Хан ДИН. СТРАХ. Рассказ

025dc7d9-cf69-4ce2-9e8d-aff0d1f30e70

Хан Дин

1

Где это случилось? У берегов холодного Байкала? Или студеного Тихого океана? Или ему чудится это:
тонкий волосок горизонта как нервно дрожащая струна. Но звука нет. Гробовая тишина. Там небо сливается вда­ли то ли с покинутой землей предков, то ли с водой океана, чудятся раскидистые сосны, которые качаются,слушая голос ветра…

Но нет, это иллюзия. Вокруг – немая земля, безжиз­ненная и пустая; в ней что-то должно произойти. Он чувствовал это и всматривался, всматривался туда…

Что-то крошечное движется по желтой выжженной земле. Издали похоже на мышь. Будто вылезает из нор­ки… Нет, пожалуй, это не мышь. Словно спичечный коробок ползет, ползет, медленно обретая жуткую реаль­ность, и он все еще не хочет верить видению…

Вот выполз один коробок. Затем другой. Они выка­тываются бесконечно, словно их кто-то выталкивает из подземелья. Ровные серые коробки – такая пугающая безликость и однообразие. Это вагоны, обыкновенные то­варные теплушки, над которыми не курится дымок. Нет дымка и от паровоза. Его вообще не видно, и становится вовсе не реальным… Двери вагонов распахнуты, но изда­ли не разглядеть, что внутри. Все ближе и ближе состав, и теперь видно, что внутри люди, по торцам и бокам теп­лушек пристроены нары. Один вагон словно замирает перед ним, и каким-то внутренним зрением о н видит детей, стариков, женщин. Много женщин. Они сидят, от­вернувшись от него, лицом на восток, словно статуи в буддийском храме. Их глаза сухие, а рты плотно сжаты. Никто не плачет, даже не шевелится. Тишина. Не слышно и стука вагонных колес…

И тут он увидел, что посередине вагона, на грязном обшарпанном полу сидит белобородый старик с высо­ким лбом мудреца, а на руках у него – мертвый ребенок. Старик прямо и напряженно смотрит на дитя сухими воспаленными глазами. Он вопрошает… О чем? Что он взыскует?..

В один из осенних дней 1937 года все советские корейцы, от новорожденных несмышленышей до почтен­ных старцев, стали не по своей воле пассажирами теп­лушек, увозивших их от родной земли. Сколько нужно было вагонов для корейцев? Сто, тысячу, десять тысяч?.. Велика была держава, и щедро могла она наделить крепко сколоченными вагонами целые народы, чтобы «обезопасить границы…». Ехали с одной стороны обри­тые сыны Кавказа и потомки сионских пророков, а навстречу им двигались дети «утренней свежести», так и не ведая – за что и почему их изъяли от род­ных очагов, от могил пращуров. Дети рождались и уми­рали прямо в вагонах, не зная и не ведая своей корот­кой жизни. Умирали и старики, молча и беззвучно… Даже могил этих кротких пассажиров не осталось вдоль транссибирской дороги, никто не оставил следа своего… Вагоны все катились и катились в безмолвии, и ему стало тошно от этой нескончаемой ленты, комок в гор­ле не давал дышать. Ему хотелось крикнуть, но не смог. Страх сжимал голосовые связки…

Залаяла где-то собака, и он проснулся. Преподава­тель Ли лежал в том же положении, как и заснул,- на левом боку, подогнув колени к подбородку. Со­бака захлебывалась от частого и беспрерывного лая. У него заколотилось сердце, тело одеревенело и съе­жилось. Икры прилипли к ляжкам, и правая рука тоже стала деревянной от холода: огонь в печи-буржуйке давно погас. Да и сама печка была неказистая, с тонкой стенкой, такую топить – дров не напасешься.

«Наверное, уже близко к утру. Сколько времени? Четыре? Пять?» – гадал преподаватель Ли, в ознобе дрожа всем телом.

Это было самое тревожное время суток. Все знали, что именно в эти часы, когда люди спали крепким сном, обходили дома здоровенные сытые мужчины в ладной военной форме, с оружием и властными голосами. «Месяц назад они забрали преподавателя Кима»,- спецпереселенцы шепотом передавали весть друг другу.

Собака продолжала лаять, истошно и отчаянно. Так не лают на зверей, даже на гиен или шакалов. Так лают на людей в предчувствии гибели все собаки, когда их везут на живодерню. Когда умолкла собака – разом,- он понял, что это были они. У них были при­клады – тяжелые, какие сразу могут раскроить череп.

Преподаватель Ли повернулся на спину и осторожно распрямил затекшую руку, стараясь не разбудить же­ну, которая спала рядом. Послышались гулкие шаги, быстро-быстро мимо окна прошли люди. Тени скользну­ли по стеклам, удаляясь от его дома. Все смолкло.

Только теперь он почувствовал, что на его дрожащем от холода плече лежит горячая рука жены.

– Зябко. Надо разжечь огонь,- пробормотал он, намереваясь встать.

Но жена не убирала ладонь. Она не хотела, чтобы он покинул ее в эту минуту. Ей было страшнее, чем ему.

Преподаватель Ли вздохнул и обнял жену. Стало немного легче. Страх постепенно покидал его. Медленно наступал рассвет.

2

В тот ненастный день преподаватель Ли освободил­ся рано. У него было всего две лекции. И сейчас он стоял спиной к печке и грелся. В преподавательской тепло и уютно, а на улице морозно. Ветер гонит сухую поземку, от которой нет пощады. Если бы не обед, он бы оставался тут до вечера. Дома ждала жена, но ему не хотелось отрываться от печки, приятно согревавшей спину

В преподавательскую вошла сморщенная, как пече­ное яблоко, пожилая кореянка – секретарша – и шепо­том сказала Ли, что его приглашает ректор. У Ли екнуло сердце: еще ни разу ректор не вызывал его персо­нально.

«Неужели я допустил какую-то оплошность?» – подумал он, перебирая свои поступки последних меся­цев. Но сколько ни размышлял, вспомнить толком ни­чего не смог: говорил он только то, что написано в учеб­никах, не рассуждал о политике ни с кем и никогда. Ректор был новым человеком в Корейском педагоги­ческом институте, назначен совсем недавно. Никто не знал – откуда он и что за человек. Ясно одно:- если его назначили в это тревожное время, значит, он пользуется доверием руководящих инстанций. Корейский пед­институт был переведен сюда, в Кзыл-Орду, из Влади­востока вместе со всем коллективом и уже обжился понемногу, наладил свое малое тихое дело. И вот назна­чен новый ректор, не кореец, лет за сорок, у него маленькие аккуратно подстриженные усики и черные жесткие волосы на голове и в ноздрях.

Институт располагался в «Красной крепости» – казарме с низкими овальными сводами из тяжелого плитного известняка, построенной еще царской армией. Кабинет ректора находился в конце коридора на втором этаже. Двери дубовые, массивные. Преподаватель Ли раньше никогда не видел таких крепких дверей с ко­ваными петлями и широкими, намертво склепанными на­кладками. Верно, раньше здесь находился какой-нибудь высокий армейский чин, подумал боязливо он, робко постучав костяшками пальцев в глухое дерево.

Никто не ответил. Он помялся и неуверенно повто­рил стук чуть сильнее. В кабинете еле слышно ответили, и тогда он с усилием отворил дверь, заскрипевшую несмазанными петлями.

Кабинет был громадным, с овальными окнами и полу­круглой голландской печкой в углу. Ректор сидел в даль­нем конце зала и писал. Было слышно, как скрипит перо да ветер швыряет в стекло горсти сухого песка. От штор было сумрачно, и в полутьме выделялась теплым ласковым светом только настольная лампа со стеклян­ным узорчатым абажуром и металлическим ободком, на котором отчетливо прочитывался поставленный крас­кой инвентарный номер.

Преподаватель Ли мялся, у порога, разглядывая кабинет, пока ректор молча не указал ему подбородком на стул – единственный возле стола. Он сел, подобрав под стул ноги. Его не покидала мысль о какой-то ошиб­ке, допущенной им.

Наконец ректор отложил бумагу и принялся толс­тыми пальцами с корявыми ногтями перебирать цветные карандаши в подставке. Найдя красный, грубо отточен­ный, с жирной надписью «Рот фронт», он размашисто подписал бумагу и положил ее в кожаную папку.

– Как поживаете? – обратился он к преподавателю Ли.

-Приветствие это или вежливый вопрос – определить было трудно. Спасибо… Ничего,- Ли опустил голову.

– Ничего? Как ничего? – резко переспросил рек­тор.- У нас но может быть «ничего»…

Преподаватель Ли опешил. Если не “может быть ни­чего, то наверняка что-то случилось.

– Вы хотите сказать, что я в чем-то виноват?

Странно…- ректор пожал плечами. -Вы же пре­красно понимаете, что происходит. Каждый день что-то случается. Люди’ исчезают… Разве это ничего, если увозят преподавателей или студентов? Увозят сами зна­ете куда…

Ли успокоился: значит, речь идет не о нем.

– Как вы думаете, что надо сделать, чтобы предот­вратить эти несчастья?

Преподаватель Ли не знал, как ответить. В словах ректора он почувствовал подвох.

– Я вас уважаю и верю,- продолжал ректор.

-Мне необходим разговор откровенный и начистоту. Вот я познакомился с вашей биографией,

– Ректор постучал ногтем по папке

– У вас отличное социальное проис­хождение, истинно трудовая биография. Внук бедняка,
сын бойца-дальневосточника…

Ли вздохнул. Неспроста ректор изучил его биогра­фию. Явно неспроста.

– Буду откровенным. Ходят слухи, что наш инсти­тут собираются закрыть. Вы слышали что-нибудь об
этом? Нет? Так вот – слухи лишены оснований. Вы до­гадываетесь, почему ректором назначен я, а не кто-нибудь из корейцев? Институт скоро перейдет в статус государственного. Чувствуете разницу? Будем учить по утвержденным программам. На русском языке. И ника­кой самодеятельности.

Снова Ли вздохнул. Ему стало грустно. Жаль было родного института, созданного’ еще там, на Дальнем Востоке. Жаль преподавателей, студентов, самого себя. Ему захотелось плакать, но он справился с собой, про­молчал.

– Лично вам это ничем не грозит, продолжал ректор, постукивая ногтем по папке. Вы кончили русский вуз, хорошо владеете русским языком и языком коренной национальности. Вам можно доверить лекции
в новом институте… Но я обязан освободить препода­вателей, не освоивших русский. Ясно?

Преподаватель Ли не мог вымолвить ни слова. В связи с высказанным у меня просьба… Не­довольные будут. Но я хочу, чтобы было меньше постра­давших. Нужно все предвидеть. И вот я хочу просить вас…- Ректор испытующе посмотрел на Ли.

– Я слушаю,- пробормотал тот.

– Чтобы предупредить беду, нужно пресечь слухи. Нежелательно, чтобы люди сами себя подвергали опас­ности. Все эти пересуды-кривотолки необходимо оста­новить. Людей еще можно спасти, вы понимаете?

– Понял,- сказал Ли и осекся. В мгновение он со страхом понял, что совершил глупость – гадливую и жалкую глупость.

Но было поздно.

– Вот и отлично. Я не ошибся в вас. Ваша зада­ча – честно и оперативно извещать меня о всех
провокациях среди преподавателей, о всех подстрека­телях. Истинно советский человек должен поступать
как патриот… У нас много врагов, и никто не может быть в стороне. Вы меня до конца поняли?

Это была прямая угроза. Преподавателю Ли пока­залось, что он услышал снова стук кованых сапог, как это было ночью. Он вздрогнул. Было невыносимо то, что произошло, и хотелось скорей уйти отсюда.

– Приятно было познакомиться. Не забывайте, я на вас рассчитываю. Для вас я всегда на месте. Естест­венно, разговор должен оставаться между нами… Про­щайте.

– И ректор протянул ему свою корявую руку. Заусенцы больно кольнули ладонь преподавателя Ли,
отчего он окончательно пал духом…”

В коридор он вышел как в тумане. Хотелось туда, на воздух, из духоты институтских стен, давивших его почти до физической боли, до изнеможения. Неза­метно проскользнул он в преподавательскую, судорож­но надел мятое старое пальто, нахлобучил меховую шапку из собачьей шерсти и выбежал на улицу.

К счастью, кругом было пусто и никто не встре­тился ему.

3

Преподаватель Ли брел наугад, не разбирая дороги. Слова ректора звучали в ушах. Страх от сделанного ему предложения смешивался с омерзением собственно­го ничтожества, будто он уже донес на кого-то. Донес, чтобы самому оставаться не тронутым, ходить на обед к жене, спать возле ее теплого тела…

Мимо пронесся, фырча и чихая, грузовик с расхля­банными бортами и полуоткрытым капотом. Пыль от него походила на дымовую завесу. А навстречу, как в колдовской связке, закрутился песчаный смерч – одинокий неприкаянный столб, вращающийся вместе с обрывками бумаги и кусками истлевшего кизяка. Смерч был такой же постоянной достопримечательностью горо­да, как и этот единственный грузовик, несущийся зиг­загами вдоль улиц. Ли вспомнил, что смерч по-ко­рейски называется «чертов ветер» и, по народному поверию, стоит засунуть в вихревой столб руку с ножом, как на ней окажется кровь. Настоящая кровь, невесть откуда взявшаяся из пыли вековой пустыни… Ли был одинок на пустой дороге, и он боялся и смерча, и гру­зовика, и любого прохожего, если бы тот оказался тут. У него сейчас нет даже друга. А друг нужен, чтобы исповедаться. Раньше у Ли был такой друг – препо­даватель Ким. Месяц назад его арестовали, что стало с ним – никто не ведает. А ведь Ким был бедняком, родом из крохотной деревни. Ее так и звали «Десять дворов». Когда Ким решил поехать в Москву учиться, отец собрал в долг все деньги, которые только были в нищей деревне. Денег хватило на билет в один конец. Ким сел в поезд «Владивосток – Москва» босиком, в одной крестьян­ской рубашке и соломенной шляпе, в которой работал с отцом в поле. С собой была только холщовая сумка с парой соломенных сандалий и горстью жареных со­евых бобов. Что он ел всю длинную дорогу – знает только он сам. Не поступить в институт он не мог: нельзя было подвести всю деревню «Десять дворов», которая так надеялась на него. Он должен был посту­пить, и он поступил. И не куда-нибудь, а в Московский университет…

И вот такого человека арестовали. Бедняка, став­шего учителем истории, знавшего наизусть все эпохи династий и правителей, все поучения и наставления мудрецов – начиная от Конфуция до Маркса и Лени­на… Как можно понять все? – думал Ли, не замечая уже, как смерч вновь возник на его пути и начал под­крадываться к нему, то раскачиваясь на месте, то пере­мещаясь толчками.

«За кого меня принимает этот коротышка ректор? Разве он предложил бы такую пакость преподавателю Киму? Пет, никогда бы не предложил… Значит, я – ничтожество, подлый и вонючий трус…»

Нельзя было идти домой. Стыдно и противно. Смерч подобрался совсем близко и снова замер, но препода­ватель Ли шел так решительно навстречу, что столб пыли попятился и сполз на лед Сырдарьи. Ли тоже спустился. За рекой живут корейцы. Они, колхозники, зимуют сейчас в степи, в землянках, покрытых камыша­ми. На льду множество тропинок, протоптанных ишака­ми, на которых казахи ездят в заречье. Вот и сейчас в бессильно опадающем смерче шевелилось что-то жи­вое. Это ехал долгобородый степняк в стеганом халате, понукая своего ишака.

«Может, там, за рекой, и мои родители»,- тоскли­во подумал Ли, глядя, как расходятся, словно спицы на веере, черные тропинки на пыльном, неровном от торосов льду. Родители приехали позже его, с колхозни­ками, другим эшелоном, и он ничего не знал о них, кроме короткой весточки, что передали его жене па рын­ке. Они были живы, это главное, но сейчас даже они ни в чем не могли помочь бы ему… Кстати, за реку корейцам переходить было строго запрещено, и препо­даватель Ли знал об этом…

Из степи донесся протяжный вой волка. Лед под ногами затрещал, и преподаватель Ли оглянулся. Город ссыльных Кзыл-Орда был покрыт дымом от печей, то­пившихся саксаулом и кизяком; город пытался согреть­ся. Бледное зимнее солнце, похожее на молочное пятно, низко висело над горизонтом.

Куда же пойти? кто донес на преподавателя Кима? как помочь отцу с матерью? что делается в этом мире? – вопросы, которые он задавал сам себе, висели над ним пострашнее хищного смерча, и он не знал ответа. Он успокоился, лишь когда достиг разрешенного ему берега и сел прямо на снег, дальше идти запре­щено. Он вспомнил, как преподаватель Ким рассказал им, что значит русское слово «провокатор»…

Это было в Москве, во время каникул,- расска­зал Ким.- Я нанялся на мясокомбинат заработать. Там забивали скот с помощью такого «провокатора».

-Что же это за человек? – спросил тогда Ли.

-Это не человек, это обыкновенный козел, но очень хитрый и смышленый. Хозяин выучил его водить овец за собой в узкий коридор, ведущий к месту забоя скота. Там пахло кровью – и овцы сами не шли туда. Но хозяин сделал для козла маленькую дверцу и, когда козел до нее доходил, открывал ему ее, и он туда пря­тался. Дверца сразу закрывалась, а овцы, напирая друг на друга, вталкивались туда, где их по очереди забивали на мясо. Для нас, корейцев, не знавших вкуса баранины, это все было дико, особенно противной казалась роль старого хитрого козла, которого изредка кормили свежей капустой и хлебом за его предательство. Но и этому коз­лу пришел конец. То ли он в чем-то провинился, то ли сам хозяин отлучился куда-то и забыл про своего най­мита, но только заветная дверца не открылась вовремя, когда очередной раз на бойню привезли жирную блею­щую отару…

– И козел сам оказался в ловушке?

– Да, он остановился у дверцы и принялся истошно мекать. Вы знаете, как в страхе кричат горные козлы у нас на родине?..

– Я слышал в детстве по ночам больных ослабших козлов. Но ведь здоровый козел может прыгнуть очень высоко…

– На бойне были наглухо крытые коридоры, а двер­ца оказалась замкнутой изнутри. Он бил в нее рогами, копытами, а овцы напирали сзади. Его несло стадом прямо в жерло смерти, а он кричал, пытаясь по их спи­нам выбраться назад. Он прыгал много раз, и его все относило и относило назад…

– И чем кончилось?.. Разве забойщики могли убить своего верного служащего, пусть даже и провокатора? – спросил Ли.

Преподаватель Ким тогда не ответил, и все стоявшие вокруг поняли, что Ким не зря рассказал о козле-провокаторе. Может, на самом деле козел и спасся, только Ким не хотел об этом говорить. Он хотел, чтобы у всех в памяти осталась эта жуткая картина: овцы рвутся к месту собственной гибели, а среди них, осатанев от ужаса, мечется сбиваемый потоком потных вонючих животных мудрый и хитрый козел, знающий, куда ведет эта последняя дорога, крытая железом и де­ревом, обильно политая бараньей кровью…

«Наверное,- подумал преподаватель Ли,- Кима арестовали за этот рассказ. Верно говорил ректор, пус­тые разговоры до добра не доведут…»

И он решил возвратиться домой, к жене… Ли не поверил своим глазам, но это действитель­но было ласточкино гнездо. Он очень обрадовался, слов­но встретил на далекой чужбине старого друга. Лишь удивляло, что гнездо висело внутри помеще­ния, на кухонной стене, плотно прижавшись к по­толку.

Дома на родине строились с покатыми крышами: жестяной, черепичной или просто из высушенных до­щечек или из соломы. И под карнизом, под застре­хой обязательно лепили свои гнезда из лессовой гли­ны ласточки. Спроси у любого корейского ребенка, где живут ласточки, он, не задумываясь, ответит – под карнизом. Оттуда весной доносится пронзитель­ный писк птенцов. Туда ежеминутно ныряют стреми­тельные легкие птички. Если бы кто сказал, что лас­точки живут внутри дома, его бы сочли за сумасшед­шего.

Но это гнездо находилось именно на кухне. Можно было подумать сначала, что это какая-то божница мест­ных жителей. Все-таки дом был чужим; когда сюда пере­селили корейцев, они жили в бараках. Казахи начали сдавать им комнаты совсем недавно.

Но как ни присматривался Ли, это было точно – ласточкино гнездо, слепленное из комочков глины пепе­льного цвета, с крошечным отверстием, из которого – чудо? среди зимы? – доносилось попискивание птен­цов… Нет, это ему померещилось.

Много удивительного видел Ли, пока обживался в Казахстане. Привык он и к плоским крышам, к бесснеж­ным зимам и пыльным бурям, от которых не было спасения даже в доме. Но чтобы ласточки вили гнезда внутри дома – это было впервые.

– Жена, выйдите, пожалуйста, сюда! – возбужден­но крикнул он, приоткрыв дверь в комнату.

– Что случилось? – испугалась жена и торопливо вышла на кухню.

– Вы посмотрите, какое чудо! – он показал ей на гнездо у притолоки.

– Это гнездо?

– Да, оно самое.

– А я-то подумала, что-нибудь случилось. Вы в первый раз, что ли, видите ласточкино гнездо?

– Да вы смотрите: оно же не на улице, оно у нас внутри. Внутри, рядом с нами!

– Действительно… Я почему-то не подумала об этом…

– Какие умные птицы! Если бы они прилепили его снаружи, на голой стене – они бы задохнулись от жары, А тут летом прохладно. Это же надо сообразить…

– Не могу понять: как они сюда залетают? Где дверь?.. А если она будет заперта? – озабоченно спросила жена.

Ли осмотрел стены, ища лаз, в который могли про­никнуть ласточки.

– Вот куда!

Над самой дверью у входа было крошечное свето­вое оконце размером с голову ребенка. Стекло отколото, и в дырочку могло протиснуться тельце ма­ленькой птички. Так, верно, и было на самом деле: вес­ной птицы прилетали к родному гнезду и с невероятны­ми трудностями выводили свое потомство. Сколько мучений они должны преодолеть, чтобы тысячи-тысячи раз на день проникать в дом, где слабым птенцам ежеминутно грозила смертельная опасность…

Но гнездо существовало, несмотря ни на что. И пусть в нем только почудились птенцы – какие птенцы в стужу? – но им обоим стало легче от своего открытия. Как будто они оба нашли свой собственный путь к спасе­нию.

– Говорят, если ласточки совьют гнездо, в этот дом входит счастье,- произнес Ли.

– Но мы вселились позже ласточек…

– Не имеет значения. А вдруг?..- тихо сказал Ли.

– Вот вы какой! Я и не знала, что вы такой суе­верный…

И оба улыбнулись. Их давно не баловала радость. Ласточкино гнездо вернуло им надежду.

– Может, ласточки прилетают сюда с Дальнего Вос­тока?

– Вы прямо как ребенок. Они же улетают далеко на юг, в теплые края… У нас они не зимуют.

– Значит, они улетают еще дальше. С лица мужа сошла улыбка.

– Будет весна, будут и ласточки,- тихо сказала жена, как будто утешая мужа.

Настало воскресенье. Однако преподаватель Ли прос­нулся рано, как обычно в дни занятий. В комнате было еще темно, только у пола, через щелку двери проникал свет из кухни. Это жена готовила завтрак на примусе. Ему было приятно все: теплое одеяло, керосиновый запах, только вот отчего зуд по всему телу? «Верно, давно я не был в бане».

Надо было идти далеко, на край города, долго стоять в очереди и задыхаться потом в пару и духоте среди десятков моющихся оголенно-бесстыдных тел… Но делать нечего, надо вставать. Зевая, он вылез из-под одеяла.

– Сегодня ведь выходной,- сказала удивленно же­на, когда он в белье вышел на кухню,- отоспались бы лучше…

— Схожу в баню,- ответил Ли.

– В баню?

– А вы не хотите?

– Хорошо бы…

– Так собирайтесь.

– Но…

– Что но…

– А голову?

Вода в Кзыл-Орде жесткая. Для женщин это сущая мука. В этой воде не пенится мыло, превращается в ка­кую-то жидкую мазь. Волосы прилипают друг к другу и, сколько ни полоскай, не промываются. Женщины рвали волосы, пытаясь расчесать их. Даже плакали от отчаяния и боли. Если мылись дома, то долго колдова­ли над водой: разбавляли воду уксусом, золой, даже разводили в ней дорогие куриные яйца. Другие по крохам собирали и топили снег, а весной копили в ведрах редкую дождевую воду.

Но в этом году снега совсем не было. Пыль и зола от топок были на улице, взвихренные ветром. Как по­мыть жене ее пышные роскошные черные волосы, запле­тенные в косу?..

– А вы не мойте голову…

– Но я уже приготовила кашу. Пойдемте после зав­трака.

Преподаватель Ли подумал и решительно сказал:

— Кто же ходит в баню после еды? Есть будем потом. Собирайтесь.

Жена послушно отставила с примуса кашу, завернув кастрюльку в чистое полотенце. Открыла фанерный чемодан, где хранилось запасное белье, стиранное золой и щелоком, и сложила в кошелку – старую дер­матиновую сумку. -Для мужа она взяла смену нижнего белья и полотенце, а свое положила в таз. Они пошли вместе, и преподаватель Ли не стеснялся нести таз…

В бане было мало народа, и еще не пропиталось все неприятным запахом грязи и пота. Поэтому он па­рился от души. Ему почему-то пришло в голову, что это, может быть, последняя его баня. Снова стало страшно и тоскливо, когда он тер свое крепкое, совсем без морщин и складок тело. Он представлял, что если что случится, то уж кому-кому, а телу его несдобровать. Потом он оделся и высушил волосы в предбаннике у печки-буржуйки.

Жены дожидаться в общем коридоре ему пришлось недолго. Она вышла, зная, что ее ждут. Голова замотана полотенцем, а сверху – пуховый платок.

– Мыли голову? – спросил Ли.

– Да. Меня научили хорошему способу.

– Да? Как же это?

– Дома расскажу. Идемте скорее – холодно…

Они пошли домой. Возле продовольственного мага­зина увидели большую очередь: продавались свежеморо­женые сырдарьинские сазаны – громадные рыбины с полпуда каждая.

– Отличная, однако, рыба,- сказала жена.

– Купим? – спросил муж.

– А у вас деньги е сть?

– Нет, только были на баню.

– Надо сходить домой,- сказала жена.

– Хорошо, вы занимайте очередь, а я мигом сбе­гаю.- Ли взял у жены таз и кошелку и торопливо на­правился домой.

Когда он проходил мимо своего института, то за­метил, что входная дверь приоткрыта. «Может, кто из преподавателей там, не занять ли у него денег?» – решил он и вошел в здание. Звуки раздавались на втором этаже, в преподавательской.

Поднялся и заглянул в преподавательскую. В ней находился истопник – грязный и но обыкновению пьяный человек. Он топил зачем-то печь, хотя надобности в этом в выходной день вроде бы не было.

Просить у пьянчуги деньги было неудобно, и Ли уже совсем было собрался уйти, как что-то его остано­вило. Странно было, что в комнате сложены грудами какие-то книги. Много книг. Он приблизился и увидел, что это… книги из институтской библиотеки. Те самые, которые везли тысячи километров с Дальнего Востока, бережно храня их, как святыню… Еще бы – здесь были десятки томов «Мунхэн биго» («Мунхэн биго» – корейская энциклопедия, изданная в 1770 г. в 100 томах 40 книгах. Она переиздавалась с дополнением. Послед­ нее издание вышло в 250 томах, 50 книгах. Здесь говорится об этомиздании).

, «Тонгук ёди сын-нам» («Тонгук ёди сыниам» – книга о географии Кореи, изданная в конце XV вока. В ней содержатся не только карты и географические описания, но и сведения об обычаях, преданиях, песнях и т. д. ) , написанные много веков назад… Возле печи, пря­мо у сапог истопника, он заметил учебник грамоты «Тысяча иероглифов» – тот, по которому он и его сверстники когда-то учились в деревенской школе гра­моте…

Истопник прихватил из груды «Тэжден тхонъ-пхень» («Тэжден тхонъпхонь» – свод законов династии Ли (1392-1910) и нагнулся, чтобы удобнее просунуть неуклю­жий том в зев ярко пылающей печи. Ужас объял преподавателя Ли, и он, не помня себя, грубо оттолкнул истопника.

– Что вы делаете! Этого нельзя делать!
Истопник чуть не потерял равновесие, чертыхнулся и, пьяно ухмыляясь, сжал ладони в кулаки. Он был крупнее Ли и, видимо, не собирался ему уступать…

– Этого же нельзя делать, поймите, это государст­венное сокровище, бесценные книги… Вот я сейчас вызову милицию! Немедленно пойду и вызову мили­цию!..- дрожа от страха, прокричал Ли, прижимая к животу учебник грамоты.

– Слушай, ты, японский шпион… В тюрьму, что ли, сам захотел? Мало вас, гадов, проучили – еще ней­мется! Думаешь, мне делать нечего, что я тут маюсь в выходной. Ректор мне приказал, понял, самурайская гнида? Сам ректор, понял, дерьмо вонючее?..

У Ли потемнело в глазах. Может быть, и правду говорит истопник, этот грубый невежа. И приказ пришел откуда-то свыше? Ведь корейцев переселили потому, что они не отличались внешне от японцев. И наверняка теперь велено сжечь все подозрительные книги, в ко­торых непонятно что написано…

Но, возможно, ректор сам проявил инициативу. У ненадежной нации ненадежные книги. Лучше изба­виться от них, как бы чего не вышло… И преподаватель Ли не имел права помешать истопнику, не мог запре­тить ему исполнить приказ. Да, он не мог запретить, но и не мог оставаться безучастным. Жечь классиков он не мог допустить. Зачем тогда жить на земле, если на твоих глазах сожгут память народа…

Лихорадочно озираясь, он судорожно схватил кочер­гу, стоявшую в углу.

– Не сметь, не сметь этого делать!

– Пошел вон отсюда, ублюдок! – истопник схватил том поувесистее, собираясь ударить преподавателя Ли по голове.

– Папа! Папа! Дядя Вася под грузовик попал! – раздался мальчишеский голос, и в комнату вбежал сын истопника, такой же чумазый и неряшливый. Противни­ки замерли.

– Чего тебе, щенок? – процедил истопник, опуская книгу.

– Дядя Вася из магазина шел, а его сбило…

– Налакался небось, сукин кот. Ему и косушки много, старому хрену…

– Не, он был хорошим еще. Это грузовик, как пьяный, болтался и зацепил его. Мамка домой зовет, айда скорей…

– Тьфу, пащенок, всегда под руку лезешь,- сплю­нул истопник и нерешительно посмотрел на «японского шпиона», все еще стоявшего с кочергой в одной руке и учебником в другой.

– Вы идите, идите. Я побуду здесь, я все сде­лаю,- вдруг решил схитрить Ли и для убедительности сунул в ту же печь кочергу и пошуровал ею.- Иди­те, идите…

– А, провалитесь вы все…

Взяв пацана за ухо, он ушел, пнув попавшуюся ему на пути раскрытую книгу.

Едва они вышли, Ли начал собирать книги, задыха­ясь от испуга и собственной смелости. План созрел в его голове мгновенно: нужно быстро перенести книги куда-то, где они будут вне подозрений, а тут изобразить грандиозный костер.

Сам Ли преподавал химию, и у него была отдельная лаборатория во дворе. Он решил не мешкая перенести туда хотя бы часть книг до того момента, когда истоп­ник вернется. Ключ от лаборатории, к счастью, оказался у него в кармане пальто, и он, поспешно нагрузясь стоп­ками, начал осуществлять свой замысел. Сначала он пе­ренес наиболее древние книги, потом современные. Гру­да книг таяла медленно, и он задыхался от страха, что истопник вот-вот вернется. Но тот все не шел, и Ли успел перенести все книги до единой. Затем он собрал старые газеты, накопившиеся под лестницей. Он толкал их в печку, огонь пожирал… Ли все думал – как же все-таки быть с украденными книгами: ведь если догадаются, что они в лаборатории, он будет отправлен куда дальше, чем преподаватель Ким, рассказавший невинную байку о козле-провокаторе…

Мысль, внезапно пришедшая ему в голову, показа­лась удачной: книги надо анонимно отправить в какую-нибудь крупную библиотеку, специалистам. Анонимно, потому что, возможно, станут интересоваться – кто от­правил эту сокровищницу. Впрочем, образованным лю­дям нет дела до всяких агентов и шпионов…

Решив так, он остановился. Газет и картонных оберток сгорело много. Куча пепла наполнила целых три ведра, и истопник ни о чем бы не догадался. Ли спо­койно поставил в угол ставшую ненужной кочергу и ушел из здания, ликуя от радости и одновременно терзаясь – как перевезти книги из лаборатории на вок­зал.

Об истопнике он уже не думал. Не думал он и о том, как повезло ему. Впрочем, так и должно было случиться. Если ласточки пролезают в крохотную дырочку в окне, то и для него, маленького сына деревенского бедняка, должна была найтись такая щелка в жизни, в которой он бы почувствовал себя человеком…

Только сейчас он вспомнил, что шел домой за день­гами, что его жена стоит в очереди за крупной рыбой, что она – после бани и могла давно замерзнуть на хо­лодном зимнем ветру.

Но он шел гордясь втайне собою – бесценные книги все-таки спас не кто-нибудь, а именно он.

Жена долго ждала мужа в магазине, но его все не было. К счастью, в магазин зашла соседка по улице, и жена Ли взяла у нее денег взаймы, чтобы купить сазана. Рыба была тяжелой, и женщина с трудом дота­щила ее до дома, ведь у нее не было ни кошелки, ни таза, который унес муж. Но мужа самого не было дома, и деньги были на месте. Что-то случилось, со страхом подумала она. А вдруг его арестовали – такие случаи были, людей забирали прямо на улице.

Но для этого нужна машина. Непременно машина, это она знала точно. А ведь кроме сумасшедшего гру­зовика, беснующегося на улицах Кзыл-Орды, днем ни одна машина по городу не проезжала. Она села возле рыбины и принялась молча ждать, как ждут у очага корейские женщины.

Муж пришел, когда у нее уже иссякли силы ждать. Она прижалась к его груди и мелко-мелко дро­жала…

– Простите, ради бога, простите. Задержался по неотложному делу, поверьте,- обнимая голову жены с распущенными, еще не высохшими волосами, изви­нялся Ли.

– Как вы меня напугали. Неужели нельзя было хоть на минуту заглянуть и сказать…

– Не мог, поверьте, не мог. Дайте мне деньги, кото­рые у нас есть…

Этого жена совсем не могла ожидать.

– Деньги? – переспросила она мужа, подняв на не­го влажные от слез глаза.

– Да, все деньги. Я потом объясню. Пожалуйста, поскорее.

– Но что мы будем потом есть? Это деньги на целый месяц…- ей было страшно, и она не хотела от­давать деньги. Но муж ждал, и она не смела перечить ему.

Скоро получу зарплату,- сказал Ли. Он говорил наобум, ибо сам не был уверен, будет ли он вообще отныне получать зарплату. Если хоть малейшее подозре­ние выскажет истопник или ректор узнает о его по­ступке – зарплатой не кончится…- Хорошее дело я де­лаю, жена,- сказал он и начал шарить на кухне в поис­ках молотка и гвоздей. Потом он вышел, купил в магазине два ящика из-под макарон и дотащил их до лабора­тории.

«Давай быстрее, быстрее»,- говорил он себе, упако­вывая книги, затягивая ящики железными полосками и забивая их на углах гвоздями. Книги заняли два боль­ших ящика, и осталось еще три тома «Истории Кореи». Они были в желто-оранжевой обложке, зашнурованной тонкой красной тесьмой. Преподаватель Ли перевернул обложку. На титульном листе стояла большая красная печать: «Управление образования…» Несомненно, книга находилась в одной из библиотек Сеула до аннексии Ко­реи Японией. Ему стало страшно: книги от японцев были переправлены во Владивосток, в Россию. Может, тогда их тоже спасал, но не какой-нибудь перепуган­ный тихий учитель, а некий другой Ли, тайком выво­зя их мимо вооруженных патрулей по морю, в рыбацкой джонке или под слоем овощей в бедняцкой повозке… А теперь он спасает их. От другой власти. От безгра­мотных, трусливых чиновников другого управления об­разования… Что-то будет с ними?

Но раздумывать больше не было времени. Он втиснул последние три тома и, плотно придавив ногой крышку, яростно колотил по ней молотком. Закончив с упаковкой, подумал и написал на крышке: Алма-Ата, Государ­ственная библиотека.

Обратный адрес он решил не указывать и пошел на базар искать повозку. Базар уже разошелся, но по доро­ге попался ему русский с лошадью и телегой. Борода­чу-русскому было за пятьдесят, и он был явно из мест­ных казаков.

– Не подвезете ли груз? – спросил Ли хозяина, когда тот поравнялся с ним.

– А велик груз-то твой, браток? – со спокой­ной добродушной усмешкой вопросил бородач.

– Два фанерных ящика…

– И откуда и куда везти?

– Из «Красной крепости»… Знаете такую?

— Как не знать, браток. Сидели мы в ей, ох и крепко сидели. Теперь, стало быть, вас туда определили. Получше-то места не нашлось?

– А везти на станцию. Только на станцию, и все…

– А сколь дашь на овес?..

— Хорошо заплачу, хорошо. Овес нынче дорог, я знаю,- пытался попасть в тон возчику преподаватель Ли.

Вдвоем они погрузили массивные ящики в телегу. Лукавый казачина подмигнул корейцу:

– Небось запретку везешь, азият…

– Нет, нет, это книги. Просто книги,-поспешил успокоить того преподаватель.

– Знамо дело – книги не гробы. Им умирать не по­ложено,- ответил ему возчик и понукнул охолодавшую от вечерней стужи лошадь.- Но, родимая, давай, пока комиссары не зыркают!..

Ли шел немного в отдалении от повозки, опасаясь, чтобы его не встретил кто-нибудь из знакомых. Боро­дач понял его и делал вид, что не имеет ровно никакого отношения к этому озябшему корейцу (так он решил про себя наметанным глазом, прикинув, во что встанет погрузка и перегрузка). Когда они выехали на привок­зальную площадь, Ли нагнал повозку и торопливо ска­зал:

– К багажному отделению, пожалуйста.

– Ясно дело – не в кабинет к начальнику,- хмыкнул крепкий казак и добавил:- Готовь деньги, бедолага!

Преподаватель Ли мог бы жить на эти деньги две недели, но он безропотно отдал их в руки бородача, когда груз спустили возле дверей багажного отделения.

– Как вы думаете, у меня примут груз без пас­порта? – тихо спросил он возчика.

– Кто его знает. Им виднее. У тебя, что ли, и документа нет, браток? Выковыренный, стало быть?

– Да, эвакуированный, с Дальнего Востока,- грустно ответил Ли. Все в городе знали, что корейцы жили без паспортов и без права на выезд.

– Ладно, твоему горю пособлю. У меня тут один корешок обретается,- возчик постучал кнутовищем по железному замку.- Михаил, открывай, гостя тебе при­вез…

Дверь рядом отворилась, и из дежурки вышел другой бородач, с черной окладистой бородой и озорными весе­лыми глазами. Преподаватель Ли стоял между рослых казаков, каждый из которых свободно мог передать его в руки любому милиционеру, но – странное дело – он все больше успокаивался. Высокие люди всегда добрые.

– Как дела, Михаил? На сайгака ходил? – поинтересовался возчик, спокойно взяв ключ из рук прия­теля и размыкая замок.

– Собираюсь покаместь… А ты с чем его привез,
ходю-то своего?

– Какая разница, с чем. Грузи знай да квитан­цию пиши. Мало ли чего этим бедолагам отправлять
надо… Маются они тут.

Адреса обратного нет. Не положено. И документ показывать требуется,- заворчал было Михаил, да ос­тановил его возчик:

– Ты меня пиши в обратном адресе. Согласен, браток?

– Согласен. Это только книги, старинные кни­ги, ничего опасного. В библиотеку посылаю, пой­мите…

Весовщик подумал и выписал квитанцию.

– Смотри, Евсей Григорьевич, тебя привлекут, коли что…

– Не видишь, человек со страху дрожит, их вон как пужают. Каждый, почитай, день пужают, а я-то уже пуганый…

Получив квитанцию, возчик, к удивлению Ли, вдруг расплатился сам за тариф из тех денег, что получил за провоз ящиков. Когда Ли сделал протестующее движе­ние, бородач засмеялся враз:

– Иди, иди, браток. Все будет в порядке. Завтра
твой груз уедет…

Занимался новый день. Преподавателю Ли почу­дилось, что солнце всходит с запада. Прошло почти пол­года, как его привезли в этот город, но он все еще путал запад с востоком…

Торопливо одевшись, он пошел в институт. Ветер снова гнал пыль вдоль улиц. Но сегодня было особенно много ворон. Они сидели на голых ветках карагачей и каркали, предсказывая что-то пугающее и непонятное. Видимо, они прилетели из степи, где нельзя укрыться от ветра. Но Ли казалось, что они специально расселись на деревьях по всему его пути, чтобы ни на минуту его не покидал страх.

И правда, во дворе института собралось много наро­ду. Это был недобрый знак. Может, кто-то узнал о про паже книг? Или он оставил огонь в печи и что-нибудь сгорело?.. У него засосало под ложечкой.

Но, к счастью, люди стояли потому, что двери были закрыты. Истопник, он же и сторож, жил неподалеку, и все ждали, когда вернется посланный за ключами сту­дент. Скоро тот вернулся и принес ключи. Сам истоп­ник пребывал в глубоком похмелье и даже не пришел.

Дверь открыли, и все вошли в институт. В препода­вательской были тот же разор и неразбериха, как и при уходе Ли: и на полу, и в ведрах, и даже в эмалированном тазу (Ли со страхом узнал свой забытый второпях таз из бани!) – везде пепел, клочки бумаги и картона. Все замерли в недоумении.

– Кто сжег столько бумаги? – сказал один из пре­подавателей, вглядываясь в переполненный пеплом таз.

– Не книги ли тут жгли? – подхватил другой.

Страшная тишина повисла в преподавательской.

Поскрипывая кожаными бурками, в помещение во­шел ректор. В ондатровой шапке и барсучьей шубе. Он оглядел спокойно остолбеневших преподавателей, бро­сил взгляд на пепелище и зычно произнес:

– Прошу немедленно начинать занятия. А это… То­
варищ Ли, распорядитесь, пусть ваши студенты наведут

здесь порядок.

Он вышел так же величественно, как и вошел. Педагоги втянули головы в плечи и покорно разошлись. У Ли не оставалось сомнений: ректор действительно отдал приказ о сожжении книг и теперь, убедившись в его реализации, удалился с сознанием исполненного гражданского долга.

«Мерзавец»,- подумал про себя Ли и оглянулся: не произнес ли он этого вслух. Он распорядился, и в комнате уже суетились студенты, подметая пол и растап­ливая заново печь,- в здании стоял холод и надо было хорошенько его протопить. Никто не заметил, как исчез таз преподавателя Ли. Таз, без которого невозможно те­перь ходить в баню…

Вечером Ли поспешил к вокзалу. Он не решился зайти в помещение, чтобы не привлечь внимания мили­ционеров. Корейцу не положено уезжать, значит, нечего ему тут делать. Ли решил спрятаться у багажного склада, чтобы убедиться в отправке груза. Ему хотелось увидеть своими глазами – иначе не успокоиться.

Кругом пусто. Станция маленькая. Редко-редко проходили люди, спеша к алма-атинскому поезду. «Большое счастье – ездить куда хочешь»,- подумал Ли. Его сно­ва начал преследовать страх. А вдруг обнаружат, примут за злоумышленника? Чего доброго, решат, что он хочет поджечь склад или напасть на служащих госпредприя­тия. Железная дорога строго охранялась, он это знал.

«Куда деваться?» – думал он и решил перейти через пути в сторону «Шанхая» – землянок, вырытых новы­ми, только что приехавшими переселенцами. Отсюда, тоже можно наблюдать за погрузкой.

Ударил колокол. Вдали показались мерцающие точ­ки, и. вот уже с грохотом состав, гремя стыками ваго­нов, остановился на путях. Сошли несколько человек, и Ли было видно, как замелькали их ноги между колес. Но груз все еще не везли. А ведь поезд стоял всего несколько минут. Ли нервничал. В беспорядке забилось сердце. Ему хотелось даже крикнуть, и он с трудом сдерживал себя. Наконец раскрылись двери склада. Колеса тележки, сопровождаемые чьими-то разлапис­тыми ножищами в сапогах, подкатились к багажному вагону, и он услышал, как ящики – его ящики – грузно шлепались на пол вагона. Сапожищи потоптались возле вагона: это передавали бумаги, разглядывали при свете ручных фонарей накладные.

– Скорее, скорее бы уезжали,- шептал про себя Ли, чувствуя, как горячая волна радости поднимается во всем его теле. Поезд тронулся, набирая скорость.

– Дорогие мои! Счастливого пути! Счастливой судь­бы вам! Мы еще увидимся, обязательно увидимся,- бормотал теперь уже громче преподаватель Ли, и голос его перекрывал грохот тяжелого поезда… Вот уже мель­кнул и исчез красный огонек последнего вагона. Ста­ло тихо, и тут страх отпустил, совсем отпустил утомлен­ного, измученного им корейца.

ЭПИЛОГ

Дорогой читатель! Может быть, вам интересно знать, что стало с теми книгами? Не буду томить загадками. Книги дошли до адресата. Правда, долго они хранились в подвалах Алма-Атинской библиотеки. И нашли их уже после Великой Отечественной войны. Некоторые экзем­пляры попортились, но большинство сохранилось. Сейчас они стоят в специальных футлярах, в хорошо проветриваемом помещении нового здания Казахской государственной библиотеки имени А. С. Пушкина.

Книги эти пока никто по читает. С тех пор как закрыли единственный тогда в стране Корейский педаго­гический институт, прошло полвека. Теперь некому учить детей родному языку. Некому прочитать слож­ные мудрые тексты многовековой давности.

Но настанет пора – я верю,- и люди придут в биб­лиотеку казахской столицы, извлекут из футляров эти бесценные книги и, может быть, там найдут тайну моего несгибаемого народа. Как и мой герой – скром­ный бесстрашный преподаватель Ли, чья история изуст­но живет среди людей старшего поколения. Он тоже верил в то, что книги обязательно будут читаться.

Непременно…

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »