Если у нас Родина одна

Коре сарам коллаж

Владимир Ким (Ёнг Тхек)

Эта статья была написана собкором «Ленин кичи» по Узбекистану в 1988 году. И хотя был самый разгар перестройки, даже «Литературная газета» – одна из самых бесстрашных газет   на тот момент в СССР,  и та не решилась опубликовать ее.

В 1946 году сотни лучших сынов и дочерей советских корейцев – коммунисты и комсомольцы – выехали в Северную Корею, освобожденную Советской Армией от японского колониального с наказом партии и правительства – помочь многострадальной стране в строительстве социализма. А когда через четыре года в Корее началась война, им вместе с народом молодой республики пришлось вынести все тяготы сурового времени.

Во втором томе “Истории Кореи” есть такие строки: “Одним из первых это звание (имеется в виду звание “Героя КНДР”, учрежденного в первые дни войны) получил заместитель командира дивизии по политической части Ан Дон Су, находившийся в дозорном танке в бою под Осаном, до последнего дыхания личным примером вдохновлявший танкистов и обеспечивший победу над врагом».

В колхозе “Заря коммунизма” Ташкентской области есть немало людей, хорошо знавших бригадира трактористов Ан Дон Су. Там же живет и вдова национального Героя КНДР Ирина Николаевна Тен, многие годы работавшая заведующей детским садом. Так и не удалось ей поехать к мужу: помешали рождение ребенка, болезнь, а потом война.

В конце 50-х большая часть посланцев вернулась в Союз. Вместе с родителями вернулся и я. Мне тогда исполнилось двенадцать, за плечами – шесть классов русской школы, специально открытой в Пхеньяне для советских корейцев. Все ее ученики считали себя будущими гражданами СССР, мечтали вернуться в Узбекистан или Казахстан, где остались родственники. Мы воспитывались на советских книгах, пели русские песни. Не всегда ладили с местными ребятами (что скрывать, они не любили нас), активно сопротивлялись внедрению в школьную программу; уроков корейского языка. Зачем они нам, когда мы советские и… почти что русские. Помню, году в 57-м в Пхеньян приезжала минская футбольная команда “Динамо”, и мы всей школой пошли болеть за нее. А буквально через несколько лет, когда по Средней Азии совершали турне футболисты сборной КНДР, я вместе с тысячами корейцами сидел на стадионе “Пахтакор” и переживал за кэнэдзэровцев. Как и когда произошла эта метаморфоза? Очень просто: с первых же дней в Советском Союзе мне сразу дали понять, кто я такой.

В одном из школьных сочинений на тему “Образ народа в произведениях Л. Толстого” нелегкая дернула меня написать, что, мол, русский мужик не мог быть хорошим крестьянином, поскольку всегда уповал на “небесную канцелярию”. Что только тысяче­летняя культура поливной пашни может воспитать истинного земледельца. Возмущенная учительница литературы с высокомерным презрением бросила мне в лицо – не тебе, корейцу, замахиваться на трудолюбивый великий русский народ.

Таких уколов – прямо в сердце – было немало.

ОТКУДА взялись корейцы в Средней Азии? Этот вопрос мне часто задавали люди разных национальностей. Задавали в Москве и Ленинграде, на Кавказе и в Сибири, в Белоруссии и в самой Средней Азии. Спрашивали потому, что нигде не читали об этом. В учебнике истории народов СССР упоминается даже о народностях, насчитывающих всего несколько десятков тысяч человек. А о 400-тысячной корейской диаспоре нет ни слова. Не с неба же свалились сюда наши отцы и деды? Мало кто знает, что их насильно переселили с Дальнего Востока в 1937 году. Тому событию исполнилось полвека. Круглая дата, и, как любая круглая дата, она вызывает раздумья.

Говорят, в Англии есть закон, обязывающий правительство обнародовать секретные документы по истечении определенного срока. Потомки должны знать не только слепящую радость побед, но и печальное прозрение ошибок. О 37-м годе написано уже немало, но еще чистой остается страница горького переселения советских корейцев.

Почему корейцы оказались неугодны в своих исторических местах обитания? Официальная версия звучала так: накануне второй мировой войны над советским Дальним Востоком зависла миллионная Квантунская армия, а корейцы, китайцы, словом, все выходцы из Азии, проживающие с незапамятных времен в Приморском крае, представляют собой защитную среду для японских шпионов. И, чем черт не шутит, вдруг они сыграют роль “пятой колонны”. В этой связи переселение – наиболее верное, а главное, быстрое решение проблемы безопасности.

