Этничность, самосознание и отношение к религиям студентов-корейцев в постсоветской Центральной Азии

Студенты Ташкентского института Востоковедения и ТГПУ им. Низами проводят день корейского языка

Студенты Ташкентского института Востоковедения и ТГПУ им. Низами проводят день корейского языка

Ким Герман Николаевич

Доктор исторических наук, профессор,
директор Международного Центра корееведения
Казахского Национального университета им. аль-Фараби (г. Алматы)

Этничность, самосознание и отношение к религиям студентов-корейцев в постсоветской Центральной Азии*

Численность корейцев современного постсоветского простран­ства составляет около полумиллиона человек, из которых две трети сосредоточена в Узбекистане и Казахстане, а остальная часть в России. Незначительные корейские диаспоры есть в Киргизстане, на Украине, Туркменистане, Белоруссии и т.д. Такое дисперсное расселение было предопределено как поли­тикой депортации сталинской эпохи, так и миграционными процессами среди корейского населения. В настоящий момент география расселения изменилась существенным образом, и корейцы превратились из преимущественно аграрного в до­минирующее по численности урбанизированное население.

После развала Советского Союза и образования новых не­зависимых государств начался новый этап в истории коре сарам.1 В отличие от других этнических меньшинств, в том числе и русских, большая часть которых избрала стратегию миграции из бывших советских республик Средней Азии, ко­рейцы предпочли остаться, но они, проживая на прежнем ме­сте, оказались вынужденными вновь адаптироваться в усло­вия этнизирующихся постсоветских государств Центральной Азии. (Oka, Diener). Эмиграция коре сарам в дальнюю загра­ницу оказалась незначительной, и большинство мигрантов переселялось в ближнее зарубежье, т.е. в другие постсовет­ские страны. Исход корейцев из Таджикистана, обусловлен­ный гражданской войной носил массовый и форсированный характер, и сами мигранты явились по существу военными беженцами (Ким В.)

Центрально-азиатские корейцы неоднородны в своем соста­ве, и они условно делятся на три группы. К преобладающей по численности группе относятся потомки переселенцев пре­имущественно из северной части Корейского полуострова на русский Дальний Восток. Ко второй группе относятся саха­линские корейцы, которых обманом или под принуждением вывезли из южных провинций Кореи в 1939-1945 гг. на шах­ты Карафуто (японское название Южного Сахалина). Третья группа, хотя и самая малочисленная, но весьма заметна, так как в совершенстве владеет корейским языком. Это бывшие граждане КНДР, приехавшие в СССР на учебу, на работу или перешедшие границу. Большинство из них после XX съезда КПСС, на котором был раскритикован культ личности Стали­на и после которого отношения между Москвой и Пхеньяном ухудшились, осталось в СССР.

Развал союзного государства, ставшие реальностью грани­цы между бывшими советскими республиками и углубляю­щиеся в них дивергентные процессы, ведут к нуклеаризации сформировавшейся в советский период этнической общности «советских корейцев».

Исторический опыт показывает особенность корейских ди­аспор – исключительную способность к адаптации к новым экологическим, экономическим и социально-культурным условиям. Коре сарам адаптировались дважды: в России и средне-азиатском регионе советского образца и в обоих слу­чаях достигли значительных успехов в создании своей жиз­необеспечивающей системы. Корейцев в Америке выдают за model minority – образцовую диаспору, достигшую за корот­кий срок большого прогресса в сфере бизнеса, в особенности малого и среднего, истэблишменте, на академическом попри­ще и даже в политике. Корейцев называют в последнее время азиатскими евреями, подчеркивая тем самым поразительную социальную мобильность, адаптивность и мимикрию, причем исследователи различают их форсированную аккультурацию от замедленной ассимиляции.

Цель, задачи и основные понятия пилотного исследования

Исходя из того, что религиозные верования, этническое и конфессиональное самосознание корейцев Центральной Азии не являлись до сих темой специальных исследований, и нет каких-либо доступных систематизированных источников, ав­тор ставил своей первичной задачей проведение специального опроса с целью получения эмпирических данных. Главная за­дача, заключается в поиске ответа на вопрос: каким образом этничность и этническое самосознание молодых корейцев, представляющих диаспору в 4-5 поколении, коррелируется с религиозной верой или безверием? Этому главному вопросу подчинен ряд других, а именно: в чем проявляется этнич­ность, какова структура этнического самосознания, какое место занимает в ней религия, возможна ли типологизация религиозного сознания корейской молодежи и т.д.

Прежде чем приступить к интерпретации полученных ре­зультатов опроса, следовало определиться с теоретическими рамками, ибо по многим поставленным вопросам существует разные, порой противоположные мнения маститых ученых- экспертов, как в постсоветском пространстве, так и в запад­ном научном мире.

Мы придерживаемся следующей теоретической канвы. При переселении части этноса на новое место, не только первое по­коление иммигрантов, но и их потомки в той или иной мере сохраняют прежние отличительные, т. е. этнические свой­ства. Длительное проживание в иной стране трансформирует поколения иммигрантов в субэтнос – диаспору, отколовшую­ся от основного этнического ядра, отличающуюся своеобра­зием культуры, языка и определенным самосознанием. У представителей такого субэтноса (диаспоры) существует, как правило, двойное этническое самосознание: сознание принад­лежности к этносу и сознание принадлежности к диаспоре.

Такой теоретический подход, подходит в нашем случае с коре сарам. С одной стороны, коре сарам имеют много обще­го с корейцами, проживающими на севере и юге Корейского полуострова. У них общие генетические корни, единый расо­вый и антропологический тип и связаны с общей историей, культурой и языком. Но с другой стороны коре сарам сильно отличаются от всех других корейцев. За прошедшие полтора столетия произошли значительные изменения в их ментали­тете, этнической культуре, языковой компетенции, социаль­ном положении, образовании и даже во внешнем облике.

Исходя из понимания, что этничность является сложной структурой таксономически разных характеристик, идея разграничения объективных этноформирующих факторов и производных этнических признаков, представляется чрез­вычайно плодотворной. Когда речь идет о диаспоре, интерес вызывают этнические признаки, то есть те специфические черты субэтноса, которые отражают реально существующие различия между ним и этносом-ядром и другими окружаю­щими этносами.

В качестве таких этно дифференцирующих признаков, могут выступать самые разные характеристики: обряды и обычаи, язык, моральные и этические нормы, историческая память, религия, миф об общих предках, национальный характер и т.д. В эту группу включается сейчас этническое самосо­знание, которое долгое время не рассматривалось в качестве признака этноса. Н.Н.Чебоксаров, анализируя язык, террито­рию, совокупность черт культуры, присущую определенным этносам, утверждает: «Взаимодействие этих признаков, их суммарное влияние на образование и сохранение этнической общности выражаются в виде вторичного явления – этниче­ского самосознания, которое, в конечном счете, оказывает­ся решающим для определения принадлежности отдельных личностей или целых человеческих коллективов к той или иной этнической общности. Этническое самосознание пред­ставляет собой своего рода результанту действия всех основ­ных факторов, формирующих этническую общность».2

Потомки иммигрантов, длительно проживающие за пре­делами своей исторической родины (этнического ареала), обычно подвергаются ассимиляции, то есть растворению в доминирующей иноэтнической среде. Постепенное забвение родного языка, обычаев, этнической культуры приводит, в конце концов, к потере субэтносом чувства прежней этниче­ской принадлежности. Этот процесс обычно завершается со сменой нескольких поколений. Однако, диаспора не исчезнет до тех пор, пока дисперсно живущие ее члены воспринимают самих себя в антитезе «мы – они», причем под последними понимаются все остальные, включая этнос-ядро, от которого когда-то откололись их предки.3

Коре сарам, никогда не пытались скрыть свою этническую принадлежность и на вопрос о национальности давали ответ: кореец. Национальность – кореец, всегда записывалось в па­спорта и другие официальные документы. Коре сарам не от­казывались от своей принадлежности к корейской националь­ности даже в период сталинских репрессий и депортации. Но не только они себя так называли, но и все окружающие этносу также именовали их. Современные коре сарам проживают в основной массе в крупных городах, где повседневная жизнь стандартизируется, оставляя все меньшее пространство для этнической специфики. Среди урбанизированных корейцев неуклонно растет доля людей, родившихся в национально­смешанных семьях, у которых формируется либо двойствен­ное этническое самосознание. У таких людей возможна слабая, размытая, то есть маргинальная этническая идентичность.

Наиболее адекватно отражается в этническом сознании такой объективный признак этноса, как язык, однако и он представляет собой динамическую структуру, претерпеваю­щую с течением времени и в силу иных обстоятельств суще­ственные изменения. Предки переселенцев на русский Даль­ний Восток и, следовательно, проживающих ныне корейцев Центральной Азии происходили в основной своей массе из провинции Северный Хамген. Продолжительная изоляция от развивавшихся литературных языков, поглощение элементов диалектов малочисленных выходцев их южных провинций, затем консервация и, наконец, влияние русского языка при­вели к образованию лингвистического феномена, получивше­го название коре мар.4

Проживание в различных типах иноэтнического окруже­ния, закономерности языковых контактов привели к попол­нению ограниченного лексического фонда коре мар заимство­ваниями из русского и других языков. Коре мар практически не знает письменной формы, не используется в средствах массовой информации, не преподается в школах – он вымира­ет. Молодое поколение корейцев Центральной Азии не знает коре мар и социолингвистические исследования однозначно говорят о том, что коре мар на грани вымирания. Таким об­разом, будет утерян один из главных признаков этническо­го сознания и самоидентификации. Скорое полное забвение родного языка корейцами в Центральной Азии вполне пред­сказуемо, и здесь налицо так называемая частичная асси­миляция. Не так однозначно обстоит с утерей этнического самосознания и с полной ассимиляцией. Если не язык, не общность территории, не представление об исторической ро­дине, не традиционная культура, то в чем же стержневой признак диаспорного самосознания? Для еврейской диаспо­ры, равно как и для всех евреев, иудейство составляет ее этническую суть и самый главный признак еврейства, но для корейцев в Центральной Азии религиозное верование не яв­лялось и не является таковым.

Воинствующий атеизм советского периода положил конец традиционным верованиям, религиям и ритуальным практи­кам корейцев, таким как шаманизм, буддизм, конфуциан­ство и даосизм. Подданство российской империи кроме всего прочего предполагало принятие русского православия, един­ственной официально поддерживаемой властями конфессии.

Корейцы сохранили до настоящих дней лишь ритуальную оболочку в конфуцианской обрядности похорон и помино­вения усопших. Старшее поколение передавало молодому в основном механический опыт проведения церемоний, не углубляясь в их религиозно-семантическое содержание.

Вплоть до конца прошлого века некоторые корейцы в Рос­сии, Казахстане и Узбекистане прежде чем принять важное решение о перемене места жительства, длительной и дальней поездки, поступления в институт, женитьбы и замужества об­ращались к посвященным, так называемым паксу, которые по старым книгам, содержащим секреты геомантии, либо на бобах за определенное вознаграждение пророчествовали и да­вали советы. Многие женщины-кореянки сами раскладыва­ют на картах хатхо пасьянсы на исполнение желаний.

Массированное миссионерство южнокорейских церквей привлекло часть корейской диаспоры в лоно христианства в основном протестантского направления людей, однако чис­ленность таковых трудно поддается учету, ибо какой-либо официальной статистики не ведется, а пасторы не дают та­ких сведений. Попытку обосноваться в постсоветских странах осуществила в конце 1990-х годов муннисткая церковь, но она успеха не имела. В последние годы в Алматы и Бишкеке появились небольшие по численности буддийские общины. В целом же религия не имеет заметного влияния на жизнь корейцев в России, Казахстане и Узбекистане.

Значение и роль признаков в этническом самосознании диаспоры меняются в зависимости от особенностей историко­политической ситуации, от уровня консолидации, специфи­ки этнического окружения. Утверждение, что у корейской диаспоры центр тяжести в системе этнических признаков сместился в обряды, обычаи и традиции, пока в большей сте­пени априорно, нежели научно обосновано, хотя такая апри­орность может не исключать его истинность. На самом деле, корейцы в полной мере ощущают иными, отличными от дру­гих именно в дни древних народных праздников.

В жизни всех людей есть праздники, с которыми связана народная обрядность, прежде всего это касается рождения, совершеннолетия, круглых дат-юбилеев. Затем этническая специфика наглядно проявляется в свадебной обрядности, которая включает в себя пред- и послесвадебные церемонии. И, наконец, наиболее устойчиво сохраняются традиции в по­хоронных и поминальных ритуалах. Корейцы в ЦА сохрани­ли до настоящих дней основные аспекты народных традиций в праздниках и обрядах жизненного цикла. Коре сарам не забыли свои календарные народные праздники. Прежде все­го, это дни весеннего (хансик) и осеннего (чхусок) равноден­ствия, когда все корейцы посещают могилы своих предков и родных. Старшее поколение внимательно следит за соот­ветствием используемого солнечного календаря с лунным и заранее предупреждает членов семьи о наступающих днях поминовения. Ибо необходимо заблаговременно приготовить ритуальную пищу, инвентарь и материалы, чтобы привести в порядок могилу. На кладбище совершаются традицион­ные троекратные глубокие поклоны погребенным, воздается духам-хранителям, делится трапеза.5

Бум этнического самосознания, наступивший на закате 20 века, получил научное название «этнического возрождения» или «этнического парадокса современности».6 Первый взрыв инте­реса к своим этническим корням, культуре и языку произошел в горбачевский период «перестройки, гласности, демократиза­ции». Распад СССР и советской государственно-политической системы повлекли за собой массовый «шок» и потерю устой­чивой социальной идентичности. Именно в подобный период слома социальной системы, этнос (диаспора) и семья взяли на себя функции стабилизации, консолидации и поддержки.

В советский период подавлялись всякие попытки самоор­ганизации этнических общин, в особенности диаспор, под­вергшихся депортации. Корейцы, имевшие многовековой опыт сельской общины, перенесли ее структуру и функции на русский Дальний Восток. В Казахстане и Узбекистане были образованы самостоятельные переселенческие колхозы, в которых также сохранялись некоторые черты былой общи­ны, к примеру, единоначалие и уважение к лидеру, наличие совета старейшин с консультативными функциями, всеобщее участие в официальных праздниках, а также в обрядах жиз­ненного цикла: дни рождения, свадьбы, 60-летние юбилеи, похороны и поминки. Для общинной организации присуща групповая трудовая деятельность и коллективное использо­вание земельных участков, зданий и помещений, оборудова­ния и рабочего инвентаря.

За последние два десятилетия в постсоветских странах были учреждены десятки корейских ассоциаций, обществ и культур­ных центров, основная цель которых заключалась в возрожде­нии корейского языка, народных традиций и обрядов, изучение истории Кореи и корейской диаспоры, развитие национальной культуры, искусства, литературы, укрепление культурных и экономических связей с Южной Кореей.7 Несомненно, что мо­лодое поколение корейцев выросло в иных условиях, нежели чем их родители, а именно организованной культивации в диа- спорной среде этнических признаков самосознания.

Теперь уже путем научных экспериментов доказано, что процесс становления этнической идентичности индивидуума проходит в несколько этапов. Первые «проблески» диффуз­ной идентификации с этнической (расовой) группой обна­руживается у детей 3-4 лет, а «реализованной» этнической идентичности ребенок достигает в младшем подростковом возрасте, когда рефлексия себя имеет для человека перво­степенное значение. Корейская семья выступает в качестве главнейшего хранителя традиционных ценностей, передавае­мых из поколения в поколение. Правила поведения, как и социальный опыт вообще, кореец постигает в семье. C самого раннего детства, участвуя в важнейших ритуалах, или просто наблюдая за их проведением, он приобщается к сакральным аспектам этнической культуры. Корейская семейная обряд­ность базируется на конфуцианских церемониальных прин­ципах, ибо по Конфуцию именно ритуал – фундамент всей человеческой деятельности. Что же является наиболее важ­ным моментом во внутрисемейном пробуждении этнической идентичности корейских подростков? В социализации ко­рейских детей всегда обращалось самое важное внимание на важность почитания старших по возрасту. Согласно конфу­цианскому этикету, младший по возрасту, независимо от со­циального статуса, должен проявлять уважение к старшим, а дети обязаны почитать своих родителей. Акцент на ценность образования – вторая отличительная черта социализации, и родители, в свою очередь, должны сделать все, чтобы создать детям возможность получения хорошего образования. Этим объясняется факт того, что доля имеющих вузовское образо­вание у корейцев в странах Центральной Азии превышает в два раза средний общенациональный показатель.8

Этническая идентичность более четко осознается, а знания о различиях между группами приобретаются раньше, если ре­бенок живет в полиэтнической среде. Межэтническое общение корейских детей в современных центрально-азиатских стра­нах дало им больше возможностей для приобретения знаний об особенностях своей диаспоры и других этнических групп.

В переломные периоды истории, краха привычных социа­льно-политических реалий (например, развал Советского Со­юза в одночасье девальвировал значение такой идентичности как «homo soveticus», на формирование которого ушло 70 лет), в условиях возникшего идеологического вакуума и от­сутствия общегосударственной идеи, резко возрастает роль традиционных этнокультурных, национальных и религиоз­ных идентичностей. Как показал опыт распада СССР, других держав и полиэтнических (в особенности поликонфессиональ- ных) стран, люди расходятся именно по национальным и ре­лигиозным «квартирам», даже если они не особенно глубоко верующие или вовсе неверующие.9

В нашем исследовании вслед за рядом российских ученых мы широко пользуемся, описывая этническую идентичность, введенным в обиход термином «этноконфессиональная самои­дентификация», полагая, что он удачно отражает сложившую­ся реальность, описываемую данным понятием. Религиозный и этнонациональный компоненты самосознания не только тес­но переплетены, но и усиливают действие одного через другое: этнонационального через религиозное, и наоборот.10

Параметры выборки респондентов, цель и задачи анкетирования

Фокусной группой для анкетирования была избрана корей­ская молодежь, обучающаяся в основной мессе на корей­ских отделениях университетов. Письменное анкетирование проводилось в мае-июне 2008 г. в университетах Алматы, Талдыкоргана, Ташкента, Бишкека и Душанбе. Характери­стики массива опрошенных: 300 человек в возрасте от 16 до 26 лет, из которых 100 человек проживали в Казахстане, 150 – в Узбекистане и по 50 человек соответственно в Кыр­гызстане и Таджикистане. Поскольку корейскому языку в университетах обучается в основном девушки, то сложилась существенная диспропорция респондентов по половому при­знаку, и доля парней варьирует от минимальных 15% в университетах Казахстана до максимальных 38% – в Узбе­кистане. Выборка респондентов была произвольной, и опрос проводился в режиме самозаполнения, ибо вопросы рели­гиозной веры являются интимными, если не сказать кон­фиденциальными, и обсуждение их с интервьюером, могли повлиять на степень искренности ответов. Предварительный подсчет данных анкет не выявил существенных различий во многих ответах студентов из разных стран Центральной Азии, поэтому дифференцированный подход по месту про­живания будет применяться лишь в тех случаях, когда рас­хождения будут составлять более 10 процентов. Анкета со­стояла из 24 вопросов закрытого типа условно разбитых на несколько блоков.

Стержневым понятием, вокруг которого формулировались вопросы в анкетировании, стала “религиозность молодежи”. Вопросы были направлены на выявление степени вовлеченно­сти корейской студенческой молодежи в религиозную жизнь стран Центральной Азии. Понятие “религиозность”, в свою очередь, связано с другими понятиями, такими как “внере- лигиозность» и “секулярность”, которые образуют благодаря взаимосвязи их содержания органическое целое.

В целом во всей выборке к верующим отнесло себя боль­шинство опрошенных – 63,3%. О безрелигиозности заявило 36,7% респондентов, при чем доля неверующих и атеистов среди корейского студенчества в Казахстане оказалась самой высокой и составила около половины всех опрошенных. Сле­дующие два вопроса имели двоякую цель, с одной стороны верифицировать ответы на первый вопрос, а с другой полу­чить картину внутрисемейного конфессионального окруже­ния. Кажущаяся парадоксальность меньшей доли верующих среди родителей респондентов – 56,2%, объясняется мной тем, что они социализировались, получили образование и прожили жизнь в атмосфере советского атеизма. Доля верую­щих среди родных братьев и сестер оказалась даже несколь­ко выше, чем у самих опрошенных – 71, 5%.

Выявилась также конкретная конфессиональная принад­лежность. Абсолютное большинство всех верующих респон­дентов (75,3%) считают себя адептами протестантской церк­ви, 7,2% – приверженцами католицизма, по одному проценту признали своей религией конфуцианство и буддизм. Осталь­ные респонденты отметили «другая», не уточнив, какая имен­но религия. Среди верующих корейских студентов не ока­залось ни одного принявшего православие или ислам, хотя обе конфессии доминируют в странах Центральной Азии, как по численности верующих, так и по своему официальному статусу, материально-финансовой и образовательной инфра­структуре. То есть здесь идет речь о других детерминантах такой «нелогичной» избирательности корейской студенче­ской молодежи в отношении религий. Забегая вперед, отмечу лишь факт, что и протестантизм и католичество, хотя имеют более чем вековую историю в Центральной Азии, но именно в последние десятилетия получили бурное развитие благо­даря миссионерской активности, в том числе и корейских протестантских пасторов и католических министров. Агрес­сивный, но в тоже время привлекательный прозелитизм мис­сионерских церквей не оставил без внимания определенную часть корейской молодежи (см. табл.1).

Таблица 1.

Конфессиональная самоидентификация корейской студенческой молодежи в странах Центральной Азии по состоянию на май 2008 г.

( в % от общего числа верующих)

Конфессии

май 2008

Протестантизм

75,3

Католицизм

7,2

Православие

0

Ислам

0

Конфуцианство

1,2

Буддизм

1,2

Другая

15,3

 

На вопрос «Какая религия подходит более всего для ко­рейцев в вашей стране?» ответы распределились следующим образом: протестантизм – 47, 2%; православие – 25,6%; ка­толичество – 7,8%; буддизм – 2%; конфуцианство – 0,7%; ислам – 0% и другие религии (без указания какие) – 16,4%. По предварительным оценкам, построенным на материалах прессы, интервью и личных бесед, готовность корейской диа­споры к внешней миграции из центрально-азиатских стран в Россию, за исключением Казахстана, остается довольно вы­сокой. В этой связи становится понятным, что православие ассоциируется с возможным переездом в Россию на постоян­ное местожительства.

Религиозность корейской студенческой молодежи

Следующий блок вопросов связан с выяснением путей актуа­лизации религиозности корейской молодежи. Американские социологи Ч. Глок и Р. Старк еще в середине 60-годов прошло­го века выделили 5 основных измерений религиозности: экс­периментальное (чувство), ритуальное (практика), идеологиче­ское (вера), интеллектуальное (знание) и этическое (мораль), чем вызвали настоящую бурю дискуссий и отзывов от «вос­хитительно» до «это просто бред.”11 После двух десятилетий продолжавшихся исследований на сегодняшний день вынесен вердикт ученых, что религиозность следует рассматривать как многомерный феномен.12 Поэтому это не вопрос принципа, ис­пользовать ли трех, пяти или 10-мерную шкалу оценки или сколько будет поставлено вопросов в анкете по выявлению па­раметров религиозности. Все зависит от сформулированных задач в каждом конкретном эмпирическом исследовании.

На вопрос «Посещали ли Вы хоть раз богослужение в мис­сионерской церкви?» поступило 81,5% положительных от­ветов от всех опрошенных. Далее на вопрос «Как часто Вы посещаете церковь?» ответы верующих респондентов распре­делились следующим образом: каждую неделю – 54, 3%; раз в две недели – 34,7% и раз в месяц – 11%, таким образом, учитывая то, что богослужения в миссионерских церквях проходит раз в неделю, можно отметить, что посещаемость корейской верующей молодежи довольно высока. Показате­ли посещаемости у казахстанских корейцев оказались ниже средних более чем на 10 процентов.

Для понимания роли религии в мировоззрении молодежи важны, конечно, не только словесные суждения. Ведь даже регулярное посещение церкви может вовсе не означать на­божность и действительную религиозность. Корейские мис­сионерские церкви привлекают не только богослужением, но другими видами деятельности: от образовательной – обу­чение корейскому языку, до развлекательной – поездки на природу или в Корею. Убедиться в реальном отношении к вере, оценить степень восприятия христианских норм, пра­вил и морали помогают ответы на ряд вопросов, раскрыва­ющих действительное место религии в повседневной жизни опрошенных. С этой целью был задан вопрос «Читали ли вы Библию, Новый или Старый Завет?». Утвердительный ответ дали 80% всех опрошенных, что вполне можно было ожи­дать. Однако полученные ответы на следующий вопрос «Зна­ете ли вы основные христианские заповеди и соблюдаете ли вы их в повседневной жизни?» вызывают сомнения по пово­ду качества чтения и усвоения религиозных знаний, причем из области элементарных. Ответы распределились так: «Нет, не знаю и не соблюдаю» – 49, 7%; «Знаю, но не всегда со­блюдаю» – 32, 2%; «Знаю и соблюдаю» – 18,1%.

Истинная вера предполагает готовность человека на муки, страдания и самопожертвование за религиозные идеалы, по­этому был задан вопрос: «Считаете      ли Вы, что готовы «по­

страдать за веру»? Понятно, что проверить истинность экс­периментальным путем, не представлялось возможным, но ответы были получены и, оказалось, что потенциальные му­ченики веры составили меньшинство – около одной трети всех опрошенных.

Отношение к южнокорейским миссионерским церквям

Особый блок вопросов касался отношения респондентов и их субъективной оценки деятельности корейских христианских миссионерских церквей. Тема активного зарубежного прозе­литизма, в том числе и южнокорейского, стала привлекать в последнее время пристальное внимание со стороны СМИ, ученых разных отраслей науки, автохтонного (официального) духовенства, а также силовых структур и органов государ­ственной (национальной безопасности). Во всех центрально­азиатских странах уже прошли шпионские скандалы вокруг миссионе ров-пасторов, последовали высылки (депортации), отказы от регистрации, запреты деятельности и прочие ка­рательные меры.

Пионеры корейских христианских миссий стали прибы­вать уже в период «перестройки», когда еще не было дипло­матических отношений между Советским Союзом и Южной Кореей, поэтому они имели паспорта американских граждан. С установлением официальных межгосударственных свя­зей со странами Центральной Азии поток южнокорейских миссионеров-пасторов быстро увеличивался. Этому способ­ствовали факторы, носившие политическую, экономическую, идеологическую и этническую природу. До тех пор пока про­зелитизм южнокорейских миссионеров был обращен в корей­скую диаспорную среду, как наиболее благодатную в перво­начальный период, это не вызывало особого противодействия официальных властей центрально-азиатских стран, которые проводили политику государственной поддержки умеренно­му исламу. Однако, когда количество южнокорейских церк­вей резко возросло, численность паствы увеличилась в сотни раз и влияние привнесенных христианских конфессий ста­ло весьма ощутимым среди местного населения, номиналь­но причисленных (по этническому признаку) к исламу или православию, отношение к ним изменилось.

Официальные власти признают, что миссионеры провели большую работу по сплочению корейской диаспоры. Поче­му же церкви, образованные пасторами из Южной Кореи, стали привлекать центрально-азиатских корейцев? В каче­стве ответов можно услышать следующее: они организовали бесплатное обучение корейскому языку, клубы и секции по интересам, проводили благотворительные акции, оказывали материальную и финансовую поддержку, стимулировали по­сещаемость перспективой поездки на историческую родину, создали возможность получения теологического образования и продвижения в карьере церковного служителя. Таким об­разом, не только (или не столько) религиозное содержание, а так называемый «соцциальный пакет» предоставляемый членам общины привлекал многих людей в южнокорейскую миссионерскую церковь.13

Корейские миссионерские церкви сосредоточены в основ­ном в крупных городах, столицах центрально-азиатских стран, в которых самая высокая доля корейского населения. К примеру, в Алматы, где проживает свыше 20 тысяч корей­цев, то есть каждый пятый из общей численности, действу­ют около 30 южнокорейских христианских церквей. Много это или мало? Лишь 6,6% всех опрошенных посчитало, что миссионерских церквей излишне много», по мнению преоб­ладающего большинства – 72,5% их было «достаточно», а около 21 процента, то есть каждый пятый респондент отве­тил – «недостаточно».

На вопрос «Как вы оцениваете роль миссионерских церк­вей в сохранении этнического самосознания корейской диа­споры в вашей стране?» были предложены две пары ответов: важная – незначительная и положительная – отрицательная. Около трех четвертей опрошенных оценили эту роль как важ­ную и положительную, и только одна четверть респондентов возразила этому.

В целом, следует подчеркнуть, что в сложных условиях постперестроечного периода, протестантские миссии оказа­лись востребованными среди корейской диаспоры и предста­вителей других, в том числе коренных народов центрально­азиатских стран. Южнокорейские миссионерские церкви, используя разнообразные формы и методы идеологической индокринации, сумели пройти первоначальную стадию приспособления и адаптации. Однако набор политических, социально-экономических, демографических и культурных факторов не позволяет протестантизму достичь структурной интеграции в конфессиональную жизнь постсоветских стран Центральной Азии.

Южнокорейские пасторы, проповедующие общехристи­анское учение и фундаментальные принципы протестантиз­ма среди полиэтнической общины, пытаются нивелировать самобытные особенности народов, в том числе и корейской диаспоры. Вмешательство миссионеров в этнокультурную жизнь, пасторские запреты среди членов протестантской об­щины выполнения традиционных ритуалов, в особенности похоронно-поминальной обрядности, вызывают протест ко­рейцев старшего поколения, не желающих терять свои обря­ды и обычаи. В небольшом блоке вопросов была предприня­та попытка выяснить экспериментальным путем отношение нынешней корейской молодежи к конфуцианской обрядно­сти, а также влияние новой христианской религиозности на коррекцию этнокультурного поведения. На вопрос «Справ­ляет ли ваша семья ежегодные поминальные обряды в хан- сик и чхусок?» утвердительно ответили 84,6% респондентов и в незначительном меньшинстве (15,4%) корейских семей отказались от проведения самых основных конфуцианских (народных) обрядов календарного цикла. В тоже время на во­прос «Будете ли Вы и ваши дети соблюдать эту обрядность?» утвердительный ответ дали лишь 32,1% опрошенных, отри­цательный – 22,4% и почти половина – 45,% респондентов затруднились дать ответ. Полученные данные говорят о том, что абсолютное большинство корейской молодежи (86,3%) не понимают полностью смысл проводимых поминальных ри­туалов у могил предков и родных, а приготовить все необ­ходимое и провести сами весь поминальный обряд способны лишь 21,9% процентов всех опрошенных. То есть тенденция потери этнокультурных традиций среди молодого поколения корейской диаспоры просматривается со всей очевидностью. А как же обстоит с этнической идентичностью?

Для всех респондентов в нашем пилотном анкетировании характерна моноэтническая идентичность, совпадающая с официальной этнической принадлежностью. Последний блок вопросов был составлен в виде таблицы, потому целесообраз­но полученные ответы (в относительных показателях, т.е. в %) представить в том же виде (см. табл. 2).

Таблица 2.

Некоторые показатели этнической самоидентификации корейской студенческой молодежи в странах Центральной Азии по состоянию на май 2008 г. (в % )

 

Нет

Скорее нет, чем да

И да, и нет

Скорее да, чем нет

Да

Я горжусь тем, что я по национальности кореец

0,7

2,2

4,5

15,7

76,9

Я стараюсь больше узнать об истории Кореи, традициях и обычаях

6,1

10,6

21,4

24

38

Я активно участвую в общественных организациях корейцев

15,7

21,4

20,7

23,6

18,6

Я хорошо знаю о своих корейских корнях

20,1

24,3

22,8

15

17,8

Я глубоко ощущаю чувство принадлежности к корейской нации

9,3

11,4

12,1

23,6

43,6

 

Из ответов следует, что преобладающее большинство моло­дых корейцев не стесняются, не скрывают, а напротив, гор­дятся своей этнической принадлежностью, и глубоко ощуща­ют чувство этнической самоидентификации.

Подводя итоги:

Следует отметить следующее. Корейская студенческая моло­дежь, относящаяся уже к 4-5 поколению диаспоры (последова­тельно в России, СССР и постсоветский период), проживающая в абсолютном большинстве в полиэтнической среде центрально­азиатских городов, являясь нередко детьми в межнациональ­ных семьях, стабильно сохраняют свою этническую самоиден­тификацию и осознают себя членами корейской диаспоры.

Религиозное мировоззрение многих респондентов пока еще размыто и находится в эмбриональной стадии. Традицион­ная обрядность уходящая корнями в религиозно-этическое конфуцианство, утеряло сакральную семантику, и сохранят­ся, благодаря старшему поколению как внешняя ритуальная оболочка. Официальные религии стран Центральной Азии: ислам и православие не привлекли молодых корейцев в чис­ло новообращенных. Энергичный и разнообразный по форме прозелитизм южнокорейских христианских миссий (в основ­ном протестантского направления) пустил первые всходы в студенческой молодежной среде корейской диаспоры. Гово­рить о типологии религиозного сознания корейской молоде­жи преждевременно.

Вместе с тем, было бы некорректно умалять роль кон­фессионального начала в жизни современных молодых ко­рейцев. К отличительной особенности индивидуальной ре­лигиозности корейцев следует отнести ее «сползание» из идейно-мировоззренческой сферы в обиходное поведение. Ре­лигия, не занимала в этническом сознании предшествующих поколений корейской диаспоры каких-либо важных и проч­ных позиций, и не сумела пока закрепиться в этносознании нового поколения.

* В подготовке статьи содействие оказали многие люди. Осо­бую благодарность выражаю коллегам из университетов Ташкента (Юлии Тен, Наталье Ким, Михаилу Тен), Бишкека (Ким Бенг Хо, Елене Авдеевой, Наталье Цой), Душанбе (Ларисе Хен и Виктору Ким – лидеру корейской диаспоры Таджикистана), Алматы (Цой Ми Ок, Жанне Ибраевой, Айнур Малгаждаровой) и Талдыкоргана (Наталье Ем, Эмме Ли), организовавшим проведение анкетирова­ние, и студентам-респондентам, принявших в них участие. Моя ис­кренняя признательность адресуется преподавателям и студентам кафедры корееведения КазМи, а также Зарине Акишевой за техни­ческую обработку анкет.

1               До развала Советского Союза широко использовался термин «советские корейцы», который подразумевал всю совокупность ко­рейцев в стране. Сами корейцы называли себя либо чосон сарам («люди страны Чосон»), либо коре сарам. В настоящее время этно­ним и самоназвание «коре сарам» стало применяться повсеместно. В Южной Корее используется в отношении корейцев постсоветско­го пространства неологизм – кореин.

2               Чебоксаров Н.Н. Проблемы типологии этнических общностей в тру­дах советских ученых// Советская этнография.- 1967, №4, стр. 99.

3               Семенов Ю.И. Этнос, нация, диаспора. // Этнографическое обо­зрение, 2000, No2; Текст одноименной лекции на сайте электрон­ного журнала «Скепсис». https://scepsis.ru/library/id_75.html. Site accessed August 20, 2008.

4               Herald Haarmann. (1981). Aspekte der koreanisch-russischen Zweisprachigkeit, Studien zur Gruppenmehr-sprachigkeit der Koreaner in der Sovjetunion, Hamburg, 1981; Kho, Songmoo. (1987). Koreans in Soviet Central Asia (Studia Orientalia, Vol. 61). Helsinki; Ross King (1987). An Introduction to Soviet Korean. Language Research, vol. 23, no. 2, pp. 233-277. Seoul: Language Research Institute. Пак Н.С. Тенденции развития коре мар. // Известия НАН РК. Серия общественных наук.- 1995, No6, с. 21-29.

5               Джарылгасинова Р. Основные тенденции этнических процессов у корейцев Средней Азии и Казахстана.- Этнические процессы у нацио­нальных групп Средней Азии и Казахстана. М. – 1980, с.43-73; Ли Г.Н. Обычаи и обряды корейцев СНГ. Москва, Ташкент. – 2001, 227 с.

6               Smith Anthony D. The Ethnic Revival. London and New York: Cambridge University Press, 1981, 240 p.

7               Ким Г.Н., Хан В.С. Актуальные проблемы и перспективы ко­рейской диаспоры Центральной Азии// Диаспоры (Москва).- 2001, No2-3, с. 181-194; Ким Г.Н., Хан В.С. Десять лет спустя. (Размыш­ления о пройденном пути в корейском движении). – Ассоциация корейцев Казахстана. Алматы: АКК, 2000, с. 185-210.

8               Ким Г.Н., Сим Енг Соб. История просвещения корейцев России и Казахстана. Вторая половина XIX в. – 2000, 368 с.

9               Мчедлов М. П., отв. ред. Вера. Этнос. Нация. Религиозный ком­понент этнического сознания. М., Издательство: Культурная рево­люция, 2007, 368 с.; Синелина Ю.Ю. О критериях определения религиозности населения // Социс. — 2001, No7. С. 89-96; Казьмина О.Е. Роль религиозного фактора в этническом самосознании насе­ления России // Исторический вестник. – 2001, No2-3 (спецвыпуск). – С. 66-75.

10             Рагузин В.Н. Этнонациональное и религиозное сознание граж­дан России: проблемы и взаимосвязи.- Этноконфессиональный диа­лог: состояние, противоречия, перспективы развития. — Оренбург, 2002, с. 10.

11             Charles Y. Glock and Rodney Stark, 1965. Religion and Society in Tension. Chicago: Rand McNally. pp.306

12             Marie Cornwall, Stan L. Albrecht, Perry H. Cunningham, and Brian L. Pitcher. (1986) The Dimensions of Religiosity: A conceptual Model with empirical Test// Review of Religious Research, Vol. 27, Na3, p. 226.

12 Абубакиров А. Миссия выполнима? // Мегаполис, No1 (265), январь 9, 2006.

Источник: https://www.academia.edu/6653376/_-_

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »