Хо Дин. Незабудка

Хо Дин – поэт, прозаик.

Родился в 1929 году на северо-востоке Китая.

Закончил сценарный факультет ВГИКа (Москва, 1957 г.).

Ряд лет преподавал корейский и японский языки в городах Ташкенте и Москве.

Президент фирмы “Уолд Мидия”.

Живет в г. Москве

lib50НЕЗАБУДКА

Рассказ

Легкие снежинки, словно парашютики одуванчика, кружили по небу и бесшумно падали на землю. “Ну и погодка, – подумал Хагчер, – час назад светило солнце и вдруг повалил нежданно-негаданно снег… Одним словом, весна, в этих краях напоминает девицу, своенравную, капризную, – никак не предугадаешь, что она выкинет в следующую минуту”. Ким Хагчер считался в поселке очень важным человеком, у него было удивительно много должностей. Он и директор дворца культуры, и художественный руководитель ансамбля “Молодость”, и заведующий кафе “Улгымхян”, и директор стадиона, и начальник добровольной народной дружины, и председатель Общества Красного Креста и Красного Полумесяца, не считая массы других мелких должностей, – они были вовсе не формальны, каждой Хагчер уделял самое серьезное внимание. Взять хотя бы художественную самодеятельность. За музыкальными инструментами и костюмами для артистов съездил в Москву самолично, и даже несколько раз доставлял лесоматериал с Дальнего Востока. А в свои командировки в крупные города председатель колхоза брал всегда Хагчера в качестве советника.

Ким Хагчер поежился, втянул голову в воротник куртки, левая нога его не сгибалась в колене – результат травмы детства – отчего на снегу за ним следом тянулась борозда, Хагчер направился в сторону конторы, чтобы сделать отчет Чен Мансигу, – ровно неделю тот отсутствовал, за это время Хагчер принял на работу одного человека, что не входило в его обязанность, но дело было не совсем обычное. В прошлый вторник утром Хагчер поднялся в прескверном настроении, ночь спал плохо, к тому же он не мог надеть носок на левую ногу, – обычно это делала жена или сын, – их в этот раз не было рядом, – так что, делать нечего, он наскоро проглотил чашку чая, сунул голые ноги в ботинки и поплелся на работу. Придя во дворец культуры, поднялся на второй этаж к себе в кабинет и там, у дверей обнаружил врача колхозной больницы Елену Николаевну и незнакомого мужчину лет сорока пяти. Елена Николаевна была приятной внешности, с большими, по-детски выразительными черными глазами. Как-то приезжала американская делегация, и один высокий американец фотографировал ее, называл “мисс Елена”. Со всеми врач была улыбчива и доброжелательна.

“Сегодня я ездила в город и встретила там музыканта”. – С этими словами Елена Николаевна удалилась, сославшись на неотложные дела. Незнакомец представился: Семен Ким, скрипичный мастер, пятьдесят лет.

– Чем вы хотите заняться в нашем поселке? – спросил Хагчер, перелистывая календарь на широком полированном столе и как бы не слушая посетителя: скверное настроение утра еще не покинуло его.

– Хочу делать скрипки и открыть у вас мастерскую, – ответствовал спокойно гость.

– Гм… – Хагчер нахмурил брови. – Колхоз такими делами не занимается… Хлопок, кенаф, шелкопряд… овощи выращиваем… животноводство, то да се, перепелиная ферма даже имеется, но изготавливать скрипки… извините.

Разговор был исчерпан. Незнакомец собрался встать.

– Вас представили как музыканта, – проговорил нехотя Хагчер, – на чем вы играете?

– На скрипке, – был ответ. – Но главная работа моя – изготовление инструмента.

– Очень жаль, наши интересы не сходятся, – Хагчер развел в стороны руки и неожиданно для себя спросил: – Сколько времени потребуется вам, чтобы сделать одну скрипку?

– Трудно сказать… два года… Все зависит от того, как будет складываться работа.

– Два года… В магазине скрипка стоит 200 рублей, средняя зарплата нашего работника. Допустим, мы будем платить вам 250 рублей в месяц, за два года это составит шесть тысяч. За одну скрипку мы выкладываем кругленькую сумму. Нашему ансамблю достаточно двух скрипок, не лучше ли купить в магазине? То, что ваше предложение невыгодно, понятно и ребенку. Не так ли?

– Хагчер вертел в руках карандаш, не спуская глаз с гостя. Семен Ким продолжал сидеть на стуле.

– Я полагаю, – медленно проговорил он, – что ваш хваленый поселок – пустая молва. Не все то золото, что блестит.

– Выбирайте выражения, – напрягся в голосе Хагчер, – наш колхоз образцовый, а председатель – уважаемый человек, член парламента. Годовой доход колхоза составляет…

– Всех ваших годовых доходов не хватит, чтобы купить одну скрипку Страдивари, – молвил Ким Семен.

– Не надо преувеличивать, – раздраженно махнул рукой Хагчер. – Кое-что я слышал тоже… Страдивари, Страдивари… Там у меня в шкафу скрипки…- Он поднялся, заковылял в соседнюю комнату и вынес две скрипки. – Эти чем хуже?

Семен взял скрипки, повертел.

– Неплохие инструменты, – сказал он, – надо только кое-где подправить. – Положил скрипку на стол, другую настроил, приладил к плечу, провел смычком по струнам.

Он играл неизвестную доселе Хагчеру нежную мелодию. Когда музыка кончилась, директор дворца культуры растерянно заморгал глазами:

– Что вы сейчас играли?

– Это песня “Родных гор”.

– Вот оно что… Впервые, знаете, слышу… Наш председатель уважает способных людей, всячески поддерживает национальную культуру… Думаю – он возражать не будет. – Хагчер внутренне порадовался своему решению, ведь самостоятельное смелое решение он принимал не так часто. – Когда вы сможете начать работу?

– Мне необходима неделя, чтобы рассчитаться со старого места,

– Хорошо. Напишите заявление.

Хагчер приблизился к конторе, у крыльца стряхнул с ног снег. В кабинете председателя служащие поочередно докладывали Чен Мансигу о состоянии дел колхоза, когда очередь дошла до Хагчера, он изложил довольно длинно о художественной самодеятельности, народном театре и прочее, а в конце рассказал о Семене Киме – скрипичном мастере, и для пущей важности добавил, что тот делает скрипки ценностью в годовой доход колхоза “Рассвет”.

– Если твой мастер – современник Страдивари, – сказал председатель Мансиг, – то ему по крайней мере триста с лишним лет. А раз ему всего около пятидесяти, то он просто проходимец с Куйлюка, вешает лапшу на уши. Сейчас истинных скрипичных мастеров в целом мире раз-два и обчелся.

После этой беседы с председателем, Хагчер вовсе упал духом. “Как же можно быть таким невежественным человеком, – терзался он, – точно ребенок, сел в лужу при всем честном народе”.

Но настал день, когда явился Семен Ким. Дожидался Хагчера у дверей кабинета. Весь его багаж составлял чемоданчик и видавшая виды старая плетеная корзина с инструментами. Хагчер как только глянул на него, так сразу на душе сделалось тоскливо. Он холодно поздоровался с гостем, но делать нечего, повел его к председателю.

Председатель громко разговаривал по телефону, взглянул на вошедших, жестом руки пригласил сесть. Вскоре положил трубку. Пауза длилась довольно долго, как показалось Хагчеру, но он чувствовал, что беседа будет короткая.

– Сколько лет вы делаете музыкальные инструменты? – спросил Чен Мансиг обычным твердым голосом.

– Двадцать пять лет я проработал в Челябинской музыкальной мастерской, – ответил спокойно Семен Ким.

– У кого вы учились делать скрипку?

– Их имена навряд ли что вам скажут. Моим первым учителем был Алексей Шин, долгое время он работал в Пхеньяне и Харбине. Другого учителя зовут Давид Юзепрайх, он эмигрировал в Америку.

– Вы лично видели скрипку Страдивари?

– Да. Через мои руки прошли две с половиной.

– То есть, как – две с половиной?

– Две скрипки были настоящие Страдивари. У третьей верхняя дека оказалась чужая и некачественного сорта дерева, мне пришлось заменить ее.

– Вы можете сделать точную копию Страдивари?

– Нет. Не существует на свете двух одинаковых людей, даже среди близнецов, также невозможно сделать две одинаковые вещи. Это все равно, что пытаться скопировать картину Рембрандта.

– А можно полюбопытствовать, почему вы выбрали наш поселок?

– Так… Стечение обстоятельств.

– А верно ли говорят, что музыкальный инструмент хранит в себе дух той местности, где он сделан?

– Совершенно верно.

– Что ж… Я надеюсь… Сейчас вас проводят в гостиницу. Думаю, что на наших складах вы найдете необходимый сорт дерева.

2

Семена Кима потянуло к теплу, и он неожиданно взял отпуск, полетел самолетом в Ташкент. Жил в одной из ташкентских гостиниц, ходил на Куйлюкский базар, чтобы поглазеть на корейские лица, покупал разные закуски из овощей у корейских женщин-торговок.

Однажды, прогуливаясь по базару, он наткнулся взором на женщину, лицо которой показалось ему удивительно знакомым. Где он мог видеть эту женщину, облекаемую людской толчеей, готовую вот-вот затеряться в этой пестрой толчее? И он обнаружил в следующую минуту, что следует за женщиной, испугавшись вдруг, что потеряет ее навсегда.

Женщина делала какие-то покупки и складывала в небольшую хозяйственную сумку. Заговорила со стариком, торговавшим молотым перцем.

– Как ваше здоровье?.. А я вот решила кое-что купить, послезавтра поминки мамы.

– Да, да… Мне тоже пора уж собираться туда…

– Не говорите так. Вы хорошо выглядите.

– Как дети? Есть ли от мужа какие-нибудь известия?

– Недавно письмо получила, Он подал ходатайство на пересмотр дела. А ведь еще целых четыре года до конца срока.

– Какой ужас! Четыре года!

– Ну, я пойду. Скоро автобус. До свиданья!

– До свиданья, дочка.

На автобусной остановке женщина купила в кассе билет. Семен последовал ее примеру, он не осмеливался заговорить с ней, но теперь был повод, он помог женщине занести две сумки и уселся рядом с ней на заднем сиденье. Спросил:

– Сколько времени идет автобус до “Рассвета”?

– Минут тридцать-сорок.

– Вот как… Значит, близко, я успею вернуться назад.

А вы, простите, живете в поселке?

– Да, живу.

– И, наверное, знаете всех жителей?

– Гм… Не всех, но очень многих. А вы к кому едете?

– Мне, собственно, нужен председатель.

– А его нет в колхозе, он здесь, в городе, на совещании.

– Какая жалость. Он мне позарез нужен. – Семен смотрел в лицо попутчицы. Где же он видел это до боли знакомое лицо? Это лицо он мог видеть только в детстве, когда ему было лет семь-восемь. И той девочке, по имени Хэог, тоже было столько же. С тех пор прошло сорок с лишним лет. А это нешуточное дело. Утекло столько воды, что он себе выдумал-то? Мало ли что могут сделать чувства человеческие, но таким образом подвергаться ностальгии, это уже никуда не годится, – Но в поселке остались заместители, – сказала женщина, – и они могут решить ваши дела, – Вы так считаете?.. Видите ли… Я скрипичный мастер. Зовут меня Семен Ильич Ким. В детстве, когда я жил на Дальнем Востоке, у меня было корейское имя Сан-чер. Женщина, услышав это имя, никак не среагировала, она просто смотрела, как прежде, участливо.

– Вот, думаю, – сказал Семен, – не помогут ли в вашем колхозе устроить мое дело. Правда, не знаю, нужны ли вам скрипичные мастера.

– Я вас познакомлю с директором дворца культуры, – сказала женщина. – Поговорите с ним. Он человек толковый, серьезный.

– А вы кто?

– Ах, забыла представиться… Елена Николаевна, врач.

– Врач? Это хорошо… Мне, наверное, следует обратиться к врачу… Я, наверное, болен,

– Ну что вы… вы не похожи на больного человека.

Автобус уже давно катил по проселочной дороге, по краям дороги росли высокие тополя. Высокие деревья уносились прочь, а впереди ниточкой тянулась длинная дорога. Куда едет он, Семен, что ищет?

3

Под скрипичную мастерскую председатель Чен Мансиг отдал старый кондитерский цех, здесь же, в цехе, Семен оборудовал жилую комнату, он наотрез отказался вселяться в благоустроенное общежитие: скрипичный мастер должен жить в своей мастерской. Он разбил во дворике газон и выложил из камней дорожку. Председатель был доволен, он во всем любил чистоту и порядок, к тому же этот заезжий мастер знал толк в красоте. Крупного телосложения с открытым длинным лицом Чен Мансиг изредка заглядывал в мастерскую, и они с Семеном беседовали. Семен же был среднего роста, коренаст и походил на бывшего спортсмена. Однажды Семен сильно простудился и слег, но спустя несколько дней, стараниями Елены Николаевны, он мог передвигаться по дому.

– В первый день у вас был жар, – сказала Елена Николаевна, – и вы бредили, произносили имя – Хэог. Кто это, Хэог?

4

Отец Санчера и старик Ким чинили крышу дома приезжего учителя, клали в ряд плотно друг к другу снопы рисовой соломы, крепко связывали между собой. Сам Санчер лежал внизу во дворике на нескольких снопах и разглядывал плывущие по небу облака. В школе были каникулы, дети разъехались кто куда и в маленькой деревушке стояла тишина. Санчер услышал сбоку легкий топот и обернулся. Это девочка, дочь учителя, примерно одного с Санчером возраста, ловила сачком стрекозу. Стрекоза перелетала с места на место, и девочке никак не удавалось ее поймать. Санчер послюнявил указательный палец, выставил руку Стрекоза покружила в воздухе и опустилась на палец, Санчер ловким движением поймал стрекозу за ножку.

– Держи, – он подал стрекозу девочке, та стояла поодаль удивленная, не шелохнувшись.

– Как тебя зовут?

– Хэог.

– А меня – Санчер.

В тот вечер родители Хэог созвали соседей, угощали вареной картошкой и кукурузой, – таким образом отметили новоселье. Санчеру запомнилась только плывущая меж облаков круглая яркая луна. С тех пор дети гуляли вместе, Хэог неотступно ходила следом за Санчером, куда бы он ни шел. Они облазили всю округу, забредали далеко за деревню. Однажды они сидели на берегу речушки и пускали вниз по течению кораблики из листьев.

– Все реки впадают в море, – сказала Хэог, – ты видел когда-нибудь море?

– Нет, – ответил Санчер.

– А я видела. Когда море бушует, волны поднимаются огромные, выше дома. Мне нравится, когда море спит. А где твоя мама? – спросила неожиданно девочка. – Я вижу каждый раз только твоего отца.

– У меня нет матери, – ответил Санчер. Девочке сделалось неловко, она задала такой вопрос.

Возникла пауза. Откуда-то вдруг послышался странный звук, шел издалека этот звук, похожий на тонкий женский плач.

– Что это? – спросил Санчер.

– Это папа играет на скрипке, – сказала Хэог.

– Скрипка? – переспросил удивленно мальчик.

– Ну да. Это такой музыкальный инструмент. Пошли посмотришь.

Дети побежали на звук мелодии Позже отец Хэог да Санчеру подержать скрипку, и тот держал инструмент, поблескивающий лаком, с таким трепетом, что боялся дышать.

– Хочешь научиться играть на скрипке? – спросил учитель. – Ну, так приходи.

И он стал давать Санчеру уроки. Как-то раз мальчик взял девочку за руку.

– Пошли.

– Куда?

– Я тебе покажу море.

– Море?!

– Не бойся, это не так далеко.

Они миновали соевое поле, затем поле кукурузное, прошли ивовую рощу, поднялись на высокий зеленый холм, и взору детей открылось огромное пространство камышовой заросли, белые пушистые кисти камыша раскачивались от ветра и создавали неповторимую картину моря с бегущими серебристыми волнами. Волна бежала за волной. Хэог от восторга раскрыла рот.

– Вот это море!

– Ну, что я говорил, – сиял Санчер.

Они долго наблюдали, как море катило от самого горизонта звонкие волны. Потом мальчик сказал, обернувшись к спутнице:

– А ты, Хэог, похожа сейчас на цветок незабудки.

– Незабудка?!

– Нуда. Белая незабудка, растущая на берегу реки. Я тебе потом покажу этот Цветок.

Домой мальчик и девочка возвратились, когда солнце заметно клонилось к западу. Еще издали они заметили перемену: во дворике Хэог были в беспорядке разбросаны вещи. Так же было и внутри дома, всюду валялись одежда, книги.

– Мама! Папа! – звала девочка. Дом был пуст. В углу комнаты валялась разбитая скрипка.

– Мама, папа! Где вы?! – в рыдании звала родителей Хэог.

Вскоре пришел отец Санчера, брюки его были в пыли,

– Хэог, поживи пока у нас. – сказал он тревожным голосом. Он не мог сообщить ребенку, что ее родителей забрали люди из ГПУ.

5

Нужных сортов дерева Семен в поселке не нашел. Он сел в поезд и поехал в Сибирь, вернулся через месяц с большим багажом поленец и дощечек.

– Стоило ли ехать за этим в такую даль? – непонимающе спрашивал директор дворца культуры Ким Хагчер.

– Доски как доски, разве на наших складах их нет?

– В том-то и дело, – кивал головой Семен. – Вот это дальневосточный клен, пойдет на деки, а это европейский кедр…

В мастерской Семену помогали двое: Мустафин, виолончелист Казанской филармонии, приехавший в отпуск и мечтавший своими руками изготовить инструмент, и сын Хагчера Слава. Работая, они все облачались в белые халаты, как врачи. Здесь запрещалось курить и говорить лишнее. Царила атмосфера неспешной работы: слышались звуки, как чистят, строгают и выпиливают кусочки дерева.

Однажды председатель Чен Мансиг дал Хагчеру необычное задание: втайне от Семена сфотографировать все его чертежи и записи по изготовлению скрипки.

– Надо сохранить бумаги мастера, – объяснил председатель удивленному директору дворца культуры. – Вдруг случится пожар, да мало ли что еще…

Хагчер выполнил задание аккуратно и через неделю положил на стол председателя папку фотоснимков. Здесь было множество каких-то непонятных схем, чертежей, рисунков. Но были еще и записи, например, такие: “Кедр издает звук человеческого голоса, самого нежного и беззащитного… С древних времен художники искали свой идеал и красоту в женском теле, и скрипичные мастера изготовили свой инструмент в виде обнаженной женщины… Я хочу сделать свою скрипку… я ищу голос Хэог… ее нежный голос живет в моей душе, пока стучит мое сердце…

– Гм, – задумался председатель. – Кажется, я переборщил, полез не в свое дело…

6

В честь окончания сбора урожая во дворце культуры давали концерт. Было много музыки и песен. Семен сидел в зрительном зале неподалеку от Елены Николаевны и вместе со всеми радовался, смеялся и аплодировал самодеятельным артистам. Где-то уже в завершении концерта Хагчер объявил, что выступит Семен. Он так и сказал: “Давайте, друзья, попросим нашего скрипичного мастера Ким Семена что-нибудь сыграть на скрипке”, – и зрители дружно зааплодировали.

Делать нечего, Семен вышел на сцену, взял из рук Хагчера колхозную скрипку, настроил, некоторое время замешкался в раздумье и подошел к микрофону.

– Когда-то очень давно, – сказал Семен, в детстве, я жил по соседству с учителем Теном, у него дома я впервые увидел скрипку, и учитель Тен научил меня на ней играть. У учителя была дочь по имени Хэог, мы с ней вместе бегали, ловили стрекоз. Хэог бегала в белом выцветшем платьишке, и я называл ее незабудкой. Есть такой белый цветок в Приморском крае. Так вот, в честь Хэог отец ее сочинил песню “Незабудка”. В 37-ом году отца Хэог арестовали, но скрипку учителя я сохранил, она у меня висит дома. Я хочу сыграть вам сейчас песню моего учителя…

7

Елена Николаевна не могла уснуть всю ночь. Ворошила свою память. Почему мелодия скрипки Семена так запала ей в душу? И почему она так ничтожно мало помнит о своем детстве? Женщину, которую Елена Николаевна всю жизнь называла матерью, она похоронила три года назад. А отца она не помнит. Под утро разрозненные картинки воспоминаний стали возникать в ее мозгу более отчетливо, особенно ясно она увидела себя маленькой, стоящей на высоком холме, а вокруг расстилалось зеленое камышовое море и за руку ее держал какой-то мальчик с остриженной головой, а лицо’его было не различить. Она увидела еще мужчину, играющего на скрипке, стоящего во дворе, и неподалеку, у очага возилась молодая женщина, и запах очага был Елене Николаевне до боли знаком. Целый день она ходила сама не своя в больнице, что-то не шла работа, а когда наступили сумерки, сельский врач, переодевшись в новое платье, появилась у порога дома Семена.

– Вы?! – произнес хозяин мастерской с трепетной и радостной искрой в глазах, – Прошу вас, проходите в комнату.

Они пили чай, о чем-то беседовали, но каждый старался не затрагивать той струны, которая тонко застыла в ожидании в их сердцах.

Прощаясь, Елена Николаевна молвила:

– У меня к вам просьба, Семен Ильич…

– Какая просьба?

– Очень… наверное, невыполнимая просьба…

– Прошу вас, говорите.

– Вы не могли бы… отдать мне скрипку вашего учителя, отца Хзог…

Семен от неожиданности побледнел как полотно, не в силах произнести слова уставился на женщину.

– Вот, видите, какая тяжелая просьба… Я, правда, не хотела… Извините, ради Бога…

– Хорошо, – сказал Семен, – я вам дам скрипку.

8

Отец Санчера Ким Сентек родился в семье дворянина (янбана). Его прадед принадлежал к очень знатным чиновникам – янбанам. В связи с резким экономическим упадком страны Сентек, будучи женатым и имевшим двухгодовалого сына, не смог продолжить учебу и занялся земледелием. Однажды Сентек вышел на рисовое поле один, без работника, тот, сославшись на нездоровье, остался дома. Вернувшись с поля, Сентек обнаружил беду: работник изнасиловал жену и удрал, забрав все ценное. Жена же, не выдержав позора, повесилась. Сентек от горя поджег дом,взвалил на спину сына и пошел куда глаза глядят. И оказался в России. Странствовал из одного селения в другое, наконец, остановился в поселке под Сучаном. На незнакомой земле начал новую жизнь и постепенно стал забывать прошлое. Организовал в поселке корейскую школу. Казалось, что жизнь залечивала раны. Но с наступлением осени 37-го года сгустились тучи над маленьким их поселком. Забрали учителя Тена и его жену.

Шли дни. Тяжелые и тревожные дни. В школе вел занятия один Ким Сентек, других учителей забрали люди НКВД, вот-вот должны были прийти и за самим Сентеком, Хэог заболела и с температурой лежала в постели. Лекарств не хватало, и отец отправил Санчера в соседнее селение за снадобьем к одному знакомому старику. Вернувшись, мальчик не обнаружил дома больной Хэог.

– За ней приходила ее тетя, – сказал Сентек, – я сколько ни уговаривал ее оставить, пока девочка не поправится, женщина забрала Хэог. И она еще сказала, что поступило распоряжение – завтра всем корейцам собрать вещи и идти на Сучанский вокзал. Что ж, будем готовиться…

Отец Санчера наутро заколотил дверь и окна дома, взвалил на плечо узел, взял за руку сына. Санчер тоже нес в руке котомку с книгами и разбитую скрипку учителя Тена,

На вокзале они увидели невероятную сутолоку, – толпы людей осаждали вагоны. “Наверное, где-то здесь и Хэог”, – думал Санчер. А ведь они с девочкой мечтали когда-нибудь с этого вокзала сесть на поезд, идущий к морю. А теперь отсюда поезда шли в обратную сторону, на запад. Шли целую вечность, дни и ночи, в никуда.

9

Елена Николаевна в прошлый раз, когда была в гостях у Семена, кратко поведала о своем житье-бытье. Вообще беседа была непринужденная и очень спокойная. Семен в двух словах поведал о своей жизни; вскоре после депортации из Дальнего Востока отец его умер, подросток Семен попал в детский дом, окончил десятилетку, взрослые учителя обнаружили в юноше неподдельный интерес к изготовлению скрипок и послали его учиться в Челябинск. О своей неудачной женитьбе Семен говорить не любил.

Елена Николаевна, в свою очередь, рассказала, что раньше жила с мужем в другом поселке в двухстах километрах отсюда, что муж был честным человеком и хорошим специалистом, агрономом, замещал тамошнего председателя. Однажды ревизия обнаружила крупную недостачу, и, как водится в подобных случаях, крайним оказался муж, осудили ни за что, ни про что на целых семь лет. Не зря говорят, что беда приходит не одна. Вскоре после заключения мужа в тюрьму умерла мать Елены, и Елена с двумя детьми переехала сюда в поселок “Рассвет”.

“Зачем я ему все это рассказывала? – терзалась Елена Николаевна. – Зачем?” Но спустя некоторое время она находила всему оправдание, ведь она выкладывала ему свою судьбу, как выкладывают давно знакомому и преданному другу. Сама себе Елена не моглаобъяснить, почему вдруг она приняла скрипичного мастера за своего друга. Она вспоминала те последние дни тяжело больной матери перед смертью. Мать порывалась ей что-то сообщить, да не смогла, лишь в последний час собралась с силами и произнесла одно слово: “Прости”, Что же ей хотела сообщить мать?

10

Однажды директор дворца культуры Хагчер заявился в мастерскую Семёна и первым делом поинтересовался, как продвигаются дела по изготовлению скрипки.

– Я еще не нашел того звучания, какое хотел бы, – ответил Семен.

– Надо поторопиться успеть к сроку, – нахмурился Хагчер.

– К какому сроку?

– К партийному съезду. Я ведь в прошлый раз говорил.

– Говорили? Может быть, я что-то прослушал… Объясните, что означают ваши слова.

– Вы как с луны свалились, – отрезал с нетерпением недовольный Хагчер. – На носу очередной партийный съезд. Наш председатель выступит на нем с докладом и преподнесет съезду в качестве сувенира скрипку нашего колхоза. Эта небольшая мелочь, так сказать, укрепит престиж колхоза. Что делает честь и вам, Семен Ильич, изготовившему неповторимую скрипку, не так ли? Поэтому от имени самого председателя Чен Мансига прошу не подводить нас и поторопиться.

– Гм, – задумался Семен. – Каждая работа должна проходить свой этап… Скажем, нельзя печь хлеб, пока не поднимется тесто. Дереву тоже необходимо пройти весь необходимый процесс, чтобы стать музыкальным инструментом. В этом деле спешка может только навредить.

– Так впереди еще целых два месяца! – воскликнул Хагчер. – Неужели этого мало?!

– Гм, – вновь задумался Семен, – Видите ли… Опыт показывает, что в этом деле даже сам мастер, делающий скрипку, не в силах определить срок изготовления инструмента, а тем более назначать время его готовности.

– Значит, к партийному съезду вы скрипку не сделаете? – не унимался Хагчер.

– Вы, кажется, правы.

– Хорошо…

На следующий день скрипичного мастера вызвал к себе председатель колхоза. Там, в кабинете сидел и Хагчер.

– Я понимаю, – произнес, выдержав многозначительную паузу, Чен Мансиг, – что сделать скрипку непросто… Работа почти ювелирная… Но как быть… Я ведь уже сообщил о скрипке наверх, своему начальству, руководству партии… Если инструмент не будет готов к сроку, я окажусь в неловком положении…

– Все, что касается скрипки, я уже говорил директору дворца культуры, – произнес спокойно Семен. – Скрипка ведь, образно выражаясь, делается сама, я же только повинуюсь ей, и скрипке, которой надлежит стать в процессе изготовления музыкальным инструментом, не подвластны никакие влияния извне, а тем более ничьи указы.

– Как ты можешь так говорить?! – повысил голос сидевший Хагчер. – Где ты находишься?!

– Я нахожусь в кабинете председателя, – ответил Семен.

– Послушайте, Семен Ильич, – примирительным голосом заговорил Чен Мансиг, – может быть, вам мешают… гм… как бы это сказать более… мешают делу ваши встречи с Еленой Николаевной?

– То есть как, – Елена Николаевна? – не понял Семен. – Что вы хотите этим сказать?

– Видите ли… Шила в мешке не утаить. Ведь ни для кого не секрет, что вы с нашим доктором встречаетесь. Вы, Семен Ильич, уделяете этому много времени, а ведь времени так не хватает для изготовления скрипки. Разве я не прав?

– Вот оно что… – Семен едва покачал головой, удивленный столь неожиданными словами собеседника. – Я бы, товарищ председатель, на вашем месте не придавал значения этим колхозным сплетням… Елена Николаевна для меня святой человек. Да, мы встречаемся, это правда, мы много беседуем, у нас есть, что сказать друг другу, но у меня и мысли не было в голове, чтобы допустить по отношению к этой чистой изумительной женщине какую-то вольность. У Елены Николаевны нелегкая судьба… Зачем же вы так…

– Гм, – повел мускулом лица Чен Мансиг – Может, я и вторгаюсь в чужую жизнь… Но на карту поставлено нечто более важное, я бы сказал, дело государственной важности. И потому я и затронул столь деликатный вопрос. Вы должны понять меня.

– Я вас понял, – Семен смотрел на председателя внезапно отяжелевшим взглядом. – Я сделаю скрипку.

11

Семен изготовил скрипку, как и обещал, к сроку, и председатель повез инструмент на партийный съезд. Вернувшись, Чен Мансиг узнал, что скрипичный мастер уехал, – это известие его очень огорчило. Разузнать о Семене у Елены Николаевны он никак не решился. Только спустя несколько лет председатель прочел в газете, что скрипка Семена Кима завоевала приз в Варшаве, и что один очень знаменитый музыкант исполнял на ней концерт. Но то была не та скрипка, что сделал Семен для председателя.

Перевод с корейского Михаила Пака.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

1 комментарий

  • Эльмира:

    Слово о Поэте Хо Дин

    Он был наследник древнего рода. Рода сильных воинов, бесстрашных предводителей и мудрецов. И сам он был бесстрашным воином и настоящим ученым. И ещё он был поэт. Слово его было остро и точно как меч самурая, рифма его вдохновляла сердца, стихи его утешали в печали, хотя сами были наполнены печалью и болью за судьбу своего народа. Его страна была расколота на две непримиримые части. Казалось, что его слово способно победить эту вражду и соединить кровных братьев, оказавшихся по разные стороны границы. Границы, которая уродливым шрамом пролегла по его прекрасной стране. Сила его и слабость его – Корея! Боль сердца его и Госпожа его во все дни жизни на далекой чужбине! Матерью, оставленной без сыновней помощи, – осталась Родина без него, и боль не отпускала его до последних дней! В единый образ сплелись и являлись ему во сне постаревшая мать, которую он не мог забрать с собой и родная земля, с которой разлучила его судьба!
    Вихрями бурь роковых времён разбросаны братья по свету…Пришлые люди стали хозяевами родной страны… Но не заглушить голос совести и крови гордых потомков великого рода! И слово стало и оружием, и спасением его! Оно объединяло и окрыляло земляков-братьев, оказавшихся в чужой стране. Примиряло политиков и сильных мира сего, помогая понять друг друга. Великая задача – сохранить родной язык на чужбине и передать его потомкам всех изгнанников оказалась под силу его могучему таланту!
    Справедливость торжествует всегда. Но не всегда человек успевает дождаться её при своей жизни. Иногда несколько поколений ведут борьбу за свободу и справедливость. Каждое слово поэта становится тысячекратно сильнее, наполняясь силой духа тех, о ком и для кого он поёт. Свет надежды горит в этом слове и зажигает своей мечтой сердца всех, кто верит и ждёт! И именно слово поэта приближает наступление справедливости своей беззаветной верой в неё! Даже если слово это наполнено душевной лирикой и ностальгией по Родине…
    Таким было слово поэта Хо Дин – наследника древнего рода, бесстрашного воина и мудрого ученого. И это слово продолжает жить и звучать в сердцах печальной, но светлой мелодией!

    6.05.2013 г.

Translate »