Переселению предшествовали массовые аресты. Сколько сгинуло корейцев в лагерях и тюрьмах – никто не знает. Среди них были и те, кто воевал в красных интернациональных бригадах на Дальнем Востоке. Такие, как Афанасий Ким, коммунист, встречавшийся с Лениным, один из первых начальников политотдела МТС в крае, Те Мен Хи – поэт, зачинатель социалистического реализма в корейской литературе, один из основателей ассоциации пролетарс­ких писателей Кореи, преподаватели Владивостокского корейского пединститута, учителя, офицеры и многие другие.

А потом десятки эшелонов повезли через всю страну – с востока на юг – людей, чья вина состояла лишь в том, что они – корейцы.

Осень 37-го года. Средняя Азия той поры – это далекая и глухая окраина бывшей царской колонии. Еще скрывались в горах недобитые басмачи, еще носили женщины паранджу, а трактор называли “шайтан-арбой”. Директива властей гласила однозначно – переселенцев в промышленные центры не пускать. Значит всех – в село. Жилья не хватало: люди строили землянки, переоборудовали конюшни, коровники. А кругом – болота и тугаи, переселенцы сотнями заболевали дизентерией. Смерть особенно косила детей: среди советских корейцев мало тех, кто родился в 35-38 годах. Мне довелось читать жалобные письма Сталину. Самое удивительное – авторы не верили, что все это творится с ведома “отца народов”.

Горше всех бед был ярлык – “неблагонадежные”. Корейцев не брали на фронт, и чтобы попасть в действующую армию, многие выдавали себя за казаха или узбека. Два корейца – Александр Мин и Сергей Хан – стали Героями Советского Союза.

До 52-го года в паспортах у переселенцев значилась “черная метка”, запрещавшая выезд за пределы постоянного места жительства.

Ярлык “неблагонадежные” оправдывал переселение, его жестокость. В ряде произведений той поры, в частности, в романе В. Кетлинской “Мужество”, корейцы были выведены классовыми врагами Советской власти. Раз враг – значит потенциальный союзник самураев. Но так можно думать, игнорируя историю взаимоотношений Кореи с Японией. На протяжении веков последняя выступала в роли агрессора. В 1910 году она аннексировала полуостров, и с тех пор ни на миг не затихала народно-освободительная борьба корейского народа против колонизаторов. Она проходила в Корее, Китае, Маньчжурии и на Дальнем Востоке. В такой обстановке – объявить корейца пособником японцев значило нанести ему страшное оскорбление. Когда самураи напали на Пирл-Харбор, и началась американо-японская война, в США были интернированы все выходцы из Азии. Корейцы, оскорбленные тем, что их сравняли с японцами, носили на груди надпись “Я – кореец”.

Корейские переселенческие колхозы Узбекистана зачинались на бросовых целинных землях-тугаях и болотах, пригодных разве что для выращивания риса. Тут переселение попало в точку: что потом объяснят прозорливостью властей.

Ташкентская область сороковых годов – это сплошные рисовые поля. Было бы величайшей справедливостью поставить памятник корейцу-рисоводу, своим самоотверженным трудом, освоившим огромные массивы целинных земель, где сегодня зреют и хлопок, и кенаф.

Когда я думаю о 37-м годе, меня поражает, что, несмотря на всю горечь переселения, подозрительность, страх, наши отцы и матери сумели воспитать детей с верой в добро и справедливость. Истоки этой чудесной веры надо искать, наверное, в доброжелательности и сострадании местных жителей к переселенцам. Могу привести немало примеров, когда узбеки и казахи, туркмены и таджики, киргизы и каракалпаки делились с корейцами крышей и последним куском хлеба. Низкий поклон им за это!

Сегодня, когда во многом спала пелена секретности вокруг переселения крымских татар, немцев, ингушей, было бы правильным официально объяснить и насчет корейцев. Чтобы любой из нас мог рассказать детям, внукам – как мы оказались в Средней Азии.

ЯВИЛОСЬ ли переселение благом для корейцев? Этот вопрос часто возникает в “нашем” кругу. Рассказывают, что в свое время Никита Хрущев, будучи в колхозе “Политотдел”, спрашивал – не желают ли корейцы вернуться на Дальний Восток? Что, якобы, сельское хозяйство края в упадке и репереселение могло бы положительно решить эту проблему. Нет, ответили ему, особого рвения не наблюдается.

Да, полвека – достаточно большой срок, чтобы народилось новое поколение, прижившее и проявившее себя в Средней Азии. Об успехах корейцев в различных областях человеческой деятельности говорят многочисленные примеры.

Было чему поучиться корейцам, скажем, у узбеков, которым мало равных в бахчеводстве, виноградарстве. В свою очередь переселенцы делились опытом возделывания риса, овощей. Вместе расширяли посевы хлопчатника. Взять кенаф: эту лубяную культуру семейства джутовых стали возделывать в Узбекистане 60 лет назад. За это время его урожайность возросла во столько же раз – с трех центнеров до двухсот. Свой вклад внесли и корейцы-лубоводы, и Родина достойно отметила их труд орденами и медалями,

В 60-х годах процент корейцев-выпускников школ и вузов на каждую тысячу человек – один из самых высоких в стране. В то время каждый отпрыск переселенцев мечтал получить высшее образование. Ради этой цели их родители работали, не покладая рук, во многом себе отказывая.

По всей стране гремела слава о корейских колхозах. Незабвенные председатели – дважды Герой Социалистического Труда Ким Пен Хва, о щепетильной честности которого и по сей день ходят легенды, Герои Социалистического Труда Иван Антонович Цой, кукурузовод Любовь Ли, рисовод Ким Ман Сам. Разве всех перечислишь? Хрущевская “оттепель” окрылила вчера еще бесправных корейцев-переселенцев. Их стали брать в армию, разреш­или свободно передвигаться по стране. Помню, как в то время в ташкентском парке культуры и отдыха имени Горького по субботам и воскресеньям собирались сотни юношей и девушек моей национальности. Знакомились, танцевали, влюблялись. И будущее казалось таким прекрасным…

ЕСЛИ язык – душа народа, то у советских корейцев своей души нет. Ибо язык родной они потеряли.

Тираж межреспубликанской газеты “Ленин кичи” на корейском языке составляет около десяти тысяч. Но не поручусь, что ее читает хотя бы пять процентов подписчиков. Рубеж знания родной речи у них – 60-65 лет.

Лишь в нескольких школах Узбекистана сохранились уроки корейского. Уровень их преподавания очень низок.

В 60-х годах Ташкентский пединститут имени Низами осуществил несколько выпусков учителей русского языка и литературы с правом преподавания корейского. Примерно из 60 выпускников сегодня в школе работают лишь двое.

С 1985 года ТГПИ снова начал прием абитуриентов на “корлит”. Заново открыть отделение стоило большого труда, о мытарствах энтузиастов можно написать книгу.

Четверть века назад в стране прекратилось издание учебников корейского языка, словарей, художественных книг. Сегодня школьники пользуются все теми же старыми пособиями, а студенты и вовсе не имеют своей учебной литературы.

В прошлом году в Ташкентский корпункт газеты “Ленин кичи” обратился житель одного из колхозов области с просьбой перевести на русский язык текст гостевой визы, присланной из КНДР. Оказывается, в столице республики нет официального переводчика корейского языка. Это выяснилось, когда Узбекское общество связи с зарубежными странами попросило корпункт подготовить материалы для выставки в Северной Корее. Нашли двух семидесятилетних старцев – с грехом пополам они выполнили эту просьбу.

Теряя родной язык, человек зачастую теряет и лучшие качества своей нации. Сегодня немало случаев, когда молодые люди бросают своих престарелых отцов и матерей на произвол судьбы. Но ведь почитание родителей свято для корейца. Другая благородная черта моих соплеменников – любовь к детям. Сейчас корейцы повсеместно уезжают на сезонные работы, и дети, по существу, остаются безнадзорными. Преступность среди корейских подростков растет с каждым годом. Блюсти святость семейного очага всегда было в лучших традициях нашего народа. Нынче же, куда ни кинь, сплошь разведенные.

Перенимая чужой язык и нравы, мы перенимаем не только самое лучшее.

Как же так получилось, что мы утратили родную речь? Разве может послужить утешением тот факт, что и советские немцы, и евреи, и другие нацменьшинства не знают своего языка. Просто это еще раз убеждает, как глубока и сложна проблема – сохранить свои корни.

Может быть, мы – корейцы, немцы, евреи и другие – жертвы какого-то злого эксперимента, осуществляемого с целью проверки ассимиляции малых народов? Поневоле приходит в голову такая дикая мысль, видя, что никому нет дела до нас. Изучение русского языка, который и без понукания вынуждены знать все, беспокоит каждого, а изучение национального языка лишь немногих энтузиастов, которые бессильны что-либо сделать.

Но может быть, моим соплеменникам вообще присуща способность легко ассимилироваться в другой среде? В книге “Позолоченное гетто”, повествующей о жизни выходцев из Юго-Восточной Азии в США, кстати, отмечается, что корейцы в отличие от китайцев и японцев поразительно быстро перенимают язык и американский образ жизни. И, надо сказать, больше других преуспевают. Так может, в нас действительно заложено свойство пористого сахара? Да нет…

Мне довелось встречаться с корейцами, проживающими в США, Японии, Китае. Хотя представляли они собой второе и третье поколение иммигрантов, все прекрасно владели родным языком. Совсем недавно в Узбекистане побывала большая группа американских “домпхо” /на корейском “домпхо” – соплеменник, живущий за рубежом/. Они устроили простой эксперимент – останавливали на улице Кимов и Паков и задавали вопросы на родном языке. Ни один из опрошенных не смог достойно ответить им.

В политическом докладе XXII съезду КПСС говорится: “Но наши достижения не должны создавать представление о беспроблемности национальных процессов. Противоречия свойственны всякому развитию, неизбежны они и в этой сфере. Главное, видеть постоянно возникающие их аспекты и грани, искать и своевременно давать ответы на вопросы, которые выдвигает жизнь”.

Установка партии ясна и понятна. Но почему мы так робки в том, что касается прежде всего нас самих? Да потому что мы боимся обвинений в национализме: нас – мало, и мы сразу бросаемся в глаза. Любой кореец-руководитель трижды подумает, прежде чем, скажем, выдвинуть соплеменника на какую-нибудь должность.

Давно назрел вопрос о создании ассоциации советских корейцев, которая взяла бы на себя решение проблем национального характера: издавала учебники и словари, организовывала курсы родного языка, устраивала фестивали, способствовала поиску родственников за рубежом, культурному обмену, да мало ли что. Вопрос назрел, но кто будет его практически решать? Сами корейцы? Без санкции властей? Нет и нет, ибо страх 37-го года крепко сидит в каждом моем собрате.

ЕЖЕГОДНО десятки тысяч корейцев выезжают не сезонные посевные работы – выращивать лук, рис, бахчевые. Корейца-гобонди /на корейском “гобонди” – арендатор/ можно встретить на Кавказе и Украине, в средней полосе России и Сибири, в республиках Средней Азии. Сколько их всего – никто не знает. Среди них – вчерашние колхозники и рабочие, инженеры и учителя, ученые и артисты. Только ли материальная заинтересованность двигает их на луковое поле? Тем более что везет не всем, многие “горят” и еще как. Но корейцы едут и едут. И причины тут разные – социальные, национальные и политические. Их исследование дало бы много интересных фактов. В Армении, когда число “сезонников” перевалило за двадцать тысяч, была сразу создана лаборатория по изучению этой проблемы. Корейцы, решившие задачу обеспечения страны луком, такой лаборатории не имеют. А я со всей ответственностью могу заявить, что десятки тысяч моих соплеменников деградируют на сезонных работах. Сегодня корейскую молодежь уже не привлекает высшее образование: вузовский бум сменился луковым. Моральные ценности сплошь и рядом подменяются материальными. Среди корейцев процветают картежные игры, пьянство, наркомания. Мои собратья в числе первых в республике стали делать бизнес на подпольных просмотрах порновидеокассет.

Когда и как все это началось?

Организация труда в корейских переселенческих колхозах всегда опиралась на семейный подряд. Связано это было со спецификой рисоводства, когда каждая семья могла сама проводить весь цикл работ от сева до уборки. Тяжелый физический труд, особенно во время прополки, с лихвой окупался высокой урожайностью – до ста центнеров “шалы”* с гектара. В 50-е годы повсеместное внедрение хлопководства сопровождалось укрупнением хозяйств, которое решалось очень просто: к сильному пристегивали слабых. Об экономическом уровне корейских переселенческих колхозов говорит такой факт – все они оказались в роли опорных. Например, тот же колхоз “Политотдел” впитал в себя до десяти близлежащих хозяйств. Вот и получилась ситуация, которая удивляла приезжих. Когда корейцев в колхозе меньшинство, а многие из них занимают руководящие посты. Такое положение, конечно, не могло продолжаться долго. Укрупнение хозяйств, которое нередко проводилось и под маркой “интернационализации”, порождало не только иждивенческие настроения, но и национальные распри. Было время, когда только в Ташкентской области насчитывалось свыше пятнадцати председателей-корейцев: например, шестеро из них возглавляли все шесть колхозов Коммунистического района. Сегодня число их уменьшилось в три раза. Дошло до того, что бывших и ныне здравствующих руководителей хозяйств обвиняли в национализме: вот как они, дескать, благоустроили центральные усадьбы, где живут большей частью корейцы, и мало обращают внимания на другие участки, где обитают узбеки, казахи. Совершенно забыв, что эти самые участки были в свое время самостоятельными колхозами.

Нынче выборы председателя колхоза превращаются в самое настоящее соревнование: кто протолкнет “своего”. Райкомы эту ситуацию разряжают компромиссным решением: если “голова” – кореец, то “партком” – другой национальности. И наоборот. Возразить некому, хотя вдуматься: где логика? Ведь мы – интернационалисты, для нас главное – духовные и деловые качества.

Ликвидация семейного подряда, укрупнение и объединение колхозов, чехарда с руководителями – все это не могло не привести к закономерному итогу: лучшие и энергичные земледельцы стали уходить из колхозов. На Украине, Кубани, в Ставрополе и других хлеборобских районах страны корейцы показали высокий класс интенсивной технологии в овощеводстве. Все это обернулось звонкой монетой’, размеры которой преувеличивали слухи. “Луковый бум” впитал и впитывает всех тех корейцев, кто почувствовал себя обиженным, обойденным и обделенным. И само собой разумеется, ловкачей и хапуг. А тот, кто хоть раз вдохнул свободный ветер лукового поля, где не надо болеть за всех, где нет уравниловки, а есть только свой кусочек земли, тот пропал для колхоза, завода, стройки.

А сколько мытарств претерпели луководы-пионеры. От открытых гонений до откровенных вымогательств. Высокие заработки и “полунелегальность” сезонников вызывали алчность со стороны нечестных руководителей хозяйств, районов, областей, где бралась земля в аренду. “Гобонди” прошли суровую школу взяточничества: развращая других, они развращались сами.

Имена многих бригадиров-сезонников окутаны легендой. Вступить под их крылышко стоит не одну тысячу рублей. Договора с хозяйством, состав людей, удобрения, семена – все решает бригадир. Где бутылкой, где рублем, где посулами. А что творится осенью! Будто вся местная власть вознамерилась помешать несчастному “гобонди” продать с таким трудом выращенный урожай. И единственным пропуском через все препоны является взятка. Не раз слышал, что в той или иной области существует своя такса: прокурору – столько-то, начальнику ГАИ – столько-то и так далее.

На луковом поле свои законы. Где-то бригадир смылся ночью, бросив оставшихся без денег людей на произвол судьбы. Брат зарезал брата, не поделив урожай, сын избил отца за проигранные в карты деньги, муж или жена сожительствует с другим. Сколько из-за этого разводов, а сколько и примирений – деньги ведь не пахнут. Таких случаев рассказывают немало, когда собираются корейцы и ведут речь о луководстве. А о луководстве они говорят всегда.

Я видел карту, с которого был собран стотонный урожай лука. Две тысячи мешков на одном гектаре – это, знаете ли, впечатляет.

На луковом поле капельный полив, биостимуляторы, новейшие японские гербициды сочетаются с адским ручным трудом. И все это на отшибе – без партячейки, комсомольского и профсоюзного бюро, этих непременных атрибутов социалистического производства. У волка один закон – кость в зубы и в лес. Закон “гобонди” – сделать деньги и  рвануть. А там хоть трава не расти.

И я видел рыжее мертвое поле, обрызганное соляркой. Так отомстил “гобонди” местным жителям, которые потравили его посевы скотом. Встречался с его товарищем по несчастью: он ходил по бахче и лопатой крушил спелые арбузы. Раз совхоз не дает справки на вывоз урожая, пусть он никому не достанется.

В кого же вы превращаетесь, братья мои?

МЕДСЕСТРА-украинка привезла тяжелобольного “гобонди” домой в Узбекистан и ахнула. Оказывается, у этого изможденного сезонника, жившего на краю поля в жалком балагане из жердей и толи, прекрасный пятикомнатный дом со всей обстановкой. “Что же вас гонит из такого жилища на край света, – спросила она с изумлением. – Разве можно даже из-за денег терпеть скотскую бродячую жизнь!”

Да, в самом деле, что же? В колхозе имени Свердлова свыше шестисот корейских дворов, а полевые бригады задыхаются от нехватки рабочих рук. Ситуация – нарочно не придумаешь: свои уезжают на лук, а чужаки – берут подряд на хлопок, кенаф. Мой товарищ Леонид Лим – председатель колхоза имени Ленина удрученно восклицал: “С кем работать, с кем? Лучшие ушли на лук. Как их вернуть, когда колхозная зарплата в десятки раз меньше ихнего заработка?”

А некогда знаменитый колхоз “Полярная звезда”, ныне носящий имя Ким Пен Хва? 24 портрета корейцев – Героев Социалистического Труда висят в правлении хозяйства. Их дети давно на луке. Еще кипит страда, и колхоз не досыпает у хлопковых сушилок, а “гобонди” съезжаются домой. “Жигули” последних марок и фирменные джинсы, импортная мебель и японская видеотехника – все это лучшая агитация арендного хозяйствования.

Моя сестра издавна живет в этом колхозе. Ее муж, по прозвищу “Коля-Богара”, – ветеран хозяйства, один из первых Героев Соцтруда. В детстве я все пытался понять, за что ему дали такое высокое звание. Как-то мы работали на прополке риса, и зять постоянно терял время на одной дополнительной операции: пересадке растений из загущенных зон на “залысины”. Я спросил – зачем он это делает, ведь за это не платят? Он с усмешкой ответил – если урожая не будет, то откуда вообще появится зарплата.

Кому мешали переселенческие колхозы, что их так хотели размыть? И размыли. А ведь компактное проживание корейцев позволило бы лучше сохранить язык и культуру.

Волею судьбы наши предки оказались в России, и для нас – представителей последующих поколений, СССР стал единственной родиной. Но это не значит, что мы должны предать забвению свой язык и культуру. И если родина у нас одна, и если все мы живем одной большой интернациональной семьей, и если кто-то претендует на роль старшего брата, то, наверное, его долг заботиться о младших так, чтобы никто не чувствовал себя обделенным

…Ранней весной собираются на Куйлюке “гобонди”. Смывшие грязь и отдохнувшие за зиму. Сидят на корточках вдоль тротуара, курят и негромко обсуждают – куда, с кем, когда. Точь-в-точь как ласточки на проводах перед дальней дорогой.

Есть ли у перелетных птиц свой дом, родина?

Февраль, 1988г.

Послесловие автора: Понятно, что любая статья со временем теряет свою злободневность. Тем более, что вопросы, которые я затрагивал в том далеком 88-м, ныне отпали: частью из-за того, что решены, а частью из-за отсутствия надобности их решения. Ведь корейские культурные центры и ассоциации сегодня действуют на всем постсоветском пространстве, обнародованы сотни документов о насильственном переселении,  «хангыль» преподают в сотнях школ и курсах, в любой момент каждый из нас может поехать на родину предков. С другой стороны, все корейские переселенческие колхозы исчезли, движение «гобонди» зачахло, потому что наших соплеменников нынче привлекает другой род деятельности, нежели сельскохозяйственный. Иной молодой человек, прочитав статью, может просто недоуменно пожать плечами – из-за чего сыр-бор?   

Все это так. Другие времена – другие проблемы. Но мне хотелось, чтобы старшее  поколение, прочитав статью, вспомнило время, когда вся огромная страна всколыхнулась под свежим ветром перестройки. Как мы, вместе со многими другими репрессированными народами, жадно потянулись  к своим истокам, чувствуя непреодолимое желание узнать суровую правду о переселении, возродить родной язык и культуру.

        А для меня – это еще и повод поблагодарить судьбу за то, что она свела меня с газетой «Ленин кичи», дав  возможность многие годы жить жизнью моих соплеменников, вдохновенно писать о них, встретить десятки друзей и единомышленников. То же самое, наверное, могут сказать и мои коллеги – собкоры  Вячеслав Ли, Владимир Ли, Брутт Ким, Виктор Ан, для которых  корейская тема тоже стала главной в их последующем творчестве. Так что не случайно, когда зарождалось в том далеком 88-м, корейское культурное движение в Узбекистане,  именно  Ташкентский корпункт «Ленин кичи» стал  штабом, куда стекались активисты.   

      … Я писал эту статью о своей диаспоре, снедаемый болью, гневом и любовью. И пепел Клааса стучал мне в грудь. Как стучит он и поныне.  

 

Ваш собкор Владимир Ким (Ёнг Тхек). 

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »