийском крае. Состоялась года два или три тому назад Высочайшая воля об открытии духовной семинарии во Владивостоке, но почему-то и по сию пору никаких слухов нет. В этом году я отправляю двух корейцев в Ардонскую семинарию [13] и надеюсь, что Господь Бог поможет воспитать из них хороших делателей. Будь бы семинария под боком, — иной разговор был бы. Через год из моей школы нужно будет послать еще двух для дальнейшего образования, но… об этих нужно крепко подумать, на какие средства их отправить. Помимо того, что это слишком дорогая затея, да и производительна ли она? Не выйдет ли из этого то же, что у пр. Николая [14] с академистами [15]? Если бы была семинария во Владивостоке, то они всегда бы жили в своей среде, а во время каникул и в домах своих родителей, если же оторвать мальчика на 5–6 лет от своего народа, то с ним произойдет перемена во всем, до забвения своего родного языка. Теперь на Востоке все ведомства стараются как можно уютнее устроиться и пустить поглубже корни, кроме нашего ведомства. Во Владивостоке нет ни собора, ни архиерейского дома, нет ни одного духовно-учебного заведения… Ближайшая семинария в Благовещенске, но последний теперь гораздо далее от Владивостока, чем даже Петербург [16]. Архиерей владивостокский живет верстах в тридцати от Владивостока [17] и, конечно, не всегда имеет возможность ездить в город. Но это все не беда в сравнении с тем, что нет там семинарии или, по крайней мере, духовного училища.

III

Я назвал Кымгансан, или Алмазные горы, «корейским Афоном». Дикие горные ущелья, недоступность местности, удивительная красота и богатство природы с давних пор привлекали сюда буддийских аскетов, и с давних пор здешние монастыри (числом около 40) славились своими подвижниками. В период процветания в Корее буддизма, который падает на VI–VIII века христианской эры, Кымгансан не вмещал в себе под­вижников, и монахов насчитывалось здесь несколько тысяч [18]. Были, говорят, подвижники, кои забирались на высокие непреступные скалы, где и проводили жизнь в подвигах; теперь же, несмотря на то что в на­роде все же ходят самые лестные отзывы о жизни монахов Кымгансана, число и монастырей, и монахов значительно сократилось: в 40 монас­тырях теперь едва можно насчитать около 1000 человек монахов; относи­тельно же чистоты монашеской жизни — на каждом шагу можно встре­тить только отрицательные стороны. Оно и понятно. Там, где в древние времена процветали наука, искусства, и монахи были главными пред­ставителями китайской мудрости, теперь царит полное невежество, гра­ничащее с полною неграмотностью монахов; где в период процветания буддизма хранились богатейшие книжные сокровища и редкие экзем­пляры произведений китайской литературы и философии, теперь — жалкие остатки, и те покрыты толстым вековым слоем пыли. Духовная жизнь теперешних монахов довольствуется передающимися из уст в уста фантастическими рассказами о подвигах прежних героев монашеской жизни, до того изукрашенными и изуродованными вымыслами, что трудно или совершенно невозможно уловить хоть какую-либо идею или мысль. Легенды из времен древнейших, заимствованные рассказчиками из индийской буддийской литературы, еще имеют кой-какое содержание и идею, позднейшие же из времен упадка науки в буддийских монас­тырях — плод самой необузданной фантазии невежественных монахов [19]. Монахи столичных (расположенных вокруг Сеула) монастырей, при всей своей нравственной распущенности, все же более образованы и начитаны, чем «афонцы», и с первыми гораздо интереснее вести беседы по религиозным вопросам, чем с последними.

Монастырь, в который мы попали, носит название Чонъянса. Настоятель этого монастыря считается главным начальником всех монастырей Кымгансана. Начальствование его состоит в том, что через него ведут сношения с правительством настоятели остальных монастырей, ему представляют для отсылки в министерство внутренних дел, которое ведает корейскими монастырями, списки всех монахов, отчеты по хозяйственной части и др. Настоятели в монастыри назначаются сроком на один год из числа братии того же монастыря или из другого. И здесь, конечно, как и во всех ведомствах корейского государства, дело не обходится без мзды и подкупов. В одном монастыре я встретил довольно почтенного старца лет 90, который управлял монастырем двенадцать лет подряд; случай весьма редкий, если не исключительный, и свидетель­ствует только о том, что он имел свои деньги для подкупа чиновников.

Монастырь Чонъянса (по переводу с китайского — «Светозарный») красиво расположен при входе в живописное и дикое ущелье, образуемое высокими кряжами целой системы Алмазных гор, покрытых вековым сосновым и кедровым лесом. Гранитные верхушки высоких гор самых причудливых очертаний и форм местами покрыты вечными снегами, дающими в знойное лето живительную и здоровую прохладу. Внизу ущелья вечно шумит горная, со множеством красивых водопадов, река, которая во время дождей и таяния снегов обращается в ужасно грозную стихию, с неимоверною силою несущую громадные камни и все, что по­падается на пути. С горных источников по бамбуковым трубам и дере­вянным желобам по всему монастырю проведена чудная ключевая вода. Климат Кымгансана, по мнению корейцев, самый здоровый во всей Корее. Сюда выезжают знатные мандарины и богатые дворяне на летнее дачное пребывание, особенно если в Сеуле свирепствует какая-либо эпидемия.

Кымгансан от Сеула находится в 200 верстах. Горное ущелье, в котором расположены монастыри Кымгансана, начинается верст за 15 до первого монастыря, и дорога все время идет чудным сосновым и кедро­вым лесом, по берегу горной реки, переходя то на ту, то на другую сторону ее. Среди этого великолепного парка то там, то здесь устроены китайской архитектуры небольшие буддийские кумирни и павильоны, стены и столбы коих сплошь исписаны именами и фамилиями посети­телей Кымгансана. Монастырь Чонянса основан в конце IV века; был несколько раз возобновляем, и теперешний главный храм, построенный более 500 лет тому назад, служит замечательным памятником китайско- буддийской архитектуры. Этот монастырь пользуется некоторым покровительством ныне царствующего императора: в прошлом году он пожертвовал 1200 долларов [20] корейскою монетою, на которые они воздвигают громадный павильон пред входом в главный храм и новое здание для помещения братии. Таковая царская милость была оказана этому монастырю по просьбе мандаринов, которые всегда находят здесь самое широкое гостеприимство. Братия монастыря оказала и нам довольно радушную встречу и устроила нас с большим комфортом в сравнении с тою грязью и неудобствами, кои испытывали мы на постоялых дворах. Нам отвели довольно чистое и просторное помещение в одном из храмов, отделив ширмами часть большой залы. После ужасной корейской грязи и мириад всевозможных насекомых, здесь мы почувствовали себя, точно в раю, а когда подали нам чисто приготовленный корейский обед, то мы сочли себя счастливыми людьми.

Жизнь монахов в монастыре проходит в исполнении различного рода послушаний: службы при храмах и по хозяйству. Службы при храмах совершаются ежедневно три раза — в 4 часа утра, в 11 часов дня и в 4 часа вечера — очередным монахом (чреда правится в течение двух месяцев). Начало службы предваряется довольно продолжительным звоном — сначала в деревянное било, затем в большой медный колокол, в который бьют деревянным бревном по наружной стороне; затем в медные тарелки и, наконец, довольно пронзительный звон в маленький медный колокольчик. В монастыре несколько кумирен, звонарь (из младших послушников) ходит по всем храмам с ужасно пронзительным звоном, и только привыкшие к этим звукам монахи могут совершенно спокойно спать; нам же всегда приходилось бодрствовать не только во время звона, но и во время службы, ибо чтение монахом нараспев богослужебных книг и земные поклоны, отмечаемые всякий раз звоном колокольчика, заставляли нас бодрствовать. Монахи и народ в службах не участвуют; когда я спросил у настоятеля, к кому относится звон, он ответил, что звоном будят богов. Конечно, все это вздор, но теперь он приобрел права гражданства и достаточно успокаивает совесть монахов. После звона монах разносит по всем кумирням и всем идолам по чашке вареного риса; затем в главном храме начинается чтение книг, которое заканчивается в другом каком-либо храме с присоединением поминове­ния царствующего дома и благотворителей монастыря. Весь рис по окончании службы (служба продолжается не более часа) поступает в пользу чередного монаха, часть риса он уделяет звонарю и другим прислужникам. От чреды не избавляется и настоятель монастыря, хотя  время чреды у них считается выгодным, ибо в течение двух месяцев монах питается наилучшим рисом.

Отношения между братией покоятся на началах послушания: все повинуются настоятелю и младший — старшему. При встречах со старшим младший первый делает низкий до земли поклон, сложив ладони рук вместе и приложив их ко лбу, так же отвечает ему и старший. Каждый вновь принятый в монастырь по распоряжению настоятеля вручается на воспитание духовному отцу, который должен заботиться о нем включительно до пищи и одежды. Если такой послушник пробудет у старца до его смерти, то он делается наследником всего его имения, хотя бы у него были родственники плотские. По корейским законам, или правильнее — потому, что монахи законом не выделяются в отдельное сословие, они имеют право приобретать как движимое, так и недвижимое имущество и распоряжаться им по своему благоусмотрению. Многие монахи, сдав свое имение в аренду, которая обеспечивает их сущест­вование, живут в монастыре как бы на покое. Выход из монастыря совершенно свободен, для перехода же из монастыря в монастырь требуется рекомендация прежнего настоятеля и назначается известный срок для испытания, выдержавший которое принимается в число братии. Для братии монастырь дает только помещение, пищу же и одежду каждый монах должен иметь свою. В известное время дня заведующий кухней оповещает звуком трубы или колокола всю братию о наступлении времени готовить пищу, и все монахи приносят рис на кухню, где его варят весь в одном котле и по порциям раздают монахам, которые для трапезования сходятся все в одну залу, здесь же едят и все богомольцы и рабочие монастыря. Посетителей, если они бедные, кормят бесплатно, а состоятельные получают пищу за известную плату. Корейские монахи строгие вегетарианцы: ни мяса, ни рыбы они не едят. Кроме риса, который в корейском столе занимает центральное место, в большом количестве и разнообразии приготовления употребляются салат, капуста, разные травы, морская капуста и морские травы. По мнению корейцев, всякая трава, растущая в мае месяце, весьма питательна и полезна, а потому весною корейцы запасают на весь год массу всевозможных трав и корней, приготовляя их то в соленом, то в квашеном, то в сухом виде. Каждому человеку подается отдельный небольшой столик (у корейцев мебели нет, сидят они на полу, а потому столики эти невысокие), на котором центральное место занимает чашка с рисом (рис варится совершенно пресным), затем пять или шесть маленьких чашечек с разными закусками, все с острыми приправами, и обязательно соя, приготовляемая из корейских бобов. Один стол, смотря по количеству блюд, ценится от 10 центов до пяти и шести долларов (дворянские обеды). Рис монахи добывают путем сбора по деревням, если нет своих полей.

Народ к монахам относится почти враждебно: монахи — самые последние люди, так что в разговоре с монахом употребляется самая низкая форма выражения, и, по отзывам самих монахов 9/10 народа гонит их. Правительство также не жалует монахов и стесняет их при всяком удобном и не удобном случае. Такое отношение к буддийским монахам установилось при вступлении на престол ныне царствующей династии* — с XV века, когда родоначальник династии поддерживаемый силою китайского оружия, начал вводить в Корее конфуцианство. Про­изошла борьба партий, и бонзы, сильные при дворе прежних правителей, неохотно уступали место своим соперникам, мудрецам Конфуция. Бонзы составили против короля заговор, который вовремя был раскрыт и послужил началом гонения на буддийских монахов: многих казнили, а для оставшихся издан был строгий указ — под страхом смертной казни не отлучаться из монастырей и не являться в городах [21]. Этот закон в полной силе существует и по сию пору для Сеула: монахи могут ходить вокруг сеульской стены, но в Сеул ни под каким видом их не пропустят [22].

С этого времени и начинается упадок буддизма в Корее, отразив­шийся и на внутреннем, и на внешнем строе монастырей. Земли монастырские и имущества были конфискованы правительством; и теперь монастыри имеют сравнительно незначительное количество земли: от 2 до 15 верст в окружности монастыря. Некоторые монастыри имеют рисовые поля, пожертвованные богатыми людьми, в разных губерниях и уездах. Доходы с этих земель идут на ремонт храмов и зданий монастырских, на устройство празднеств и жертвоприношений идолам и другие расходы по монастырю. В общем, монастыри весьма обеднели и в настоящую пору, за весьма немногими исключениями, представляют печальную картину: храмы приходят в упадок, здания монастырские рушатся, количество монахов с каждыми годом уменьшается, а наличная братия не на высоте своего призвания, и в этом отношении монастыри служат довольно верными показателями того же явления и в жизни всего корейского народа.

Далее вглубь ущелья расположены другие монастыря Кымгансана: Пхёхунса [23], Чоянса, Юджамса и др. Вокруг больших монастырей в уютных местах, иногда на неприступных скалах, устроено много скитов и малых мужских и женских монастырей. Женских монастырей в Кымгансане немного, и всех монахинь едва ли наберется с сотню. Все они небольшие: в самом большом женском монастыре монахинь не более 16, а обыкновенно их бывает от четырех до восьми. Корейские монахини носят мужской костюм, бреют головы, как и монахи, и по внешнему виду весьма трудно отличить монахиню от монаха, только по голосу можно кое-как узнать их пол. Службы в женских монастырях отправляются самими монахинями по тому же самому уставу, как и в мужских; употребляются при богослужении те же богослужебные принадлежности, что и в мужских монастырях, только службы отправляются в одной из комнат фанзы, нарочито приспособленной для этой цели, отдельных же храмов в женских монастырях не устраивают. Все женские монастыри основаны монахами ближайших монастырей; по имени последних они и называются. В каждом женском монастыре есть настоятельница, подчиняющаяся настоятелю мужского монастыря, имя которого носит. В женских монастырях живут старухи лет 60–80 [24]. Настоятельница одного женского монастыря, старуха лет 80, подарила мне четки в 1000 весьма изящно выточенных из дерева зерен; я отдал их в миссийский музей. В общем, из восьмидневного пребывания своего в кымгансанских монастырях я вынес самое приятное впечатление и остался весьма благодарен за их предупредительно-любезный прием и гостеприимство. Беседовали мы с монахами и о христианской религии, рассказывали им содержание своей веры, давали читать им Евангелие на корейском языке, молитвы, священную историю; сообщили им об устройстве русских монастырей и пр., — но здесь мы встретили поразительное равнодушие и категорический отказ слушать христианскую проповедь. Кончилось тем, что лишь только мы заводили речь о христианстве, как все монахи уходили от нас.

Незадолго до нашего приезда в Кымгансане была одна американ­ская миссионерка с двумя корейками; прожили они здесь два дня, пели псалмы, читали Евангелие, проповедовали и… уехали. Проводы и прощание наше с монахами были самые сердечные; нас провожали далеко за монастырь с выражениями самых наилучших пожеланий в дальнейших наших странствиях по Корее.

Письмо второе, от 7 декабря 1903 г.[25]

Пишу из деревни Мунсанпхо — верстах в 50 от Сеула, — в которой я вот уже месяц живу, служу и, как умею, благовествую Христа. Корейцы не оставляют меня своим посещением, и сегодня — в воскресенье — их было так много, что и церковь моя не вмещала желающих молиться. Потребность помолиться у них, без сомнения, есть и с тем большим желанием, что здесь почти половину службы правлю я на корейском языке. Ектении* и некоторые песнопения у нас переведены, Евангелие и Псалтирь тоже есть на корейском языке — перевод американских мис­сионеров [26], — вот из этого и составляется кой-что по-корейски, что для стоящих в храме составляет большой интерес. Особенно приводит меня в умиление то внимание и усердие, с каким они слушают и молятся за своего императора [27], которого поминаем на ектиниях; сегодня все сде­лали даже земной поклон: ужасно боятся они, чтобы японцы опять не обидели их правителя, и особенно теперь, в столь смутное время на Востоке.

Жаль, что я еще настолько малограмотен по-корейски, что не могу назидать их живою проповедью; делаю же так: читаю по ранее составленным выборкам из Евангелия и Апостола на какую-либо тему до тех пор, пока известная история не усвоится всеми. Вступать в полемику по религиозным вопросам с корейцами почти не приходится, а потому их, как детей, весьма удобно учить вере и таким способом.

Скоро (в марте месяце) будет год, как мы забрались в эту деревню. В прошлом году, вскоре по возвращении моем из России, к нам в миссию стал ходить один кореец, на вид очень приличный, серьезный и как будто из ученых. Восточные ученые, да, впрочем, и европейские тоже, имеют особый вид, — вид сосредоточенного, постоянно самоуглубленного и несколько нервного человека; показался мне и этот таковым. Для меня было это очень важно, ибо мысль о переводах ни на минуту не выходит из головы: вот,  думаю, Господь посылает мне и человека, который может мне в этом помочь… Но надежды мои, и именно с этой стороны, не увенчались желательным успехом; стремления у него были более скромны, чем я ожидал: ему хотелось познакомиться с православною верою и затем креститься. Слава Богу и за это! Для ознакомления его с православною верою лучшего ничего не могли предложить ему, как «Православное Исповедание» святого Димитрия Ростовского [28], которое имеется у нас на корейском языке; затем, конечно, Евангелие, молитвы, символ веры и постоянное хождение в церковь.

Прошло месяца два его исправного хождения в миссию; он вдруг заявил мне, что ему нужно отлучиться в деревню навестить семью, обещая снова скоро возвратиться к нам. Действительно, недели через две он снова явился, с заявлением, что его односельчане в количестве нескольких человек желают тоже принять православную веру и просят кого-либо из нас приехать к ним, побеседовать с ними и послужить у них, для каковой цели они приготовили даже отдельный дом. В то время я не мог с ним ехать, ибо наступал как раз Великий пост; но я обещал ему на второй или третьей седмице поста обязательно приехать. Так я и сделал.

На третьей неделе поста взял я с собою корейца-переводчика и отправился верхом на лошади в деревню Мунсанпхо. Приехал я туда вечером; деревня очень большая — дворов около 500, и длинной лентой растянулась она у подножия невысокой горы на берегу большой реки Имджинган. В центре деревни, на искусственно сделанной площадке, на полугорке, стоит одинокая фанза. Это и есть та фанза, о которой говорил кореец как о доме, приготовленном для службы. К площадке проделаны с улицы ступени в виде лестницы, вокруг самой площадки живая изгородь из кустарника и очень красиво устроенный аркою из него же вход к фанзе. С первого же взгляда на эту фанзу я заподозрил, что это изделие рук американских миссионеров: не раз мне приходилось видеть их молит­венные дома, устраиваемые именно таким образом; когда же я вошел в фанзу, то совершенно убедился в том, что этот дом есть ни что иное, как церковь американских миссионеров. Одна комната в доме — большая — предназначалась для собеседований, к ней в ряд примыкает другая — поменьше — для женщин и, наконец, еще два небольших кана* — поме­щение для миссионера на случай его приезда. Часть большой комнаты кореец отделил легкой деревянной перегородкой в виде иконостаса с царскими вратами, сделал престол, аналои, деревянные подсвечники, разукрасив все это яркими — в корейском вкусе — разными красками и сделал все точь-в-точь так, как он видел в нашей Сеульской церкви, недоставало только икон… Дом обыкновенного корейского типа, крыт соломою, а стены сделаны из тоненьких дощечек, просвечивающихся насквозь и оклеенных изнутри бумагою, меж которой попадаются листы американской миссионерской газеты «Христос» и календарей их же издания.

Хозяин встретил меня радушно и, видимо, искренно обрадовался моему приезду и хотел тотчас же созывать других корейцев; но, так как время было уже позднее, то я просил не беспокоить их до утра. Высказал я ему свои подозрения относительно дома, но он сначала, как и все обыкновенно делают корейцы, начал клясться и божиться, что он ничего общего с американскими миссионерами не имел и не имеет. Ложь всосалась в корейскую плоть и кровь, и сразу ни один кореец ни за что не сознается. Долго мы беседовали с ним на эту тему пока, наконец, вынудили его сознаться: дом этот строил он лет пять тому назад по плану американского пресвитерианского миссионера доктора Рида. Миссио­неры некоторое время ездили сюда для проповеди, а затем около года назад прекратили свои поездки по неизвестной для него причине. Причину, конечно, он тоже отлично знал, но, будучи весьма последо­вательным корейцем, утаивал. Впрочем, я особенно и не добивался этого; для меня достаточно было знать и то, что сообщили мне: дальнейшие сведения собрать мне не представлялось уже никакого затруднения от самих же миссионеров.

Наутро собралось ко мне человек десять довольно почтенных старцев, с которыми я, после предварительного знакомства, и начал свои миссионерские беседы. Не знаю, — или беседы мои были не интересны для них, или их старческое внимание уже очень притупилось: все время они дремали, и глаза их отягощались сном. Меня это, признаюсь, несколько смущало, и я старался употребить все усилия, чтобы как-либо на первое время пробудить их хотя бы только от физического сна. Иное дело, — когда заведешь с ними речь о житейских делах и, особенно, о политике, — сразу все пробуждались, и наставало удивительное ожив­ление. Три дня я по два раза в день собирал их на беседы, а во время утренних и вечерних молитв читали Евангелие, и, в конце концов, кое- чему все же успел научить их. Между прочим, и от старцев этих я старался выпытать хоть что-либо относительно этого дома, но ни они, ни старшина деревни, к которому заходил я познакомиться, нового ничего не сообщили. Общество очень усердно стало просить меня устроить здесь церковь, для каковой цели предлагали купить эту же фанзу, обещая половину стоимости ее принять на себя. Ответа я им не дал, опасаясь попасть в какую-либо грязную историю с американскими миссионерами, и решил отправиться в город Санъ-до* к тому самому американскому миссионеру, который ездил сюда проповедывать, надеясь от него получить самые подробные и верные сведения по интересующему меня делу.

Город Сондо, или Кэсон (старая столица Кореи), находится в 40 верстах от деревни к северу; думал, было, я нанять лошадь, или быка, или корову (на быках и коровах здесь ездят верхом так же, как и на лошадях), но, к сожалению, ни того, ни другого, ни третьего отыскать не мог, ибо как раз в соседнем городе был базарный день [29] и все отправились туда; тогда я решил, не теряя времени, нанять двух носильщиков для своего багажа (корейцы все тяжести переносят на спинах, приспособляя для этого особо устроенные деревянные рогульки; три пуда несет совер­шенно свободно) и отправиться пешком. Погода была великолепная, и я сделал этот переход без особого утомления. В город пришли еще засветло; народу на улицах было так много — был базарный день,— что мы с трудом пробирались в толпе, а как только останавливались, тотчас же нас со всех сторон окружала толпа зевак. Долго мы ходили по городу в поисках свободного помещения на постоялых дворах, но нигде не могли найти. Положение наше было довольно неприятное, и, чтобы выйти из него, я решил обратиться за содействием к начальнику города, тем более что в паспорте моем, выданном от корейского правительства, есть пункт, в котором говорится, что все власти обязаны оказывать мне «всякое вспоможение и воспособление». Отыскал его резиденцию и послал ему свою визитную карточку; он тотчас же принял меня и сначала вел очень любезный разговор со мною, но когда узнал, что я пришел сюда пешим и что в моей свите, кроме переводчика (по корейским понятиям, чем больше барин, тем больше должно быть вокруг разной челяди), никого нет, сразу переменил тон и выказал желание поскорее освободиться от нежеланного визита, — приказал слуге нас пристроить где-либо на постоялом дворе. Мы поспешили откланяться ему и пошли вслед за слугою. Слуга тоже, как и его барин, решил, «что не великий-де ты чиновник, что ходишь пеший», и постарался поскорее свалить со своих рук нежелательную ношу; поместил нас в какой-то ужасный притон, из которого я тотчас же бежал, твердо решив никогда не обращаться за содействием к корейским мандаринам. Нашел я за воротами города сносный постоялый двор и одну свободную комнату, в которой и поместились мы с переводчиком.

Наутро отправились в город отыскивать американскую миссию. Сондо — довольно большой город; он имеет две каменные стены — одна внешняя, которая окружает самый город, и затем есть стена внутренняя, которая когда-то окружала королевский дворец со всеми постройками. Дворец и все более или менее важные дворцовые постройки были перенесены отсюда в Сеул, здесь же остались одни развалины каменных фундаментов и больших лестниц. В настоящее время и внутренняя часть доступна для посещения частных лиц, но большая часть города все же расположена в черте внешних стен. Так как было еще очень рано, чтобы идти в миссию, то я отправился осматривать достопримечательности города. Первое, что меня интересовало и о чем очень много говорят и пишут корейцы, — это небольшой каменный мостик через протекающий у восточных стен города ручеек, на котором более 500 лет тому назад был убит изменниками один из принцев династии Корё и на одном из камней и до сих пор видны следы крови [30]. По мостику этому не ходят и не ездят, и он сохраняется теперь, как святыня. Объяснял нам довольно симпатичный старичок-кореец и так горячо и уверенно доказывал нам, что красная полоса на камне есть действительно кровь, что мой спутник- переводчик поверил этому; но затем, когда мы проходили через восточ­ные ворота и я указал ему несколько камней с точно такими же красными жилами, вера у него исчезла. С возвышенного холма у Восточных ворот мы увидели в самом центре внутреннего города кирпичный дом полукорейского типа; я решил, что это обязательно должна быть американская миссия. По направлению к этому дому мы и отправились.

На пути мы успели осмотреть один довольно величественный храм бога войны [31]. При входе во двор храма под крышей ворот стоит огромных размеров статуя лошади, которую держит под уздцы с ног до головы вооруженный воин. Когда мы вошли во двор, то нас в храм не пропустили, ибо там в это время совершал жертвоприношение какой-то важный чиновник. Мы, конечно, охотно обождали окончания жертво­приношения, и, когда церемония окончилась и этот чиновник, сопро­вождаемый толпою слуг, направился к воротам для принесения жертвы коню, нас пригласили войти в храм. Сапоги пришлось снять, зато шляпу не позволили снять: у корейцев — человек, снявший шляпу, выражает этим непочтение и к месту, и к лицам, окружающим его. Для меня, конечно, было гораздо легче снять шляпу, чем сапоги, но нужно было подчиниться требованиям их этикета. Осмотревши храм, в котором, кроме статуи бога, ничего не было, мы отправились в американскую миссию.

Миссионер был дома и весьма любезно принял меня. После предварительных разговоров я завел речь по интересующему меня вопросу. Американец этот, действительно, ездил в эту деревню проповедовать несколько лет, но потом отказался туда ездить потому, что плодов от своей проповеди он не видел; в этом смысле он донес своему начальству в Сеул, и на этом окончилось все дело с жителями Мунсанпхо. О корейце, который нас приглашал, он дал самый нелестный отзыв. Побеседовал я с ним еще кой о чем и распростился очень любезно. В Сондо у них миссия существует около 10 лет, и, по отзыву миссионера, почва здесь для сеяния Слова Божия очень хорошая. Важно, по его мнению, то, что Сондо, будучи расположен на границе очень богатой и густонаселенной провинции Хванхэ и на дороге из столицы в провинцию Пхёнан, является крупным торговым и промышленным центром, привлекая сюда из разных провинций множество народа, и особенно в базарные дни. Этими днями они с успехом пользуются для продажи религиозно-нравственных изданий своей миссии. Католическая миссия с незапамятных времен свила себе здесь довольно прочное гнездо, расположившись в центре торговой части города в черте внешних стен.

Народ здесь, видимо, зажиточный и не поражает беднотою, как в других городах. Сондо является главным местом разведения очень доро­гого лекарственного корня женьшеня, обширные плантации которого раскинулись вокруг города и дают прекрасный заработок как хозяину, так и рабочим. Три дня я прожил в Сондо, знакомясь и разузнавая про житье-бытье здешних миссионеров и их деятельность, и пришел к тому убеждению, что и нам непременно нужно иметь здесь миссионера. В минувшее лето являлся к нам в миссию один очень богатый плантатор-кореец и просил прислать к ним в Сондо миссионера, обещая устроить на свой счет фанзу для миссионера. Вся беда в том, что миссионера-то нет.

Возвратился я домой, поведал обо всем бывшем братии своей и, ввиду скорого своего отъезда в дальнее странствование, поручил своему иеромонаху*[32] на свободе проехать в деревню, пожить, побеседовать и послужить там, а затем и купить этот дом. Так он и сделал. Прожил дней десять и купил фанзу пополам с обществом, уплатив свою часть 85 долларов, а так как остальные обществом жертвовались на церковь, то документ-купчую он взял себе. Итак, на развалинах американской церкви мы решили создать церковь свою — православную! Выйдет ли из этого что-либо?! Один Бог ведает, наше же дело — проповедовать и молиться… По приезде из путешествия я тотчас же отправил туда иеромонаха Павла — студента 4-го курса Восточного института, который приехал к нам для практики в разговорном корейском языке [33]. Лучшего места для этой цели не найти: полное уединение и жизнь среди одних корейцев дали ему возможность и попрактиковаться в языке, и присмотреться к народу, его обычаям, нравам, что для миссионера весьма важно. Прожил он там два месяца безвыездно, утешая меня по временам своими письмами…

В одном письме своем он, между прочим, пишет мне: «От всей души благодарю вас за то, что, предоставив мне помещение в деревне Мунсанпхо, вы тем самым дали мне возможность и усидчиво заниматься своим делом, и хоть отчасти вступить на тот путь, к которому я себя готовлю. Ежедневно у нас бывают службы (часы и обедница), к которой являются постоянно человек 10 корейцев… В службу вводим постепенно корейский язык. После службы кореец Хан Сандаль читает по-корейски огласительное поучение…».

После отъезда иеромонаха Павла в институт на некоторое время приезжал сюда иеромонах Николай, а теперь живу я. Жить здесь зимою совершенно невозможно, ибо фанза, видимо, строилась для самых кратковременных приездов миссионеров: толщина бумаги отделяет меня от внешнего воздуха, а когда подует ветер, то и свеча гаснет. Морозов больших хотя здесь и не бывает, а все же по ночам термометр падает до –5°, а иногда при ветре и до –10° R*. Отопление устроено по корейским системам — под полом, так что на полу бывает иногда большой плюс, а вверху доходит до минуса. Надежда хоть чего-либо добиться заставляет нас жить и при такой обстановке. Уж больно хорошие люди, и жалко их оставлять. Есть у нас здесь всякого сорта прихожане, кроме чиновников: и земледельцы (большинство), и мастеровые, и купцы, и просто  рабо­  чие, — всего наберется человек тридцать. Один, например, есть купец, как и полагается купцу, — очень толстый господин, благодушнейшее существо; я им часто любуюсь… На днях приходил ко мне с жалобою на свою коммерческую неудачу, от которой потерпел убытку долларов 100: купил здесь несколько мешков бобов и повез на лодке в порт Чемуль­пхо**, намеревался продать их там с барышом, но потерпел неудачу… Но это обстоятельство не изменило его благодушия. Есть один старец лет 65 — добрейшей души человек, и много, много таких… Конечно, есть и у них пороки, и немалые, и немало; но что же бы мы и делали, если бы к нам все шли беспорочные; наше дело в том и состоит, чтобы очищать их от пороков и воспитывать в добре… Раза два пробовали являться ко мне так называемые «угнетенные невинности» с просьбою защитить их от напрасных якобы нападок и притеснений чиновников; но в этом я неумолим… Пойдем, говорю ему, брат, помолимся Господу Богу, чтобы Он Сам защитил тебя от всех напастей, а к начальнику твоему я не пойду: это не мое дело.

Заводится здесь небольшая школа, в которую ходит мальчиков пять-шесть. Жаль только, что они, изучив китайские знаки, переходят к чтению книг конфуцианского характера и содержания и, таким образом, с самого детства воспитываются в языческих религиозных понятиях. У американцев мальчики одновременно учат и христианские книги, а у католиков они о языческих книгах и понятия не имеют, ибо мальчики, воспитываемые в католических миссионерских пансионах, составляют их собственность, а потому они чему хотят, тому и учат их. Пекинская наша духовная миссия приступила к изданию своих переводов, наделяет книгами щедро и нас [34], а потому я и думаю вводить их в качестве учебников в школе своей. В начале, наверное, получатся недоразумения, и больше, вероятнее всего, от неудачного выбора книги, но потом Господь поможет направить и это дело. Если бы Господь послал нам такого доброго человека, который бы пожертвовал нам тысячу или полторы рублей на построение церкви-школы в Мунсанпхо; за такого доброго человека мы бы век молились Богу. Если бы Господь послал нам такую манну, можно было бы и дешево, и очень удобно построить полукорейского и полуевропейского типа дом, в котором могли бы поместить и церковь, и школу, и квартиру для миссионера. Европейскую постройку заводить здесь конечно, нет нужды, да и дорого будет стоить; а корейского типа будет дешевле и удобнее, и простоит она столько же. Американцы — народ практичный; у них даже в Сеуле почти все постройки приспособлены из корейских фанз. Я с ними вполне согласен в этом: чем ни легче, ни свободнее — тем лучше. Я думаю, что для более успешного миссионерствования нужно быть совершенно свободным от всех внешних забот, даже о том, во что одеться и что покушать. Теперешняя моя жизнь здесь как нельзя более подходит к этому: сейчас у меня все мое на мне и вокруг меня в буквальном смысле, ибо комната, занимаемая мною, размером всего 8 x 8 футов. Стоит стол, стул, кровать, и больше ничего. Внимание мое ничем не отвлекается, мысль моя работает в одном направлении, весь я могу отдаться народу, который постоянно окружает меня. Если люди заняты, у меня есть работа в комнате; надоело — можно пойти погулять, чудные окрестности! Достаточно подняться на любую гору, чтобы с ее вершины насладиться восхитительными картинами дивного творения Божия. А сколько при этом мыслей самых чистых, самых возвышенных промелькнет в голове; сколько самых горячих, восторженных, доходящих до небес чувствований наполнит сердце… Отдых и обновление сил, а там опять та же работа. В Сеуле, где на душе моей висит забота о каменных хоромах, да о целом дворе с хозяйством, признаюсь, не могу я и минуты быть спокойным: всякий шум, стук, крик меня беспокоят.

Во время служб «Господи помилуй», «Подай» и «Тебе, Господи», «Символ веры», «Отче наш» поют по-корейски все. Корейцы весьма любят пение, и необходимо удовлетворять их любовь общим пением. Беда с женщинами! Не идут в церковь, да и только! И не потому, что они не желают, а потому, что корейский этикет не допускает и не позволяет им ни стоять в одной комнате с мужчинами, ни тем более разговаривать с последними. У католиков и американцев есть монахини и миссионерки, которые и ведут дело проповеди среди женщин; у нас же ничего этого нет, а, между прочим, в деле религиозного просвещения в корейской семье мать — все; на ее руках вся семья и воспитание ее. Бывает так: отец идет в христианскую церковь, а мать с детьми шаманит. В Мунсанпхо зло это так распространено, что не проходит ни дня, ни ночи, чтобы где- либо не раздавались шаманские бубны и барабаны. Занимаются этим исключительно женщины, мужчины же выдают на это деньги своим женам. Хорошо, конечно, было бы, если бы Господь послал нам из корейских же женщин искренно и сердечно принявшую христианство, таковая одна могла бы сделать для миссии гораздо более, чем сотни монахинь и миссионеров.

Письмо третье, из Шанхая:

Сражение при Чемульпхо*, отъезд русского посланника из Сеула

 

5 февраля я выехал из Сеула в Шанхай, а сегодня, пользуясь гостеприимством Китайской духовной миссии [35], столь любезно и удобно приютившей нас, имею возможность сообщить вам несколько подроб­ностей обо всем бывшем с нами в последние дни нашего пребывания в Сеуле:

Самый страшный день был 27 января, — день первого морского сражения в Чемульпхо. На рейде столичного порта Чемульпхо давно уже стояли наши два военных судна — крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец». Не получая около недели никаких известий из Порт-Артура, наш посланник решил отправить «Корейца» с  почтою в Артур 26 января. Вечером «Кореец» снялся с якоря и только вышел в море, как к нему с обоих бортов подошли японские миноноски; командир, увидев, что с такими спутниками опасно пускаться в дальнейший путь, поворотил назад; в это время японцы выпустили три мины в «Корейца», но, к счастью, ни одна не попала в него. Войдя в порт, командир сообщил об этом на «Варяг» и остальным военным судам других наций.

Ночь все провели в тревожном ожидании дальнейших действий японцев, тем более что миноносцы и один японский крейсер вошли тоже в порт.

Утром 27 января командир «Варяга» получил от японского адмирала письмо, в котором он извещал об установившихся неприязненных отношениях между японским правительством и русским правительством, а потому «почтительнейше просит» их выйти в море и принять сражение; если же они в 12 часов дня не выйдут, то он принужден будет атаковать их в 4 часа дня и взять в плен. Под звуки музыки и самых горячих пожеланий с иностранных военных судов наши «Варяг» и «Кореец» в 11½ часов снялись с якоря и отправились на верную смерть. Командиры ободряли команды речами, указав им на то, что на их долю выпало первыми засвидетельствовать свою любовь к Отечеству и отдать свою жизнь за веру, Царя и Отечество. Одному из офицеров дано было «почетное поручение» на случай полного поражения взорвать крейсер со всем экипажем…

Как только показались наши суда в виду японской эскадры, состоявшей из 6 больших судов и нескольких миноносцев, японский адмирал сигналом предложил нашим сдаться без боя, но на это в ответ получил орудийный залп от «Варяга», после чего начался бой, который продолжался ровно час. Наш крейсер «Варяг» получил несколько пробоин, орудия почти все были повреждены, и вдобавок на корме загорелась палуба; видя неминуемую гибель, командир повернул назад в порт; японцы понесли тоже большие потери и так растерялись, что не преследовали наших. «Кореец» каким-то чудом остался совершенно невредим. Как только наши суда возвратились в порт, командиры иностранных (английский, французский и итальянский) военных судов, кроме американского, предложили нашим съехать на их суда. «Варяг» был объят пламенем и медленно тонул, а «Корейца» приготовили к взрыву. Около 4 часов на горизонте показались японские миноносцы, которые шли забирать трофеи своей постыдной победы, но и здесь им не удалось: «Варяг» затонул, а «Корейца» взорвали… Ужасно возмутило это японцев, и они начали требовать от иностранных командиров выдачи русских как их военнопленных, но и здесь получили единогласный категорический отказ на том основании, что они приняли к себе на борт потерпевших в порту кораблекрушение, и они не виновны, что японский адмирал так растерялся, что не мог забрать их в плен после боя, а дал им возможность войти в порт. Пушечные выстрелы ясно доносились до Сеула, и вся русская колония во главе с посланником собралась в миссийском храме на молебствие, и все горячо и со слезами молились Господу Богу о даровании победы над врагами, столь жестоко и вероломно напавшими на беззащитных. Пред молебствием собравшимся было сказано приблизительно следующее: «Итак, братие, жребий войны брошен. Вы слышите громовые раскаты пушечных выстрелов: там бьют наших братьев… Наш возлюбленный Монарх употребил все усилия и средства к сохранению мира, но, видимо, враги наши этого не пожелали и так варварски и злодейски напали на наши суда… Помолимся же Господу Богу, чтобы Он Сам, ими же весть судьбами, сохранил наших доблестных воинов, не устрашившихся значительно сильнейшего врага, даровал победу и покорил этих ослепленных гордецов под нози нашего державного Монарха».

Все матросы, охранявшие нашу миссию, молились со слезами, и их молитвенные вздохи шли к Господу из глубины их сердец, ибо им особенно дороги была их товарищи-сослуживцы.

Господь услышал их молитву, и не случилось того, что должно было бы случиться по всем человеческим соображениям. С нашей стороны потери сравнительно незначительны: убито 40 матросов и один офицер; ранено 70 матросов и три офицера; у японцев же потери значительно больше, ибо у них погибли один крейсер, одна миноноска, и сильно поврежден броненосец.

Сеул в это время был уже занят японскими войсками, и на всех горах и холмах, окружающих город, шли спешные работы по укреплению их и ставились батареи. В японском квартале праздновали победу, а мы с напряженным вниманием ожидали дальнейших событий. Утром на второй день наш посланник предложил всей русской колонии на время покинуть Сеул и переехать на французский крейсер «Раsсаl», который и привез нас в Шанхай. На этом крейсере нашла себе приют вся команда с лодки «Кореец», офицеры и несколько матросов крейсера «Варяг», здесь же были 24 человека раненых матросов и один офицер. Как только приехали на крейсер, я тотчас же занялся ранеными: всех исповедовал и приобщил Святых Тайн, а к вечеру всех их везли на берег в госпиталь. Из всех раненых человек семь были совершенно изуродованы — то без ноги, то без руки… Стон и слезы этих бедных страдальцев приводили всех в ужасное состояние: без слез невозможно было смотреть на них… Только здесь можно понять, какое ужасное зло война: сколько жизней погибает, сколько уродует людей… Здесь стон и слезы, а там… дома, где остались их отцы, матери, жены и дети… Господи, Господи! да когда же прекратится все это… Наши воины действительно Христолюбивы (так в тексте. — Ред.): мне рассказывали офицеры, что в продолжение всего боя только и слышно было имя Господа, которое непрестанно призывалось матросами. Мне лично пришлось умиляться действительно сердечной и глубокою верою наших простецов-солдатиков; всем существом своим они верят, что с ними Бог, а потому идут на бой совершенно спокойно в надежде на Его всесильную помощь. Сознание своего долга ни на минуту не оставляет ни одного из них. Матросы, охранявшие миссию, со слезами жаловались мне на то, что им не придется положить душу свою за отечество свое, ибо их увезли в Сайгон, где их продержат до окончания войны.

Что теперь делается на театре войны, — ничего не известно, а если и есть какие-то известия, то все они идут из японского источника и пропитаны чудовищною ложью: по ним и Порт-Артур взят, и флот наш совершенно истреблен, и прочее и прочее. Здешний военный агент не успевает печатать опровержения; беда вся в том, что их корреспонденты наперед составляют свои сообщения; так, относительно сражения при Чемульпхо они заранее сообщили в свои газеты, что наши суда разбиты и отведены в один японский порт.

Еще за неделю до сражения мы были совершенно отрезаны от мира: корейский телеграф японцы уничтожили, а их телеграф работал только в их интересах; они исправно принимали от нашего посланника шифрованные телеграммы, но не передавали их. Проводы из Сеула нашего посланника японцы обставили необычайною торжественностью: дали отдельный поезд, который сопровождался японским генералом; на    вокзале в Сеуле и на пристани в Чемульпхо был выстроен почетный караул из роты японских солдат; в Чемульпхо один солдат не сдержал своей злобы и крикнул: «Арестанты!..» Вся эта почетная комедия носила страшно иронический характер и производила на всех нас угнетающее впечатление. Все европейцы, не исключая и их (японских. — Т.С.) союзников-англичан, выражали самое горячее чувствие русским и возмущались поведением японцев. Командир и офицеры английского крейсера «Talbot» приняли часть наших матросов и окружили их самым сердечным вниманием и уходом; итальянцы — тоже; отказались одни только американцы, которые, видимо, склоняются на сторону японцев. Всех офицеров и матросов каждое военное судно свезет в свои порта, откуда они проедут в Россию.

Посланник и все частные пассажиры остались в Шанхае; сюда с разных сторон съехалось столько русских, что при здешней дороговизне начинается голодовка, и наши консулы думают отправлять их в Россию, ибо надеяться скоро попасть в Порт-Артур или Владивосток нет никаких оснований. Всех, кому необходимо попасть в Порт-Артур, отправляются на пароходах в Одессу, — оттуда по железной дороге.

Я со своей братией устроился в Китайской миссии, где нашлось достаточно помещения и для нас. Из Сеула нас выехало семь человек: я, отец-иеродиакон, два учителя и три мальчика из школы, которых я готовил для отправки в Россию; один из них еще не крещен, и я наме­ревался перекрестить его здесь в неделю православия. Два послуш­ника-певчих выехали из Сеула еще на Рождественских праздниках при первой тревоге; так как они состоят в запасе армии, то задерживать их было неудобно. Вся церковная утварь и все ценности запакованы в ящики и сданы на хранение французскому посланнику; вся же обста­новка домашняя осталась в доме; дом замкнут, и ключи сданы послан­нику; штат прислуги оставлен для надзора за подворьем. Долго ли продлится наше изгнание, — трудно предугадать; все же, несмотря на то, что мы устроились относительно хорошо, тоска душит, и все мысли — в Сеуле… Господь послал нам испытание, и надобно терпеть.

Письмо четвертое

 

I

Шанхай, 23 февраля 1904 года

 

Японцы выбили нас из нашей миссионерской колеи именно тогда, когда у нас по преимуществу все так хорошо настраивалось и так хорошо шло: 25 января пред литургией мы крестили одну женщину-кореянку, которая ровно четыре года исправно посещала церковь и в искренности ее желания и глубины ее веры я нисколько не сомневаюсь. После крещения она со слезами рассказывала нам о той духовной радости и восторге, которые она почувствовала после крещения, и о том тяжелом душевном состоянии, которое испытывала она до и во время крещения: ее трясло, как в лихорадке. Господь устроил так, что первый кратковременный период существования нашей миссии окончился таким знаменательным событием, которое по справедливости можно считать только началом миссионерской деятельности ее. И я глубоко верю, что это именно так. Грустно, очень грустно было покидать свое насиженное место и особенно под давлением такой печальной необходимости, но я ни на минуту не сомневаюсь в том, что Господь послал нам столь тяжелое испытание для нашей же пользы: для того, чтобы возбудить в нас любовь к этому несчастному народу, которого давят со всех сторон, вселить в нас надежду на более светлое будущее и усилить в нас энергию и ревность к св. служению. Когда живешь спокойно или прочно владеешь каким-либо предметом, то чувство к нему настолько притупляется, что обращается или в полное равнодушие, или в безразличие; но попробуйте нарушить покой или лишиться этого предмета, явятся совсем другие чувства, предмет приобретет совсем иную ценность, и то, что казалось нам ненужным, а иногда и тягостным, составляет как бы часть нашего существа и безболезненно не может быть отнято от нас. То же испытываем теперь и мы, те же болезненные чувства переживаем и мы, сидя на реках Янсикианга*[36] — в чуждой нам стране. И та жалкая, несчастная Корея, из-за которой рекою льется человеческая кровь, для нас стала так мила, так родна, что при одном мимолетном воспоминании сердце болезненно сжимается и слезы наполняют глаза. Только и разго­вора у нас: а что теперь делается в Сеуле, что станется с нашей церковью, миссией, что будет с Никитой, что будет с нашим привратником Кису, который остался охранять миссию, — и много, много у каждого из нас таких «что», ибо у всех есть привязанности, у всех остались друзья и все мы в горести молим Господа, чтобы Он Сам сохранил все и всех цело и невредимо. Почему бы не оградить какими-либо строгими законами неприкосновенность духовных миссий? Ведь миссионеры — это не чиновники, которые могут совершенно спокойно покинуть свое место и уехать за тридевять земель, не вспоминая никогда о прошлом; миссионер выше всяких формальных отношений; в миссии человек сходится с человеком не на внешних каких-либо связях, а на внутреннем, духовном, сердечном; здесь люди устанавливают или, по крайней мере, стараются установить отношения на взаимной связи душ и сердец.

Преосв. Николай остался в Японии; я никогда и ни на минуту не сомневался в том, что он примет именно такое решение, и не верил, когда говорили и писали в восточных газетах, что он на время войны оставляет Японию. Я не верил этому потому, что для него отъезд был бы горше смерти [37]. Мы, выезжая из Кореи, не оставляли никого, и то переживаем тяжелые, грустные и тоскливые минуты, — что же бы чувствовал преосв. Николай, если бы он оставил 30 тысяч им самим рожденных духовных детей?!.

Господь не оставит и нас. Он послал нам испытание. Он же и вознаградит нас сторицею. Мы и теперь — в изгнании — облагодетельст­вованы: живем в таком же рассаднике православия, в такой же духовной миссии, как и наша, только среди китайцев… Нас весьма удобно и прекрасно устроил у себя заведующий шанхайским отделом православной миссии в Китае, весьма радушный и гостеприимный хозяин ее о. иером. Симон [38]. Здесь мы с первого момента почувствовали себя в родной обстановке и в миссионерской атмосфере.

Русско-китайская миссия в Шанхае, столице Востока, возникла в недавнее время: сюда решил преосв. Иннокентий [39], начальник пекинской миссии, перенести главный миссионерский центр после боксерского разгрома [40] в Пекине в 1900 г., когда погибла вся наша пекинская миссия с обширной и богатой библиотекой [41]. Тогда же преосв. Иннокентий решил найти для миссии место, которое могло бы быть совершенно гарантировано от таких случайностей, и он совершенно справедливо остановился на Шанхае как на городе интернациональном [42] и имеющем за собою, по крайней мере, 90 шансов за то, что миссия, библиотека другие ценности ее не могут быть так жестоко истреблены, как в Пекине.

Имея в виду эту мысль, преосвященный в то же время не забыл и главную, чисто миссионерскую цель, а потому он постарался приискать место для миссии не в самом городе, а на окраине, поближе к китайским деревням, которые густою каймою окружают Шанхай. От центра города по прекрасной шоссейной дороге езды в экипаже не более получаса. Можно проехать и по железной дороге, ибо мимо миссии проходит железная дорога, и первая от города станция находится близ миссии. Очень выгодно купил преосвященный у одного американца хороший двухэтажный кирпичный дом с кухнею и небольшим двором. С прошлого года приступлено к постройке кирпичного храма. Очень красивая, небольшая, человек на 150–200, церковь и теперь, в неотделанном виде, привлекает внимание не только китайцев, которые едва не по целым дням любуются ею, но и европейцев. Архитектура и рисунок выбраны действительно удачно, так как построек такого именно стиля на Востоке совершенно нет. В настоящую пору церковь вчерне почти готова; покрыта она белым оцинкованным железом, которое при ярких лучах солнца издает ослепительный блеск, и церковь видна издалека; внутри приступлено к оштукатуренью; иконостас делается китайцами, которые большие мастера делать всякую резьбу по дереву; иконы пишутся в Пекине помощником при начальнике миссии арх. Авраамием [43], художником-академистом. По предположению преосв. Иннокентия, которое он высказал мне еще в прошлом году, церковь должна быть освящена в день Св. Троицы во имя св. богоявления. Преосвященный предполагал на торжество освящения пригласить преосв. Николая из Японии, просил и меня к этому времени приехать, намереваясь по освящении храма устроить несколько заседаний чисто миссионерского характера для решения некоторых недоумений и вопросов, касающихся миссионерского служения, и здесь же условиться относительно повторения таких съездов и в будущем. Мысль прекрасная и вполне выполнимая! Мало того, что эти съезды объединили всех нас в нашей деятельности под главенством апостола Японии, но, без сомнения, оживляли бы и ободряли всех тружеников на ниве Божией. Такие съезды существуют во всех инославных миссиях, и польза их всеми признана. Они вносят в тяжелую, одинокую среди инородцев жизнь миссионера большое оживление и обновление сил. Представьте себе миссионера-европейца, живущего среди инородцев, в тяжелых жизненных условиях, где-либо дебрях Китая; естественно, что он мало-помалу слабеет духом; неудачи в миссионерских предприятиях, препятствия, встречаемые на каждом шагу, порождают в нем уныние, тяжелые и мрачные думы и тоскливое состояние духа, иногда граничащее с полным отчаянием. Поделиться с кем-либо своими сердечными скорбями и открыть свои душевные боли является органическою потребностью каждого миссионера. И вот тут-то съезды и незаменимы: слово искренней любви и полного сочувствия, благодушие и нравственное мужество пред самыми трудными жизненными обстоятельствами, и огромный миссионерский опыт такого гиганта духа, как преосв. Николай, сразу ободрит страдальца, сразу уничтожит угнетенность духа, рассеет мрачные тучи на душе его; он снова оживет, снова светлый луч надежды озарит его будущее, он обновится, отдохнет душою и телом, почувствует новый прилив энергии и с запасом этой жизнерадостной бодрости снова возвратится к трудам и подвигам благовестия евангелия. Дай Бог, чтобы мысль преосв. Иннокентия осуществилась, ручательством за что, впрочем, может служить энергия и всецелая преданность преосвященного делу миссии. Сохрани Господи на многие и многие лета на пользу нам — меньшим и авву * пр. Николая!

Кроме церкви, в прошлое лето преосв. Иннокентий выстроил здесь большой трехэтажный кирпичный дом, в нижнем этаже которого поме­щается школа для детей-китайчат; в школе две очень просторные ком­наты, соединенные между собою широкою раздвижною дверью. В верх­них этажах помещаются учителя школы и некоторые ученики, дома которых находятся далеко от миссии. Рядом с этим домом находится старый полукитайский, полуевропейский двухэтажный дом, который был занят под склад разных хозяйственных принадлежностей; в настоящее время о. Симон устраивает в нем школу для китайцев, в которой будут учиться ученики только китайскому языку по православно-христиан­ским книгам. Это, по моему мнению, будет ни что иное, как катехизаторская школа, где будут учиться китайцы всякого возраста исключительно православной вере. В школе обучается у них около 30 мальчиков. Все они учатся русскому языку до обеда, а после обеда — китайскому.    О. Симон преподает Закон Божий по учебникам китайским. В настоящее время со старшими учениками он проходит катихизис преосв. Филарета[44], а с младшими — священную историю Нового Завета по Евангелию.

Почти 200-летнее существование Пекинской миссии [45] не прошло бесследно; трудами знаменитых синологов: Иакинфа [46], Палладия [47] и др. с успехом пользуются теперь миссионеры и весьма разумно прила­гают их к делу: переводы богослужебных и религиозных учительных книг введены теперь в их школах, по ним учатся языческие мальчики православной вере [48]. Это громадная помощь для миссионера; помог бы Бог и нам поскорее обогатиться таким сокровищем для Кореи. Я как-то писал, что я замыслил ввести в своей школе обучение мальчиков по переводам пекинской миссии; дело начало настраиваться, я нашел хорошего знатока из корейцев — учителя, и мы приступили к делу, избрав для этой цели краткую священную историю на китайском языке, но, к великому сожалению, война прервала наши начинания в самом корне.

Мальчики шанхайской школы производят очень приятное впечатление, и приходится удивляться, что даже такие ученики не заинтересовывают наших миссионеров и не удерживают их от бегства из миссий; многие из них крещены, а некоторые только готовятся ко крещению. Утром в 7 часов бывает общая молитва: читают и поют все на китайском языке; по окончании утренней молитвы одним из старших учеников прочитывается одна глава из Евангелия, а после вечерней — одна глава из Псалтири на китайском языке. Для церкви отведена очень хорошая комната в доме, в которой и совершается по праздничным и воскресным дням неопустительно служба. Во время службы чтение и пение почти все на китайском языке; поют не особенно стройно, но если принять во внимание то обстоятельство, что учеников никогда не учил пению специалист-регент, а они переняли на слух от послушников, исправляющих обязанности псаломщиков, то можно только удивляться замечательной способности их к пению; три-четыре китайца-мальчика, более или менее усвоившие мотивы, руководят пением; они начинают, а потом к ним постепенно присоединяются и остальные. Наверное, преосв. Иннокентий отправит в Россию из этой школы двух-трех мальчиков для продолжения образования и непременно для основательного обучения церковному пению. Слух у них есть, голоса чистые и приятные, легкие, видимо, тоже не в плохом состоянии, а с такими дарованиями легко выучить их пению и регентскому искусству. После каждой литургии о. Симон через переводчика обращается к китайцам со словом назидания, объясняя им евангелие или апост[ольское] чтение, или же событие праздника. Вместе с мальчиками иногда приходят в церковь и их родители, братья и сестры и таким образом знакомятся с православною верою. О. Симон очень любит детишек, и его смирение и любовь — верные ручатели за успех дела.

Присоединился и я со своею братиею к ним; во время службы и мои корейчата читают по-корейски, и вот служба у нас идет на трех языках: славянском, китайском и корейском. В неделю православия я крестил здесь одного своего ученика, которого не успел окрестить в Сеуле. Интересное совпадение: мальчуган этот, будучи корейцем, крещен в китайской миссии, св. миро и елей при крещении и миропомазании были совершенно непредвиденно употреблены из миссии японской, — их сдал сюда на хранение из нагасакской церкви один священник.

В Шанхае есть человек около 10 русских, от которых мне неод­нократно приходилось слышать сетования на то, что преосв. Иннокентий совершенно пренебрег религиозными потребностями русской колонии: слишком далеко строит церковь, и им невозможно бывать в церкви. Я, конечно, не против того, чтобы удовлетворять религиозные потребности русских православных, — это необходимо; но был всегда против того, чтобы соединять это с миссионерством. Личный опыт достаточно меня убедил в том, что эти два дела совершенно несовместимы: ожидать исправного и ревностного отношения к своим религиозным обязанностям со стороны русских, живущих за границей, совершенно невозможно; если же они будут неисправны и будут только по-модному исполнять христианский долг молитвы, то они в миссию, кроме вреда и разлада, ничего не внесут; они совершенно спокойно будут разрушать то, что с большим трудом созидает миссионер. Миссионер, например, говорит своим слушателям-инородцам, что всякий христианин обязан свято исполнять долг молитвы, неопустительно посещать церковь Божию в праздничные и воскресные дни, являясь к началу вечерних и утренних богослужений. Инородцы слушают миссионера и исправно ходят; но тут же они видят, что для русских это как будто необязательно: к вечерней службе они не ходят совсем, — это, говорят, нужно для духовных, а не для мирян, — к литургии раньше херувимской песни никто не является. И вселяется в душу инородца сомнение и недоверие к словам миссионера; начинает проделывать то же и он, и тут уж никакими резонами не убедишь его не обращать внимания на русских, а быть самому исполнительным… Я беру один пример, но можно привести больше и несравненно хуже. Инородцы, стоя в церкви, внимательно следят за всеми русскими и перенимают от них решительно все до мельчайших подробностей. Лучше, по моему мнению, удовлетворять религиозным потребностям русских совершенно отдельно от инородцев, и это весьма возможно: у дипломатических консулов обыкновенно бывают отличные помещения, и в них всегда найдется комната, в которой можно с удобством устраивать службы для всех русских интеллигентов, — о простом же народе я не говорю, ибо он и здесь столь же предан храму Божию, как и в России, и с его сторон помехи для миссии не может быть никакой. Я вполне соглашаюсь со взглядом на это дело преосв. Иннокентия и очень рад, что он устроил миссию в Шанхае именно в таком месте, где всякий миссионер может спокойно и плодотворно вести свое святое дело.

 

II

Ляоян, 27 марта 1904 г.

10 марта я выехал из Шанхая в Маньчжурию и сейчас нахожусь на станции Ляоян, где остановился послужить с благословения преосв. Иннокентия на время страстной и пасхальной седмиц*. По пути в Маньчжурию заезжал в Пекин, где ознакомился с нашею духовною миссиею. Приехал я в Пекин по железной дороге из Тонку**, куда прибыл из Шанхая на английском коммерческом пароходе. Живя в Шанхае, нам пришлось получать сведения о положении дел на театре войны из самого грязного источника — английских и японских газет; по ним весь наш флот дважды уже был уничтожен, Порт-Артур взят, и пр. и пр. Со дня на день ожидали высадку японского войска в Китае и захват им китайской железной дороги, после чего проезд из Шанхая в Маньчжурию должен был совершенно прекратиться. Имея в виду это обстоятельство, я и решил заблаговременно пробраться в Маньчжурию, где, без сомнения, я буду полезнее, чем в Шанхае. Дипломатическая миссия тоже выезжает в Маньчжурию, а всех русских, которых собралось из разных концов более 500 человек, отправили в Россию на коммерческом пароходе через Одессу, так что в настоящее время Шанхай совершенно очистился от русских. Из Китая все время получались самые неутешительные сведения: японцы, путешествуя в разных местах, сеют крамолу и возбуждают китайцев против русских, распространяя между ними в зажигательных выражениях описания побед над русскими, иллюстрируя их возмутительными картинами. Китайцы им верят и производят манифестации в пользу японцев, украшая фанзы японскими флагами, устраивая шумные процессии и пр.

В глубине южного Китая, по среднему течению Янсикианга, в нескольких деревнях мирно и довольно успешно проповедовал право­славную веру диакон-китаец Сергий [49], посланный туда преосвященным Иннокентием после того, как он сам был там и положил начало оглашения святою верою многих китайцев из разных деревень; продолжал его дело некоторое время иеромонах Симон, а затем несколько месяцев тому назад был диакон Сергий, дабы окончательно приготовить всех желающих, которых оказалось около 400 человек, к принятию св. крещения. Жена диакона — китаянка — усердно помогала мужу, оглашая женщин и занимаясь в школе с девочками. Дело шло у них очень хорошо, получались самые утешительные сведения, и приближалось то время, когда воды китайского Янсикианга должны были получить свыше благословение Иордана и принять в себя крещаемых; но исконный враг человеческого рода, сильно действующий на Востоке, воспротивился и воздвиг гонение против верующих. Отчасти слух и агитация японцев, а отчасти постоянный антагонизм между самими христианами разных исповеданий, поддерживаемый миссионерами-фанатиками, возбудили против мирного труженика на ниве Божией китайцев-христиан какой-то англиканской миссии, которые сначала разного рода угрозами требовали, чтобы диакон удалился от их пределов, а затем, когда слова их не подействовали, они, вооружившись палками и кольями, напали на фанзу, в которой оглашаемые собирались на молитву, и разогнали всех: неко­торых изранили, иконы изорвали, а диакон с женою, спасаясь, едва успел переправиться на лодке через реку и скрыться. Так грустно окончилась обещавшая многий плод проповедь Слова Божия! О. диакон, впрочем, не унывает и говорит, что это верный признак того, что православная вера обильно распространится в той местности… Сейчас он временно выехал в Шанхай, а затем, когда все утихнет, снова отправится туда, но уже с миссионером русским. Как ни печален этот факт, но он меня оконча­тельно убедил в том, что в Китае и у нас в Корее еще рано отправлять на проповедь одних туземцев, но необходимо, чтобы при них обязательно находился миссионер-европеец. Последний одним своим присутствием парализует подчас горделивые и нетактичные выходки инородца-про­поведника, а с другой стороны, другие иноверцы и язычники не рискнут на какой-либо поступок в присутствии европейца. Знакомый несколько с характером китайцев, я склонен в подобных историяx часть вины, хотя и незначительную, возлагать на самого проповедника… Придавать же какое-либо особенное значение этому факту и выводить из него принци­пиальное положение о ненависти китайцев к русским, как это сделали шанхайские газеты, я совершенно отказываюсь и глубоко убежден в том, что, если бы не было войны и японцы так нагло не возбуждали китайцев против русских, то ничего подобного не могло бы и быть; даже при всем этом, если бы был там с о. диаконом русский миссионер, этого не случилось бы. В 1901 году, когда у меня умер псаломщик [50], а иеродиакон уехал в отпуск, случилась аналогичная история в городе Сохын верстах в 150 от Сеула; там было оглашено нами несколько человек корейцев, которые каждый воскресный день собирались в одну фанзу для чтения Евангелия и молитвы; однажды в эту фанзу с шумом ворвалась толпа корейцев-католиков и заявила собравшимся, что русских миссионеров в Сеуле больше нет: один умер, а остальные уехали, а потому идите к нам молиться; когда же они отказались, то буяны избили корейцев, изорвали икону, которая у них была, и разогнали их. После этого разгрома три корейца, выборные от общества, являлись ко мне с жалобою на действия корейцев-католиков. Фанатизм католиков, заметный в отношении к миссионерам других вероисповеданий, почему-то особенно проявляется в отношении к нам — православным, с чем постоянно приходится считаться. Отчеты католических миссионеров испещрены сообщениями об их победе над миссионерами других вероисповеданий. Враг рода человеческого не стесняется никакими средствами, чтобы сеять раздор и крамолу; только тогда может быть все тихо и спокойно, когда миссионеры ничего не делают, а как только они выступили на проповедь Слова Божия, тотчас же должна возникнуть и борьба. И я совершенно согласен с замечанием о. диакона, что если возникла борьба, то это верный признак, что православие там распространится.

Из Шанхая мне рекомендовали отправиться в Тяньцзинь на английском пароходе, — так я и сделал. Утром 10 марта я распростился с добрым и гостеприимным хозяином миссии о. иером. Симоном и с его учениками-китайчатами, которых благословил и пожелал им быть хорошими христианами и каждому привести ко Христу столько же своих единоплеменников, сколько их в школе. Ученики вышли за ворота миссии и здесь еще раз простились: хорошие мальчики, дай Господи, чтобы они и сердцем восприняли то учение, которое так ревностно насаждает добрый о. Симон и которое так основательно они воспринимают своим умом!

Пароход, на котором я должен был ехать, отходил в 2 часа пополудни. Не особенно большой, но довольно чистенький; единственно, что было плохо на нем, так это отвратительный английский стол, состоящей из массы скрупулезных блюд самого ужасного приготовления. Классные места были все заняты иностранцами разных наций: одни ехали в Вэйхайвэй*, некоторые в Чифу, а некоторые в Тяньцзинь. На пароходах, плавающих между китайскими и корейскими портами, европейцам выдают билеты только 1-го класса, ниже ни под каким видом билеты не выдаются; цены берут очень дорогие: от Шанхая до Тяньцзиня трое суток пути, и билет стоит 61 р. Когда мы вышли из Вэйхайвэя в Чифу**, то нас все время конвоировал китайский военный крейсер и вошел с нами в порт, а когда мы шли Печилийским*** заливом, где в настоящее время хозяйничают японцы, то нас часов в 12 ночи освещали боевыми фонарями и подходило к пароходу военное японское судно: следят все за русскими и не пропускают ни одного судна без осмотра. В Тонку мы пришли в 2 часа пополудни и остановились на внешнем рейде, довольно далеко от берега, ибо был как раз был отлив и наш пароход не мог подойти ближе; пришлось ночевать еще раз на пароходе, и уже на другой день, в 8 ½ часов, нас на катере отправили на берег. Катер довез нас до города и остановился у пристани против вокзала железной дороги. Когда подъехали к берегу и вошли в реку, то увидели направо и налево разрушенные китайские форты, где ровно четыре года тому назад лилась кровь русская, как теперь льется она в Порт-Артуре и Корее. Тогда русские очень дружили с японцами: и в Тонку они вместе воевали, и на Пекин шли вместе [51]. В это время мне пришлось жить у преосв. Николая в Токио, и я живо припоминаю, какой взрыв энтузиазма царил в японском народе и какие манифестации и празднества устраивались в честь русско-япон­ской дружбы в столице Японии — Токио. Дружественно и любовно протянутая рука могучей державы воскресила в них искреннее, непритворное чувство взаимности и, казалось, все было забыто, и Япония счастливо почивала надеждою на постоянное дружество России. Японский микадо посылал целую депутацию с подарками в Нагасаки в русский лазарет к раненым офицерам и матросам, поздравляя их с победою и выражая им самые искренние пожелания скорейшего выздоровления. Я очень хорошо помню радость нашего маститого апостола Японии преосв. Николая, который с каждым днем все более укреплялся в надежде на возможность искренней и сердечной дружбы между Японией и Россией. И лучшие люди Японии сохранили это настроение до самого начала войны, и вся ответственность за это зло падет на воинственную партию разгордевшихся (так в тексте. — Ред.) руссофобов, поддерживаемых англичанами и американцами, которые поставили в необходимость и правительство стать на этот скользкий и опасный для Японии путь. Жаль, что так все кончилось, жаль и русских, жаль и японцев: ведь и они люди… Сколько, сколько погибнет народа и за что? Из-за одной гордости и самомнения японцев.

Из Тонку в Тяньцзинь и Пекин нужно было ехать по железной дороге. На вокзале мы встретили солдат японских, французских, австрийских и др., которые охраняют линию железной дороги до Пекина и затем до Шанхайгуаня*. Кроме солдат других наций, к приходу поезда выстраивалось несколько человек китайских солдат. Пока едешь до Пекина, можно совершенно свободно изучить военную форму всех наций. Наших русских солдат по станциям нет, а есть охрана в 250 человек в Пекине.

Местность до Пекина низменная и ужасно унылая: при полном отсутствии растительности вся равнина сплошь подвержена действию сыпучих песков, которые при ветре образуют густые облака пыли, закрывая свет солнца. Китайцы-хлебопашцы борются с этим бичом, рассаживая параллельными рядами деревья и разного рода кустарники. От Тонку до Пекина поезд идет 6 с небольшим часов. Пекин представляет собою огромных размеров совершенно национальный город, окру­женный довольно внушительной стеною с большими воротами и баш­нями по углам, китайской архитектуры. Стена представляет собою довольно основательную крепость, и во время боксерского восстания много пришлось потрудиться и потерпеть европейским войскам, пока взят был город. Весь город разделяется на две части: маньчжурский и китайский, тот и другой имеют стены, только стены последнего не поддерживаются, а потому по местам совершенно разрушены; стены маньчжурского города в довольно хорошем виде потому, что в центре этого города находится дворец богдыхана, окруженный высокою камен­ною, выкрашенною в красный цвет стеною. После усмирения боксеров линия железной дороги доведена до южных ворот города, а раньше поезд останавливался довольно далеко от города. У южных ворот расположены европейские посольства и их охраны. Духовная миссия находится в противоположной части города, в северном углу городской стены; от вокзала до миссии нужно проехать через весь город, — считают верст восемь, и мне пришлось ехать туда на рикше часа 11/2. Духовная миссия в Пекине по сию пору находится в периоде возобновления после боксерского разгрома 1900 года; в настоящее время выстроен довольно обширный братский корпус, церковь, усыпальница для убитых во время восстания, помещение для владыки, с домовою церковью при нем (дом китайской архитектуры), прекрасная колокольня при входе в миссию и затем много китайских фанз для школ, типографии, мастерских и для помещения сестер женской общины [52]. Весь участок, занимаемый миссией, равняется 16 десятинам земли. В самом северном углу его отделен участок для женского монастыря; где заложен корпус для монахинь, а над усыпальницей убитых будет выстроен храм для них. Управляет миссией в отсутствие владыки архим. Авраамий, довольно бегло говорящий на китайском языке и проводящий все время в неустанных трудах по устройству миссии, изданию и печатанию переводов пекинской миссии. Хозяйство весьма обширное, и недостаток людей весьма чувствительно отзывается на всем. Кроме архимандрита, я застал в миссии одного священника, одного иеромонаха и несколько человек послушников. Службы совершаются неопустительно со строгим соблюдением устава ежедневно; в будничные дни вечерние службы начинаются в 6 час. вечера, а утренние — в 6 час. утра, после них вся братия расходится каждый на свое дело. При миссии существуют две школы — мужская и женская, которые я с большим интересом осмотрел. Первая школа, в которую мне пришлось попасть, была женская, помещающаяся в одной из фанз женской общины; в эту школу я пошел потому, что первый урок по окончании службы в ней давал свящ. о. Николай Шастин [53]; мне тем интереснее было ознакомиться с его методом преподавания Закона Божия, что о. Николай хорошо владеет китайским языком и любитель школьного дела. В школе за длинным столом по обе стороны его сидело 12 девочек-китаянок разного возраста, начиная от 7 лет до 15, посредине с одного конца стола сидел сам батюшка, а в противоположном конце — учительница-китаянка лет 20, — круглая сирота: лишилась своих родителей во время боксерского восстания. Все дети крещеные, некоторые из них живут при миссии, а другие приходящие. Девочки ужасно застенчивы, и мой приход страшно смутил их, так что урок они отвечали буквально шепотом; но интерес дела заставил меня пренебречь этим и промучить их некоторое время своим присутствием.

О. Николай вел дело преподавания, видимо, с большою любовью и знанием; преподавание Закона Божия ведется им по св. Евангелию: девочки читают по-китайски и потом переводят на русский язык, заучивая в то же время и слова. Одна из сестер женской общины преподает церковное пение и управляет небольшим женским хором, состоящим из девочек школы. В первый же вечер моего приезда мне удалось попасть в церковь к концу всенощной, и здесь я услышал довольно стройное, истинно ангельское пение девочек-учениц, которые чистыми детскими голосами пропели сугубую и просительную ектении. Дай, Господи, здоровья и еще большего успеха этим самоотверженным труженицам на ниве Божией, этим пионеркам миссионерского служения среди языческого народа Дальнего Востока! По окончании урока Закона Божия я с о. Николаем прошел к настоятельнице общины монахине Евпраксии. Всех сестер в общине пока вместе с настоятельницей пять; приехали они сюда по приглашению преосв. Иннокентия из красноярского женского монастыря около года тому назад. Поселились они здесь пока в китайских, не блещущих своею внешностью, фанзах, и во время зимы пришлось им пережить много неудобств и претерпеть довольно сильный холод от пронизывающего сквозь щели фанзы ветра, от которого нигде не было спасения. Теперь солнышко ярко светит и греет, и сестры после пережитого, видимо, наслаждаются и работают в своем дворе, вскапывая землю для посева овощей и цветов. Сама матушка Евпраксия и две сестры занимались рукоделием в отдельной комнате фанзы, где у них устроена моленная для совершения дневных служб. Мне показывали работы и свои, и китаянок-девочек, которых приучают к рукоделию: здесь и шьют, и вяжут, и вышивают, есть и золотошвейная; я с большим удовольствием осмотрел образцы работ китаянок, и особенно св. плащаницу, вышиваемую золотом по красному бархату. По отзыву монахинь, девочки-китаянки удивительно способны и восприимчивы ко всяким рукодельным работам. Дай Господи этим труженицам, покинувшим свою родину ради несчастных, сидящих во тьме, язычниц, еще большего успеха, а главное — решимости навсегда и безраздельно отдать себя этому великому подвигу. Тяжело, правда, здесь живется, и тоска редко кого оставляет в покое, но Господь милостив, — поможет им укрепиться и полюбить этих милых детишек.

В мужской школе, которая также помещается в китайской фанзе, обучается 25 мальчиков разного возраста. Мне пришлось быть в школе на уроке китайского языка, который преподает молодой китаец; изучение идет по книгам издания пекинской миссии, и при мне мальчики читали краткий катехизис. Закон Божий преподает сам о. архимандрит, русский язык — один из послушников монастыря; мальчики школы обучаются также церковному пению и поют в церкви отдельным хором; над этим с большою любовью трудится довольно опытный в регентском искусстве послушник. Вся миссия во всех своих отправлениях на полном ходу, и дай, Господи, чтобы не ослабевала, а главное — не прерывалась, хотя зловещие признаки этого уже есть: ходят слухи о новом грандиозном восстании подстрекаемых японцами китайцев, и европейцы как из Пекина, так и из Тяньцзиня начали выезжать.

Окончивши осмотр миссии, я, по предложению о. архимандрита, поехал за город на православное кладбище, на место допроса, казни и погребения православных китайцев во время боксерского восстания в 1900 году и на миссийские кирпичные заводы. Дорога на кладбище идет через северные ворота города, мимо знаменитой монгольской кумирни Юн-хо-гунь*, в которой после мятежа некоторое время пребывала наша духовная миссия. На кладбище мы поехали в китайской двуколке, которую, по справедливости, можно назвать «орудием пытки»: по ужасной дороге бросает ее во все стороны, и всякий раз приходится получать такие неожиданные толчки и удары, что тотчас же появляются синяки. Мой спутник привык к ним и находил их лучше всяких рессорных экипажей, ибо, как он выражался, всем существом своим чувствуешь, что едешь; я же, проехавши в этой ужасной кибитке с четверть часа, сжалился над собою и пошел пешком. Кладбище собственно отстоит недалеко от миссии, и мы бы совершенно свободно могли пройти до него пешком, но зато кирпичные заводы миссии, которые мне хотелось осмотреть, отстоят в довольно порядочном расстоянии, и о. Авраамию, с утра до ночи занятому делами, было тяжело совершить прогулку верст в 15–20 в общем.

За аньдин-мынскими воротами* в недалеком расстоянии, влево от дороги, на невысоком холме стоит небольшая кумирня, окрашенная в красный цвет, с небольшим двориком, окруженная невысокою стеною; здесь во время боксерского восстания чиновники-китайцы производили допрос христианам, судили их и после ужасных пыток предавали смертной казни; трупы казненных выбрасывали вниз с холма, откуда их убирали и недалеко, в самом углу, при раздвоении калганской дороги**, их зарывали в землю; и то, и другое место преосв. Иннокентий приобрел в собственность миссии. Затрудняюсь описать свои чувства при осмотре этих достопримечательных в истории пекинской миссии мест; душу мою волновали невыразимые словом чувства. Здесь, на этом месте, повторились первые века христианства; здесь допрашивали и разными ужасными пытками добивались отречения от Христа, и верные обетам святого крещения китайцы твердо стояли в святой вере и получали неувядаемые венцы мучеников. В сердце моем попеременно сменялись самые противоположные чувствования: то глубокая скорбь об ужасных зверствах, произведенных палачами над людьми, виновными только в том, что они веруют во Христа, Вечную Истину; то светлая радость наполняла сердце при глубокой непоколебимой вере в то, что мужественные мученики вошли в радость Господа своего, а кровь, пролитая ими за святую веру, послужит обильным семенем для будущих христиан.

Немного далее по дороге в Калган, на горке, находится русское православное кладбище, окруженное высокою кирпичною стеною. Во время боксерского восстания и оно подверглось разгрому: все мраморные памятники были ниспровергнуты и разбиты, деревья вырваны с корнем, некоторые могилы разрыты. Кладбище это теперь возобновляется, памятники делаются новые, точно такие же, с теми же надписями, а в центре кладбища строится храм. Когда читаешь надписи на памятниках, то в воображении воскресает целая 200-летняя история нашей духовной миссии в лучшей своей части: имена таких миссионеров как Иакинф, Петр [54], Гурий [55], Исайя [56] и др. многое говорят сердцу.

Слава Богу, что замысел некоторых уничтожить здесь духовную миссию не осуществился. Вырвать и уничтожить духовную миссию, имеющую столь продолжительную историю, конечно, не так-то легко и безболезненно.

С кладбища мы отправились на кирпичные заводы, — расстояние довольно порядочное, но в разговорах, воспоминаниях о прошлом миссии и рассказах о минувшем восстании время прошло незаметно, и мы подошли к миссийскому кирпичному заводу, который пролегающею дорогою делится на две части; в каждой из них — по две огромные печи для обжигания кирпича. Здесь живут два русских человека, которые наблюдают за рабочими-китайцами. В одной из фанз устроена церковь, в которой по праздникам бывают службы. После осмотра завода и огорода при нем мы потрапезовали с братией. Заводы эти приобретены преосв. Иннокентием года два тому назад для потребностей миссии; дело весьма выгодное, и теперь стоимость его почти окупилась. Обратный путь в миссию был неудачен: подул сильный ветер и поднял целые тучи пыли, которая засыпала глаза, и мне волей-неволей пришлось сесть в кибитку, закрытую со всех сторон, и всю дорогу испытывать довольно чувствительные толчки и удары в бока, в спину и голову. В город мы въехали в восточные ворота, от которых недалеко было до миссии.

Итак, слава Богу, искреннее мое желание исполнилось! Я познако­мился с нашею древнейшею на Востоке миссией. С большим интересом, приятностью и пользою провел я здесь день; в такой короткий срок города я не мог осмотреть, кроме того, что я видел, проезжая по одной улице на расстояние 8 верст от южных ворот до северных. Редкостей здесь много, но признаюсь, они меня неизмеримо меньше интересовали, чем духовная миссия, а потому я и не сожалею об этом. Оставаться дольше я не мог, ибо не сегодня-завтра мог быть прерван путь в Маньчжурию. На утро о. архимандрит наш проводил меня на вокзал; выехали мы из миссии в 5 часов утра и приехали на вокзал за полчаса до отхода поезда.

Сел я в вагон, распростившись с о. Авраамием и пожелав ему полного успеха в его миссионерских трудах. В Пекине он живет 6 лет, и так ему здесь нравится, что он решил никогда уже не расставаться с миссией. Беда вся в том, что миссионеров нет; жатва многа, а делателей мало.

Из Пекина я отправился по китайской железной дороге до Нью­чуанга*, где я должен был переехать на лодке через довольно широкую реку Ляохэ, чтобы попасть в Инкоу, где уже начинается Маньчжурия под русским владычеством. Здесь уже русский градоначальник, и сосредоточено множество русских войск, так как со дня на день ожидают высадку здесь японских войск. Укрепления сделаны довольно солидные, и наши безбоязненно ожидают врагов. С этого места я попал в самый центр предполагаемых военных действий и средоточие главных сухопутных войск во главе с главнокомандующим Куропаткиным. От Инкоу на юг к Артуру и на север к Харбину везде наши войска.

Вот где я насмотрелся на наше христолюбивое воинство, каких родов оружия здесь только нет! Все солдатики выглядят очень бодрыми, веселыми и с неимоверным воодушевлением готовы постоять грудью за матушку Русь. Расквартированы войска по китайским городам и деревням. Китайцы относятся к ним очень хорошо и, как мне говорил градоначальник Инкоу, уступают им самые лучшие фанзы и кумирни. Продовольствия вполне достаточно, и те сведения, которые так усердно распубликовывали японцы в шанхайских газетах о недостатке продо­вольствия в наших войсках, — чистейшая ложь. Из Инкоу я отправился по железной дороге, имея намерение пробраться к страстной седмице в Харбин к преосв. Иннокентию, но движение частных поездов столь неправильно и так задерживается воинскими поездами, что я рисковал почти всю страстную неделю пробыть в дороге, а потому решил на время праздников остановиться в Ляояне, где при железнодорожной церкви служит бывший член корейской миссии о. иеромонах Николай, у которого я теперь и живу и с благословения преосвященного служу. В Ляояне живет главнокомандующий армией Куропаткин, и здесь сосре­доточено все управление действующей армией. Здесь еще больше военных. Все военные говеют, исповедуются и приобщаются Святых Таин. Духовенства командировано сюда достаточно. Простые солдатики по обыкновению проявляют умилительный дух религиозности и преданности св. Церкви: весьма трогательно наблюдать их высокие и сердечные чувства глубокой веры и преданности воле Божией.

_____

* В оригинале было заглавие «Православная миссия в Корее (Из письма начальника миссии архимандрита Хрисанфа)». Далее нами оставлены только номера писем. — Ред.

 * Рацея — длинное назидательное рассуждение, высказывание.

** Неведом (устар.)

* Фузан — японское название корейского города Пусан, крупнейшего порта на юге Корейского полуострова.

  * Правильно — кимчхи.

**  Гензан — японское название корейского города Вонсан.

* Династия Ли (1392–1910) пришла на смену династии Корё (918–1392).

* Ектенья — пространная молитва о нуждах верующих, состоящая из многих коротких молений, которые входят в литургию и другие церковные службы.

* Кан — комната (кор.).

* В тексте о. Хрисанфа название столицы Кореи в годы правления династии Корё всюду указано ошибочно: Санъ-до. Его настоящее название было «Сондо» (松都, т.е. «Город сосен»). В настоящей публикации название исправлено и дано в практической транскрипции.

* Иеромонах — монах, имеющий сан священника.

  * Минус 10 градусов по Реомюру равны минус 12,5°С.

** Современный Инчхон, крупнейший порт на Желтом море недалеко от Сеула.

* Первое сражение русско-японской войны (1904–1905 гг.).

* Река Янцзы в Китае. В некоторых европейских языках иногда это название транскрибировалось как Yangsekiang. — Прим. К.М. Тертицкого.

* Авва — почтительное обращение к монашествующим, прежде всего к настоятелям монастырей (ср. в латинской традиции — «аббат»).

 *  Седмица — неделя.

** Тонку — форты Дагу, прикрывавшие Тяньцзинь с моря. — Прим. К.М. Тер­тицкого.

* Вэйхайвэй, порт на побережье пров. Шаньдун (Китай). Арендная территория Великобритании с 1898 по 1930 год. — Прим. К.М. Тертицкого.

** Чифу (Яньтай), порт на шаньдунском побережье. — Прим. К.М. Тертицкого.

*** Печилийский залив — совр. Бохайвань, залив на северо-западе Желтого моря.

* Шаньхайгуань — первая застава в Великой стене, считая от Бохайского залива. Традиционно считался одним из важных стратегических пунктов на подступах к Пекину. — Прим. К.М. Тертицкого.

* Ламаистский монастырь Юнхэгун, расположенный в северной части Пекина. — Прим. К.М. Тертицкого.

 * Ворота Аньдинмэнь располагались в северной части в настоящее время не существующей пекинской городской стены. — Прим. К.М. Тертицкого.

** Дорога на город Чжанцзякоу (Калган), расположенный к северо-западу от Пекина. — Прим. К.М. Тертицкого.

* Нючжуан (англ. Newchwang), город в совр. пров. Ляонин; чаще всего, под этим названием в литературе фигурирует г. Инкоу – порт, расположенный южнее на побережье Бохайского залива. — Прим. К.М. Тертицкого.

Примечания

[1] Как указал о. Хрисанф в своих путевых записках «От Сеула до Владивостока», упомянутое путешествие началось 17 апреля 1903 г. (см. «История Российской духовной миссии в Корее». — М., 1999. С. 10). Можно предполагать, что настоящее письмо было написано примерно в июле 1903 г. в Сеуле. — Здесь и далее все неоговоренные комментарии принадлежат Т.М. Симбирцевой.

[2] Возможно, что адресатом этого письма был глава Русской духовной миссии в Японии преосв. Николай (Касаткин), на достаточно близкое знакомство с которым о. Хрисанф указывает в настоящем труде [см. Письмо четвертое, из Ляояна от 27 марта 1903 г.: «В это время (во время «боксерского» восстания, т.е. в 1900 г. — Т.С.) мне пришлось жить у преосв. Николая в Токио»].

[3] В Корее до конца XIX в. традиционной прической неженатых мужчин была коса. Женатые корейцы носили сантху — волосяной узел, к которому крепился кат, шляпа из конского волоса или бамбука. На протяжении веков сантху и кат были символами социального статуса мужчины, поэтому когда в ходе реформ года кабо (1894) они были отменены, это вызвало широкую волну протеста среди населения. Сантху стали рассматривалась как символ национальной самобытности и скрытый протест против колонизаторов. В годы японского колониального правления ношение сантху для учащихся и госслужащих было запрещено, но еще в 1940-х годах в Корее можно было встретить немало пожилых людей с такой прической (см. например, фотографии в журнале «The National Geographic Magazine» за октябрь 1945 г.).

[4] Количество крестившихся в христианство корейцев в начале ХХ в. было настолько велико, что это явление западные миссионеры называли «великим возрождением» (Great Revival), а историки «одним из чудес новой истории». В 1910 г. число корейцев-протестантов достигло 173 тысяч [см. The Korea Mission Field, VI:10 (October 1, 1910). P. 249; Clark D.N. Living Dangerously in Korea. The Western Experience. 1900–1950. — Norwalk, Conn.: East Bridge, 2003. P. 38].

[5] Прп. Серафим (Саровский), канонизирован примерно в это же время — летом 1903 г. — Прим. свящ. Григория Гриднева.

[6] Имеется в виду Григорий Владимирович Подставин, руководитель кафедры корейской словесности Восточного института [подробно о нем см.: Г.В. Подставин (1875–1924 гг.) // Концевич Л.Р. Корееведение. Избранные работы. — М.: ИД «Муравей-Гайд», 2001. С. 569–574].

[7] Макарий (Невский Михаил Александрович, 1835–1922) — тесно связанный с Казанской духовной академией (КазДА) иерарх Русской православной церкви, духовный писатель. Был начальником Алтайской духовной миссии, затем архиепископом Томским и Барнаульским. В последние годы жизни — митрополит Московский. (https://irbis.asu.ru/docs/altai/celebr/others.html)

[8] За время своего пребывания в Корее с 1900 г. по февраль 1904 г. о. Хрисанфу удалось перевести начальные молитвы, краткий молитвослов, символ веры и десять заповедей Закона Божия [Архимандрит Феодосий (Перевалов). Российская духовная миссия в Корее за первое 25-летие ее существования (1900–1925 г.г.). — Харбин, 1926. С. 27].

[9] В конце XIX – начале XX вв. на Сахалине находилась крупнейшая в России уголовная и политическая каторга. Имеются в виду преступники, отбывшие здесь срок.

[10] Первые пресвитерианские миссионеры — американцы Горас Андервуд (Horace G. Underwood) и Сэмюэль Моффетт (Samuel Moffett) прибыли в Корею в 1885 г., одновременно с первыми методистскими миссионерами Генри и Эллой Аппенцеллер (Henry and Ella Appenzeller) — за два года до официальной отмены запрета на проповедь христианства в Корее.

[11] Корейские жилища традиционно отапливались с помощью ондоль — системы проложенных под глиняным полом глиняных же труб, которые нагревались дымом кухонного очага.

[12] Об этой своей поездке о. Хрисанф рассказал в своей книге «От Сеула до Владивостока (Путевые записки миссионера)» (М., 1905).

[13] Официальное название — Александровское Осетинское духовное училище. Основано в 1887 г. в селении Ардон Терской обл., в 1895 г. преобразовано в Александровскую миссионерскую семинарию. Готовило квалифицированных церковнослужителей с миссионерским направлением для работы в пределах Владикавказской епархии и Южной Осетии. Об учебе здесь корейцев неизвестно (https://ive1875.narod.ru/texts/skriptcand/g9.htm).

[14] Преосвященный Николай (Касаткин Иван Дмитриевич, 1836–1912) — миссионер, основатель Православной церкви в Японии, архиепископ Токийский и всея Японии (с 1906), святой равноапостольный Русской православной церкви (причислен к лику святых в 1970 г.). Большую часть жизни (1861–1912) прожил в Японии, крестил в православие около 33 тысяч японцев. Первый российский японовед, самостоятельно изучил японский язык, культуру и быт японцев, среди которых пользовался огромным уважением. После кончины о. Николая японский император Мэйдзи лично дал разрешение на захоронение его в пределах Токио (см. о нем: Саблина Э.Б. 150 лет православия в Японии. История Японской Православной церкви и ее основатель архиепископ Николай. — М.: АИРО-XXI, 2006).

[15] «Академистами» называли выпускников Духовных академий. Если вспомнить спорадическое (урывками, по году) участие будущего Митрополита Сергия Страгородского в деятельности Японской миссии, возникает предположение, что преосв. Николай планировал «заманить» образованных академистов в Японию для организации духовной образовательной деятельности. — Прим. свящ. Григория Гриднева.

[16] В 1899 г. самая близкая к Корее территориально епархия Камчатская, Куриль­ская и Благовещенская была поделена на Благовещенскую и Владивостокскую. Ближайшим для Русской духовной миссии в Корее епархиальным городом стал Владивосток, который, в отличие от Благовещенска, духовного училища не имел. На это и намекает о. Хрисанф. Официально до 1908 г. Русская духовная миссия в Корее подчинялась Петербургскому митрополиту.

[17] Как сообщают «Владивостокские епархиальные ведомости», первый (с 1899 г.) глава Владивостокской епархии владыка Евсевий (Никольский) имел постоян­ное жительство у моря, среди таежной растительности на Седанке в Архие­рейском подворье (https://vladivostok.eparhia.ru/eparhia/synodal/upravl/ evsevii/).

[18] Буддизм пришел на Корейский полуостров в конце IV в. н.э., быстро получил всеобщее признание; был официальной религией всех государств полуострова в период до 1392 г.

[19] В 1552 г. в Корее были отменены официальные государственные экзамены для буддийских монахов, что привело к резкому снижению их социального статуса, падению уровня их образования и уменьшению роли монастырей как центров культуры и просвещения. — Прим. В. Тихонова.

[20] Имеются в виду серебряные мексиканские доллары, которые имели широкое хождение в Восточной Азии в конце XIX – начале ХХ вв. — Прим. В. Тихонова.

[21] Изложение о. Хрисанфом истории упадка в Корее буддизма отлично от реальных событий. Основатель династии Ли по имени Ли Сонге (храмовое имя — Тхэджо) правил в 1392–1398 гг. Китайская династия Мин, которая являлась региональным «сюзереном» Кореи, никак не содействовала восшествию его на престол. Она лишь формально признала права Ли Сонге на трон и утвердило название нового, основанного им государства — «Чосон». Политическая нестабильность в первые годы правления новой династии была вызвана ожесточенной борьбой за власть между многочисленными сыновьями Ли Сонге. И сам основатель династии, и его наследники, избрав официальной идеологией конфуцианство, проводили жесткую политику ограничений и регламентации по отношению к буддийской церкви, которая была одним из крупнейших землевладельцев. В результате она утратила влияние при дворе, но сохранила, однако, определенное число приверженцев в народе. Буддийские храмы были выведены за пределы столицы, но в горах в провинции их сохранялось немало на протяжении всей 500-летней истории правления династии Ли. К вооруженным формам протеста против утраты влияния буддийская церковь не прибегала (подробно см.: Тихонов В.М. История Кореи. Т. 1. С древнейших времен до 1876 года. — М.: Муравей, 2003. С. 349–350).

[22] С 1660 г. свободным простолюдинам (янмин) запрещалось уходить в монахи, не получив особого разрешения, а с 1623 г. буддийским монахам был офици­ально закрыт вход в столицу. Тем самым государство взяло курс на превра­щение их в «подлых» людей, то есть в низшее сословие, к которому принадле­жали также, скажем, шаманы и мясники. Политика государства существенно повлияла на формирование пренебрежительного отношения к монахам у населения. Оно сохранялось в течение длительного времени и после 1895 г., когда по просьбе буддийских миссионеров из Японии был отменен запрет на вход в столицу для буддийских монахов. — Прим. В. Тихонова.

[23] Пхёхунса был крупнейшим монастырем Кымгансана. Подробно о нем можно прочитать в статье южнокорейского краеведа Ю Хонджуна на сайте: https://www.bukmaru.com/homenews/northvisit/view.asp?searchitem=0&searchkey=&seq=2180

[24] Многие буддийские монахини были вдовами. Вдовам было запрещено повто­рно выходить замуж, и уход в монахини был одним из способов для одиноких, не имеющих средств женщин поддержать существование. — Прим. В. Тихо­нова.

[25] Письмо это является одним из донесений о. Хрисанфа в Св. Синод в 1903 г. [указание на это см.: Архимандрит Феодосий (Перевалов). Указ. соч. С. 46].

[26] Новый Завет впервые был опубликован на корейском языке в 1900 г. На под­готовку этого перевода Постоянному комитету по переводу Библии, куда входили представители четырех протестантских конфессий — как корейцы, так и иностранцы, — потребовалось 13 лет [подробно cм.: Underwood L.H. Underwood of Korea. — Seoul: Royal Asiatic Society (Korea Branch), 1983. (A Series of Reprints of Western Books on Korea, No VIII) (1st ed. — 1918), и др.].

[27] Имеется в виду 26-й правитель династии Ли ван Коджон (1864–1907), который был первым корейским монархом, провозглашенным императором (в 1897 г.).

[28] Святой Димитрий Ростовский (Даниил Туптало, 1651–1709) — святитель и митрополит, ревностно занимался просвещением духовенства и мирян, а также борьбой с пороками, худшими из которых считал невежество и пьянство. Автор любимого чтения русского народа — 12-томного свода Житий Святых и нескольких томов других сочинений, в которых, как указывают историки, «поколения русских богословов и священнослужителей черпают духовные силы для творчества и молитвы» (https://www.hrono.ru/biograf/bio_d/ dimitry_rost. html).— Прим. свящ. Григория Гриднева.

[29] В старой Корее в провинциальных городах рынки работали не ежедневно, а один раз в 5–7 дней, причем по очереди. Эта традиция привела к появлению социального слоя бродячих торговцев побусан, которые, проторговав один день в одном городе, тут же направлялись в другой, близлежащий, где открывался следующий по времени базар. Эта традиция в провинциях Республики Корея сохраняется и сегодня. Например, рынок тканей из китайской крапивы рами работает в г. Хансане раз в пять дней, считая с первого дня каждого месяца (см.: Корея. Путеводитель. — М. – Сеул: Национальная организация туризма Кореи, 2005. С. 82).

[30] Имеется в виду трагическая история высокопоставленного чиновника последних лет периода Корё Чон Монджу, который отказался перейти на службу новой династии и был убит в Кэсоне на мосту Сонджуккё в 1392 г. Вошел в историю Кореи как образец преданного подданного. Его имя знает каждый кореец (см. Хойслер С. Культ Чон Монджу в старой и современной Корее // Вестник Центра корейского языка и культуры. Вып. 1. — СПб., 1996. С. 93–101).

[31] Имеется в виду храм, посвященный китайскому богу войны Гуань Юю (в корейском чтении Квану, или Квандже, т.е. император Гуань), культ которого как главы загробного царства появился в Корее в XI в., но более широко распространился с конца XVI в., сразу по окончании кровопролитной Имджинской войны (1592–1598) против японского нашествия, в которой на стороне Кореи принимала участие большая армия минского Китая. С того времени Квану стали воспринимать и как духа-защитника страны. В 1601 г. при ване Сонджо в корейской столице появилась кумирня Квану (тонмё). Она сохранилась и в наши дни и дала название близлежащей станции сеульского метро (Тонмё). К XIX в. Квану превратился в почитаемое божество корейского шаманского и буддийского пантеонов, и посвященные ему кумирни имелись практически во всех крупных городах страны. — Прим. В. Тихонова (см. также: Статьи по корейской мифологии // Концевич Л.Р. Корееведение. Избранные работы. — М., 2001. С. 430–431).

[32] О. Николай (Алексеев Алексей, 21.01.1869–23.04.1952) прибыл в Корею в    1899 г. — самым первым из русских православных миссионеров, в сане иеро­дьякона, с 1901 г. — иеромонах; сотрудник русской духовной миссии в Сеуле в 1900–1903 гг. В дальнейшем служил в Пекинской православной миссии, был миссионером на Камчатке, опять вернулся в Китай, где работал в Цинъанфу и Шанхае и где в 1928 г. перешел в католичество. В 1947 г. переехал в Аргентину, где скончался пять лет спустя [см. о нем: Колупаев В.Е. Архимандрит Николай Алексеев // https://www.catharticles.by.ru/ruscath/alekseev.htm (2004)].

[33] Иеромонах Павел (Ивановский Николай Иванович, 1874–1919 или 1920) — следующий после о. Хрисанфа начальник Русской духовной миссии в Корее (1906–1912). Архимандрит (1904), епископ Никольск-Уссурийский (1912). Один из первых (1904) выпускников Восточного института во Владивостоке по корейскому разряду, знаток корейского языка, переводчик богослужебной литературы на корейский язык; до сего дня остается единственным в России исследователем религиозности корейцев, автор трудов «Современное положение христианских миссий в Корее» (Владивосток, 1904), «Краткий очерк развития миссионерского дела среди корейцев Южно-Уссурийского края» (Владивосток, 1904; 2-е изд. // История Российской духовной миссии в Корее. — М., 1999. С. 115–149); «Корейцы-христиане» (М., 1905) [см. о нем: Архимандрит Феодосий (Перевалов). Указ. соч. С. 60–97].

[34] Переводческая и издательская деятельность в Пекинской миссии приобрела в начале ХХ в. особо широкий размах. В 1902 г. была создана специальная переводческая комиссия во главе с начальником 18-й миссии Иннокентием (Фигуровским). За первые шесть лет ее работы было переведено и напечатано более 20 работ на китайском языке, вновь набраны и переизданы старые переводы, заново переведен Требник. К 1910 г. преосв. Иннокентием был завершен перевод Четвероевангелия — последний православный перевод Нового Завета. Он представлял собой Евангелие с подстрочным развернутым комментарием. Текст приближен к современному разговорному языку. Переведенная литература рассылалась в Сибирь, на Камчатку, на Амур, в Японию, Корею и была высоко оценена православными миссионерами. Креститель Японии преосв. Николай (Касаткин) писал: «Пекинская Миссия — мать Японской, без Пекина японцы неопытны и немы» [Иеромонах Николай (Адоратский). Православная миссия в Китае за 200 лет ее существования. Вып. 1. Казань, 1887. С. 16].

[35] Китайская духовная миссия (больше известна как Пекинская миссия) — институт Русской православной церкви в Китае. Официальное название — Российская духовная миссия в Китае. На протяжении почти трех веков играла важную роль в межцивилизационном диалоге между Россией и Китаем. Православные миссионеры выступали в роли посредников при дипломатических контактах двух государств, что обогатило практику международного общения. Миссия являлась единственным иностранным исследовательским центром в столице изучаемой страны. Ее члены создалы ценные научные труды, познакомившие российское общество с китайской историей, философско-религи­озными системами, наукой. Переводческая практика и личное общение миссионеров с китайцами способствовали складыванию образа России в Китае. Духовная миссия помогла возродиться православной диаспоре албазинцев в Китае и долгие годы поддерживала и укрепляла ее связи с Отечеством. Всего в Китай было отправлено 20 миссий.

[36] Это парафраз псалма 136, ст. 1: «На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом, внегда помянути нам Сиона», в котором евреи оплакивали разрушение Иерусалима и Вавилонский плен. Псалом является одним из центральных песнопений в великопостных богослужениях. Письмо, скорее всего, было написано в начале Великого Поста, и настроение письма наверняка навеяно постовым богослужением с его покаянными мотивами. — Прим. свящ. Григория Гриднева.

[37] «Война России с Японией доставила владыке Николаю немало душевных страданий. Как только выяснилось, что эта война неизбежна, возник вопрос, останется ли Епископ при своей пастве, или уедет в Россию. Конечно, он остался. Но сердце его вдвойне страдало: за Родину, которую он так горячо любил, и за Японскую Церковь. Благословляя свою паству-японцев молиться о даровании победы их императору, микадо, он сам на все время войны лишил себя утешения участвовать в общественном богослужении, потому что, как русский, не мог молиться о победе Японии над его собственным Отечеством. Война, как известно, была успешна для японцев. Архиепископ Николай рассказывал впоследствии, что совсем не читал газет во время войны, потому что они были полны ликования победителей и насмешек над Россией. Он прекратил также всякую переписку с Россией и ни с кем не мог перекинуться словом о том, о чем болело его сердце. Он весь погрузился в перевод Священного Писания, не оставляя и своих обычных трудов наставления верующих, и в помощь русским военнопленным. Под его руководством православные японцы образовали целое общество, с целью «духовного утешения» военнопленных. Японское правительство охотно утвердило устав общества, и оно стало так известно, что даже неверующие японцы помогали ему денежными взносами, не говоря уже о том, что католики и протестанты вошли в состав его членов» (цит. по кн.: Платонов А. Апостол Японии. Очерки жизни Архиепископа Японского Николая. Издание Училищного Совета при Святейшем Синоде. — Пг,, 1916. https://www.otechestvo.org.ua/hronika/20051/h3101.htm).

[38] Иеромонах Симон (Виноградов Сергей Андреевич, дата рождения неизвестна, ум. 11/24.02.1933) — будущий преемник преосв. Иннокентия на посту архиепископа Пекинского и Китайского. Учился в КазДА почти в одно время с          о. Хрисанфом (1898–1902), здесь же в 1899 г. был пострижен в монашество. Член (с 1902), зам. руководителя (с 1922), руководитель (с 1931) Российской духовной миссии в Китае. Епископ Шанхайский (1919) и Харбинский (1922). Скончался в Пекине [см. о нем: Дионисий (Поздняев), священник. Православие в Китае (1900–1997 гг.). — М., 1998. С. 64–68]. — Прим. свящ. Григория Гриднева и С. Шубиной.

[39] О. Иннокентий (Фигуровский Иван Аполлонович, 1863–1931) — начальник 18-й духовной миссии в Китае (1896–1931), епископ (1902), митрополит (1928). Видный синолог, составитель «Карманного китайско-русского словаря» (Пе­кин, 1910; 2-е изд. Пекин, 1926); редактор «Полного китайско-русского словаря, составленного по словарям: Чжайльса, арх. Палладия (и П.С. Попова) и другим». Т. 1–2. (Пекин, 1909). С личностью преосв. Иннокентия связано возрождение в начале ХХ в. православной миссии после ее разгрома во время восстания ихэтуаней (1900) [см. о нем: Дацышен В. Епископ Иннокентий (Фигуровский). Начало нового этапа в истории Российской Духовной Миссии в Пекине // Китайский благовестник. 2000, № 1. С. 27–39 и др.]. — Прим. С. Шубиной.

[40] «Боксерами» иностранные журналисты называли участников традицио­налистского движения «Ихэтуань» («Отряды во имя справедливости и согла­сия») — из-за того, что в его состав входили отряды «Ихэцюань» («Кулак во имя справедливости и согласия»). Его участники применяли особые методы рукопашного боя и верили, что обладают магическими техниками, способными защитить их от смерти в бою. Движение ихэтуаней, направленное против ино­странного влияния и распростра­нения в стране христианства, в 1898–1900 гг. охватило значительную часть Северного Китая. Летом 1900 г. ихэтуани вошли в Пекин. Посольский квартал города, где укрывались иностранцы с семьями, оказался в осаде. Было убито множество христиан-китайцев, погибли и некоторые иностранцы, в т.ч. посол Германии. Как писал о тех днях архимандрит Иннокентий, «из 1000 человек православной паствы Русская Духовная миссия потеряла 300 человек; некоторые из них отреклись от Православия, но другие, в числе 222, явились святыми исповедниками и мучениками за веру Христову. Главным днем мученической смерти православных китайцев в Пекине было 11 июня 1900 г. Страшна была их участь. Им распарывали животы, отрубали голова, сжигали в жилищах… По свидетельству самих язычников-очевидцев, некоторые из православных китайцев встречали смерть с изумительным самоотвержением» (цит. по: https://www.pravoslavie.ru). Крупнейшие госу­дарства Европы, Россия, Япония и США направили на север Китая войска. Китайские власти объявили им войну и пошли на союз с ихэтуанями. Вскоре китайская армия потерпела поражение, Пекин был захвачен иностранными войсками, восстание подавлено и Китаю пришлось пойти на подписание договора с участниками интервенции на очень тяжелых условиях. — Прим. К.М. Тертицкого.

[41] Ущерб, нанесенный Пекинской духовной миссии восстанием ихэтуаней, был настолько велик, что под вопросом оказалось ее дальнейшее существование. В октябре 1900 г. обер-прокурор Синода предложил российскому посланнику в Пекине отправить духовную миссию в Сибирь или в Порт-Артур, если она не может принести пользы в Китае. Однако, благодаря самоотверженной деятельности архимандрита Иннокентия (Фигуровского) по возрождению миссии, в 1902 г. Синод принял постановление об учреждении для Китая самостоятельной епископии, возложив на нее задачу активизации миссионерской деятельности. — Прим. С. Шубиной.

[42] В это период Шанхай состоял из китайской части города, международного сеттльмента и французской концессии. Две последние территории находились под управлением иностранной администрации, что могло бы обеспечить защиту российских подданных в военное время. — Прим. К.М. Тертицкого.

[43] Архимандрит Авраамий (Часовников Василий Васильевич, 1864–1918) — член Русской духовной миссии в Китае с 1898 г. Учился в одно время с Х. Щет­ковским в КазДА, на миссионерских курсах по монгольскому отделению, но они, по всей видимости, не были знакомы до встречи в Китае. Родился в семье священника станицы Потемкинской Области Войска Донского. С детства был отмечен редким художественным дарованием, учился в Московском художественном училище и Императорской художественной академии, в классе        В.Г. Перова, но, пережив духовный кризис, отказался от карьеры художника. Активно участвовал в восстановлении Русской духовной миссии после «боксерского» восстания, автор проектов и эскизов к постройкам новых храмов; исследователь истории Пекинской миссии, первый редактор альманаха «Китайский благовестник». Скончался в Пекине [см. о нем: Гриднев Г. Несколько духовных портретов донских миссионеров // Просвещение, миссия, образование в истории Донской (Ростовской) епархии. Сб. научно-практической конференции Ростовского-на-Дону филиала Православного Свято-Тихоновского гос. университета. — Ростов-на-Дону, 2006; Хохлов A.H. Авраамий (Часовников) // Православная энциклопедия. Т.1. А – Ал. — М.: Изд-во Московской Патриархии, 2000].

[44] Имеется в виду, переведенный на китайский язык «Пространный катехизис» Филарета [Дроздова] (Пекин, 1871. — 151 с.). — Прим. С. Шубиной.

[45] Официально 200-летний юбилей существования Российской духовной миссии в Китае был отмечен в 1913 г. [см.: Краткая история Русской Православной Миссии в Китае, составленная по случаю исполнившегося в 1913 г. 200-летнего юбилея ее существования. — Пекин, 1916]. За точку отсчета был взят 1713 год, когда началось формирование штата первой миссии. Однако существуют и другие мнения, в соответствии с которыми датой основания миссии могут считаться: 1) конец XVII в., когда в Пекине появились русские военнопленные из Албазина, после его осады в 1685 г. Священник Максим Леонтьев, прибывший вместе с албазинцами, был первым православным священно­слу­жителем в Поднебесной, где плененным русским казакам и перебежчикам, поступившим на службу к китайскому императору, было разрешено исповедовать свою веру; 2) 18 июня 1700 г., когда вышел Указ Петра I о создании миссии; 3) дата прибытия в Пекин первой русской духовной миссии. Русские архивные источники указывают две даты: 20 апреля 1715 г. или 11 января    1716 г., по китайским записям это 27-й день 3-го месяца 54 года правления Канси (30 апреля 1715 г.). — Прим. С. Шубиной, см. также: Пан Т.А. Архимандрит Иларион (Лежайский) и первая Пекинская духовная миссия (1717–1729 гг.) // Исторический вестник. 2000, № 2 (см. сайт Воронежской епархии).

[46] О. Иакинф [Бичурин Никита Яковлевич, 29.08/9.09.1777 – 11(23).05.1853] — выдающийся российский востоковед, путешественник, писатель. Первоначальное духовное образование получил в Казанской духовной семинарии (окончил в 1799 г.) и после преобразования ее в духовную академию в 1798 г. остался в ней преподавателем грамматики, а с 1802 г. – риторики. В 1800 г. принял монашество. Будучи причислен к соборным иеромонахам столичной Александро-Невской лавры, в 1801 г. получил в управление Казанский Иоанновский монастырь. В 1802 г. был возведен в сан архимандрита и назначен ректором Иркутской семинарии с определением настоятелем Вознесенского монастыря, однако вызвал неудовольствие высшего начальства и был перемещен в Тобольскую семинарию учителем риторики с запрещением священнослужения. В 1807 г. назначен начальником 9-й духовной миссии в Китае (1808–1821). По прибытии в Пекин сначала занимался переводами на китайский язык христианских книг, а затем посвятил себя изучению страны и китайского языка, вел огромную научную работу. Собрал, исследовал и перевел на русский язык ряд китайских исторических и географических трудов, опубликовал 14 книг по истории, географии и культуре народов Китая, Центральной и Средней Азии, Южной Сибири и Дальнему Востоку. Многие его фундаментальные труды дошли до нас в рукописях. В большинстве случаев ученый использовал достоверную информацию, но не называл источники, на которые опирался. С его деятельностью связана активизация в середине XIX в. исследований по истории азиатских стран. Его многочисленные статьи, книги и рецензии, основанные на глубоком знании источников, снискали ему славу первого синолога своего времени. Академия наук избрала его в члены-корреспонденты и наградила премиями за опубликованные труды по востоковедению. Н.Я. Бичурин был избран членом Парижского Азиатского общества. Скончался в Александро-Невской лавре в Санкт-Петербурге. — Прим. С. Шубиной.

   Н.Я. Бичурин считается основоположником научного корееведения в России. Он первым среди русских приступил к изучению корейского языка (в 1810 г.). Разделы, имеющие отношение к корееведению, содержатся в его трудах: «Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена». Ч. 1–3. (СПб., 1851; переизд.: Т. 1–3. — М.– Л., 1950–1953, в разделе «Народы, живущие восточнее Китая» имеются материалы о древнекорейских государствах по китайским летописям); «Статистическое описание Китайской империи» (СПб., 1840. «Королевство Чао-сянь». С. 250–263; совр. переизд. под ред. К.М. Тертицкого. — М.: Восточный дом, 2002. Раздел XIV. Королевство Чао-сянь. С. 383–390); «Собрание сведений по исторической географии Восточной и Срединной Азии» (Чебоксары, 1960. Разд. III. О Корее. С. 583–589) [см. о нем: Скачков П.Е. Библиография Китая. — М.: ИВЛ, 1960 (80 названий трудов Н.Я. Бичурина и библ. работ о нем. С. 588–591)]. — Прим. Л.Р. Концевича.

[47] О. Палладий (Петр Иванович Кафаров, 1817–1878), крупнейший русский китаевед, миссионер, путешественник; выпускник Петербургской духовной академии. В 1840 г. в составе русской духовной миссии прибыл в Пекин, где находился (с перерывами) 38 лет. Член 12-й (1840–1849), начальник 13-й (1849– 1859) и 15-й (1865–1878) духовных миссий в Пекине. Составитель большого «Китайско-русского словаря» (Пекин. Ч. 1–2, 1888, окончен П.С. Поповым). Перевел китайские памятники «Путешествие даосского монаха Чан Чуня на Запад», «Старинное монгольское сказание о Чингисхане» (1866), «Старинное китайское сказание о Чингисхане» (1877). Изучал историю религий в Китае (буддизма, христианства, ислама) и связей Китая с другими народами, особенно русско-китайские отношения. Огромной заслугой о. Палладия являлась публикация «Трудов членов Российской духовной миссии в Пекине» (Изд.1. Т. 1–4. СПб., 1852–1866; изд. 2. Т. 1–4. Пекин, 1908–1910). В 1870–1871 гг. участвовал в археологической и этнографической экспедиции Русского географического общества в Уссурийский край, в ходе которой занимался, кроме прочего, и изучением жизни и быта корейцев. Автор относящихся к корееведению трудов: «Исторический очерк Уссурийского края» // Записки Русского географического общества». Т. VIII. 1879, № 2; «Описание некоторых государственных учреждений и обычаев корейцев» // Известия ИРГО. Т. II. 1866,   № 2. С. 35–41) [см. о нем: «П.И. Кафаров и его вклад в отечественное востоковедение: К 100-летию со дня смерти». Материалы конференции / Отв. ред. и сост. А.Н. Хохлов. Ч. 1–3. — М.: Наука, 1979; перечень трудов П.И. Кафарова см. также: Скачков П.Е. Библиография Китая. — М.: ИВЛ, 1960. С. 593].

[48] Сведения о первых переводах на китайский язык в православной миссии в Пекине относятся к началу XIX в. Исайя (Поликин) в предисловии к «Русско-китайскому церковному словарю» писал: «Нам неизвестно, что сделали в восемнадцатом столетии, наши Русские Миссионеры по части перевода Богослужебных книг на китайский язык. Хотя и трудно представить, чтобы такие лица, как архимандрит Амвросий (Юматов), человек весьма образованный по тогдашнему времени, живший в Пекине 17 лет (1754–1771), ничего не сделал в этом роде для пользы вверенных ему христиан; но для нас не осталось от этого времени никаких памятников». Объяснить это можно тем, что ко времени появления в Пекине первой русской духовной миссии (1715 г.) выходцы из Албазина и их дети еще говорили по-русски, и потребности в переводной литературе не возникало. Впоследствии, когда потомки албазинцев полностью ассимилировались в китайской среде и русский язык был забыт ими, православные миссионеры пользовались довольно многочисленной богословской литературой на китайском языке, изданной католическими миссионерами. Первый опыт перевода богословской литературы принадлежал Иакинфу     (Н.Я. Бичурину), начальнику 9-й миссии (1808–1821). С помощью учителя китайского языка, христианина католического вероисповедания, он перевел некоторые места из литургии. Им же был исправлен и напечатан в на китайском языке Краткий Катехизис, изданный иезуитами в 1739 г. Синод одобрил переводы архимандрита. С 1858 г. в связи с разрешением свободной проповеди христианства в Китае, в миссии активизировалась работа по переводу священных и богослужебных книг на китайский язык. К этому времени в библиотеке и архиве миссии скопилось немало переводных статей и книг на религиозные темы. Многие из них были отредактированы архимандритом Гурием (Карповым), начальником 14-й миссии, и отпечатаны с деревянных досок. В середине XIX в. переводами богослужебной литературы занимались Даниил (Сивиллов), Аввакум (Честной), Феофилакт (Киселевский) и др. Архимандрит Флавиан (Городецкий), начальник 16-й миссии (1879–1883), и его помощники иеромонахи Алексий (Виноградов) и Николай (Адоратский) активно занимались собиранием и проверкой переводов, сделанных Палладием (Кафаровым) и Исайей (Поликиным), а затем сами предприняли перевод воскресных служб Октоиха на китайский язык. Были завершены переводы чинопоследований всех двунадесятых праздников, Страстной и Светлой седмиц, Литургий Иоанна Златоуста, Василия Великого и Преждеосвященных Даров, а также Часослова. Был пересмотрен перевод Евангелия, сделанный Гурием (Карповым), и издан заново в 1884 г. Большую помощь в этой работе им оказывали православные китайцы. — Прим. С. Шубиной.

[49] Диакон-китаец Сергий — сын первого китайца – православного священника муч. Митрофана Пекинского (китайское имя Цзи Чун), замученного во время «боксерского» восстания и позднее канонизированного (см. о нем: https://hristov.narod.ru/stars.htm и др.).

[50] Псаломщик Иона Левченко скоропостижно скончался 20 мая 1901 г. и был похоронен на кладбище для иностранцев в Янхваджине в окрестностях Сеула [Архимандрит Феодосий (Перевалов). Указ. соч. С. 54].

[51] Войска России и Японии, а также Германии, Великобритании, США, Франции, Италии и Австро-Венгрии принимали совместное участие в подавлении восста­ния ихэтуаней в 1900 г.

[52] Женская община была создана при Успенском монастыре в Пекине в 1903 г., когда туда на поселение прибыли пять сестер из Красноярского Знаменского монастыря Енисейской епархии и две сестры из Харбина. На попечении монахинь были женская школа и миссийское хозяйство. Монахини учили девочек русскому и славянскому чтению богослужебных книг, церковному пению, шитью белья и платья по европейским образцам, вышиванию гладью и шелком, вязанию чулок, а также кройке и шитью на машине. Сестры писали иконы в живописной мастерской, пекли просфоры, делали восковые свечи, шили белье для себя и для братии Успенского монастыря. К 1910 г. число учениц достигло 34. В 1913 г. по указу Св. Синода общине были предоставлены права общежительного монастыря с неограниченным количеством сестер. — Прим.             С. Шубиной.

[53] Николай (Шастин) — священник приходской церкви-школы Св. апостолов Петра и Павла (освящена 4 ноября 1903 г.) на станции Цицикар. Снял с себя сан в 1907 г. — Прим. С. Шубиной.

[54] О. Петр (Павел Иванович Каменский, 1765–1845) — архимандрит (с 1818 г.); ученик китайского и маньчжурского языков в составе 8-й Русской духовной миссии в Пекине (1794–1808), глава 10-й миссии (1821–1830). В 1809–           1818 гг. — переводчик российской коллегии иностранных дел, преподаватель курса современной истории Китая С.-Петербургской духовной академии. Директор комитета Российского библейского общества (1818), член-коррес­пондент С.-Петер­бургской Академии наук по разряду литературы и древностей Востока (1819), член Вольного общества любителей науки и художеств, Парижского Азиатского общества и Копенгагенского Общества северных антиквариев. Переводчик (в основном с маньчжурского языка) трудов по истории Китая (остались в рукописи) [см. о нем: Можаровский А.Ф. Архимандрит Петр Каменский, Начальник десятой Российско-Императорской миссии в Пекине // Русская старина. Т. 85. 1896. С. 317–342, 585–609].

[55] О. Гурий (Григорий Платонович Карпов, 1814–1882) — архиепископ Таври­ческий и Симферопольский; сотрудник 12-й (1840–1850), начальник 14-й (1858–1864) духовной миссии в Пекине. Знаток китайского и маньчжурского языков, исследователь восточных религий, переводчик на китайский язык Нового Завета в двух томах (Пекин, 1864), св. Евангелия, Псалтыри, св. Истории и ряда других книг, относящихся к православному богослужению. Как переводчик участвовал в российско-китайских переговорах и заключении графом Н.П. Игнатьевым Пекинского договора (1860) [см. о нем: Августин (Никитин), архимандрит. С.-Петербургская Духовная Академия и Русская Духовная Миссия в Пекине: архимандрит Гурий (Карпов) (1814–1882) // Православие на Дальнем Востоке: 275-летие Российской Духовной Миссии в Ки­ тае. — СПб., 1993. С. 37–47].

[56] О. Исайя (Иван Федорович Поликин, дата рожд. неизвестна –– 1871) — иеромонах; выпускник Петербургской духовной академии, сотрудник 14-й (1858–1864) и 15-й (1865–1878) Русских духовных миссий в Пекине. Синолог, занимался изучением конфуцианства. Составитель первого «Русско-китай­ского словаря разговорного языка (пекинского наречия)» (Пекин, 1867), содержавшего лексику, связанную с ведением торговых операций, и прибавлений к нему (Пекин, 1868; 1870), а также «Краткой китайской грамматики с приложением о мерах, весах и деньгах (по Матусовскому)» (изд. 2. Пекин, 1900; изд.3. Пекин, 1906). Переводчик богослужебной литературы. В 1860–1868 гг. трудился над составлением «Русско-китайского словаря богословских и церковных речений» (3300 терминов) [см. о нем: Родосский А. Биографический словарь студентов первых XXVIII-ми курсов С.-Петербургской Духовной Академии: 1814–1869 гг. — СПб., 1907. С. 173].

Источник: РАУК – Епископ Хрисанф (Щетковский). Из писем корейского миссионера

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.