Хван Ман Гым стал частицей нашей души

Хван Ман Гым с участниками ансамбля "Ченчун"

Хван Ман Гым с участниками ансамбля “Ченчун”

Тимофей Хван

Тимофей Хван

Тимофей Ченсонович Хван (1949-2009).

Выпускник Ташкентского электротехнического института связи (1971). В 1971-73 годах – художественный руководитель ансамбля «Ченчун», 1974-77 – худрук дома культуры, инженер аэропорта в городе Анадырь (Чукотка), 1977-88 – инженер связи, зампредседателя колхоза «Ленинский путь» Юкоричирчикского района Ташкентской области. Многие годы являлся генеральным директором узбекско-корейского СП «Тэдонган» (Ташкент).

В начале 90-х годов прошлого века входил в состав оргкомитета по созданию республиканского ККЦ в качестве зампредседателя.

ХВАН МАН ГЫМ СТАЛ ЧАСТИЦЕЙ НАШЕЙ ДУШИ

Уже покрылись легкой дымкой забытья годы, которые еще недавно казались нам обыденными, ничем не привлекательными, может быть, даже немного скучноватыми. И только когда стала спадать пелена близорукости, когда мозг, так же, как и стареющие глаза, с возрастом приобретает дальнозоркость, начинаешь все лучше понимать, а иногда и просто грустить о прошлых, с такой неотвратимостью удаляющихся временах, связанных в первую очередь с молодостью и беззаботностью.

Природа, спасая наш разум, сделала нас в нашем сознании бессмертными, и не желающими думать, что всех нас ждет печальный конец. Именно это обстоятельство и сослужило всем нам, ныне живущим, плохую службу, мы откладывали на потом все то, что относилось к таким понятиям, как долг и обязанность перед старшим поколением, перед своими родителями и перед теми, кто своим трудом и умом подарил нам годы беззаботного существования.

Мы жили в теплице. Вспоминая свои годы, прошедшие в знаменитом колхозе «Политотдел», я задавал себе вопрос, почему этот период времени в нашем сознании остается теплым ностальгическим кусочком нашей жизни.

Одним из тех, кто создавал для нас эту жизнь, и делал это очень здорово, был выдающийся организатор колхозного строительства Хван Ман Гым. Трудно найти другого корейца, более обласканного советской системой, чем он, и еще труднее – другого, который заслужил бы это больше него. В моей памяти он остался спокойным мудрым человеком, великолепным собеседником, неплохим рассказчиком.

Мои воспоминания о нем можно условно разделить на три периода. Первый – это мои детские впечатления, они по известным причинам довольно смутны. Что мне больше всего запомнилось, это то, что он прочитывал мои письма, отправленные мне по почте знакомыми девчонками.

На свою беду, меня тоже звали Тимофеем Хваном. Из-за небрежности почтовых работников многие мои письма попадали к нему, что, естественно, приводило меня в бешенство, а его это здорово забавляло, и он при встрече с моей матерью не забывал «восторгаться» моими успехами на этом поприще, удивляясь моему столь раннему интересу к этому вопросу. Справедливости ради, надо сказать, письма он все возвращал. И хотя в них ничего предосудительного не было, для меня это был удар, после которого я обычно становился похожим на краснокожего индейца, готового провалиться сквозь землю. Тогда я проклинал судьбу за это совпадение.

В моих воспоминаниях о том времени он остался «нехорошим» дядей, читающим мои письма. Однако, по мере того, как время прибавляло к моему возрасту дополнительные годы, мои суждения о нем становились все более уважительными, а потом дошли и до полного восхищения. Все это удивительно, потому что в жизни обычно все происходит наоборот. Чем больше знаешь человека, тем меньше замечаешь в нем достоинств, а недостатки со временем становятся все заметнее и заметнее.

В 1960-70-е годы он был законодателем мод, если так можно выразиться, советской колхозной системы. Все его начинания становились объектом для подражания в других колхозах, и именно в эти годы его имя стало обрастать легендами как хорошими, так и не очень приятными.

Помню, сколько небылиц ходило про футбольную команду «Политотдел», про ансамбль «Ченчун», про его гарем и т. д. Не могу ничего сказать про футбольную команду, так как я мало был знаком с этой стороной колхозно-спортивной жизни, ни тем более про гарем. Но что касается «Ченчуна» и его истории, здесь другое дело.

В руководимом им колхозе в то время функционировала добротная художественная самодеятельность, созданная со свойственным ему размахом. И в недрах этой самодеятельности одному из его сыновей – Евгению – пришла в голову идея создать модный в то время вокально-инструментальный ансамбль. Этой идеей он поделился со мной (мы с ним дружили в детстве). Трудно в это поверить, но для достижения этой цели нам приходилось самим мастерить инструменты, налаживать аппаратуру из хлама, выброшенного колхозным радиоузлом. Помню, сколько возможных названий будущего ансамбля я перебрал, пока не остановился на названии «Ченен сидэ» и его поэтическом аналоге «Ченчун». Довольно быстро ансамбль завоевал популярность в колхозе, и, видимо, это обстоятельство побудило председателя колхоза пойти навстречу нашей просьбе: «выбить» аппаратуру у самого министра культуры, что он и сделал. Позже Тимофей Григорьевич с улыбкой вспоминал, какие доводы пришлось привести ему, чтобы получить эту дефицитнейшую по тем временам, импортную аппаратуру.

Я часто задавал себе вопрос, много ли найдется у нас председателей колхозов, готовых ради художественной самодеятельности пойти к министру и просить какую-то аппаратуру. Думаю, что нет.

Я до сих пор помню, как он радовался нашим успехам, какую устроил встречу на летном поле ташкентского аэропорта, когда мы прилетели из Москвы после финальных выступлений популярнейшего в то время конкурса «Молодые голоса». Я помню, как он гордился тем, что за всю историю этого конкурса ни одному из сельских ансамблей не удавалось даже близко подойти к этому результату. И надо было видеть, когда однажды вечером, придя во дворец культуры, где мы проводили репетиции, Тимофей Григорьевич со счастливым лицом перечитывал мне Указ Верховного Совета СССР о награждении колхоза «Политотдел» орденом Трудового Красного Знамени.

Трудно с позиции сегодняшнего дня понять побудительные мотивы поведения таких людей, как Хван Ман Гым, что ими движет, что заставляет их воспринимать общественные потребности выше личных. Но то, что они делали, не может быть предметом осуждения, как бы ни хотелось некоторым деятелям, типа Гдляна и Иванова, представить их как неких злодеев, приносящих только вред обществу.

Наверное, делать добро людям и одновременно быть злодеем невозможно. Не случайно этот длительный, позорный процесс над Хван Ман Гымом, про который я не могу вспоминать без брезгливости и чувства стыда и гнева, стал для меня побудительным фактором того, что я стал принимать деятельное участие в создании корейского культурного центра, полагая, что центр сможет быть защитником в такого рода делах.

Трудно сказать, как бы все это обернулось, если бы не твердая, принципиальная политика президента независимого Узбекистана, который в это непростое время, не поддался всеобщей вакханалии очернительства и сумел добиться объективного рассмотрения дела Хван Ман Гыма. Об этом я пишу не из конъюнктурных соображений.

Работая долгое время с Терентием Васильевичем Эмом, который был председателем другого, тоже крепкого колхоза – «Ленинский путь», – я имел уникальную возможность понаблюдать за их отношениями. С одной стороны – соперники, с другой – друзья. За все 14 лет моей совместной работы с Терентием Васильевичем, я ни разу не слышал от него ни одного плохого слова в адрес Хван Ман Гыма, только восхищение, хотя по возрасту Терентий Васильевич хоть и не намного, но был старше. Он относился к нему с таким же почтением, как младший относится к старшему.

Как-то он рассказал мне, как они с Хван Ман Гымом, после туристической поездки в КНДР решили на несколько дней остаться в Приморье, чтобы побывать в местах, где прошла их юность. И тогда его поразила широкая известность Хван Ман Гыма. Даже в далеком Уссурийске, когда после безуспешной попытки купить рыбу для приготовления корейского «хе», он позвонил кому-то и представитель местного горкома партии сам доставил им рыбу. Условия профилактория, в котором они отдыхали, не давали возможности из-за чисто национальных ароматов, приготовить это блюдо, поэтому, немного порывшись в своей записной книжке, он позвонил какой-то женщине, и этот вопрос был решен. Можете себе представить: в далеком Уссурийске у него оказалась знакомая русская женщина, которая предоставила свою квартиру для того, чтобы двое корейцев смогли поесть блюдо, по которому они соскучились…

Так получилось, что мои родители умерли, когда Хван Ман Гым находился под следствием. И когда, через долгие четыре года, возвратившись домой, он пришел к нам, чтобы, как это обычно принято у корейцев, выразить соболезнование, я увидел в нём человека, который очень уважительно относится к обычаям своих соплеменников. И мне на всю жизнь запомнились его слова: «Все эти траурные обряды нужны только живым людям». Я был очень благодарен ему за этот визит, который он нанес буквально через несколько дней после освобождения из застенок, хотя со дня кончины матери прошло уже больше года. Все это говорило о его высоких моральных качествах.

Кому-то может показаться, что я нарисовал образ идеального, лишенного недостатков человека. Конечно же, это не так. Хван Ман Гым был нормальный человек, ему были свойственны человеческие страсти и человеческие слабости. Ему нравились красивые женщины. И он нравился женщинам. И не потому, что был Героем Соцтруда, крупным хозяйственным руководителем, депутатом. Это был сильный и красивый мужчина. Я уже не говорю о его могучем интеллекте. Он умел поддерживать разговор на любую тему и на любом уровне.

Есть лидеры, которых уважают за силу, за власть, но их боятся, их при случае предпочитают избегать. А есть лидеры, которых уважают не просто как лидера, а как человека. Они словно излучают положительную энергетику, которая притягивает людей. Хван Ман Гым, безусловно, относился к лидерам второго типа.

Иногда, проходя по улицам бывшего колхоза «Политотдел», я ловлю себя на мысли, что образ Хван Ман Гыма навсегда связан с ним и остался, как частица нашей души.

ХВАН МАН ГЫМ И АНСАМБЛЬ «ЧЕНЧУН»

Николай Васильевич Ким работал в «Политотделе» директором стадиона, одновременно играл на скрипке в колхозной самодеятельности.

Очень коммуникабельный и легкий на подъём, он стал очень близок к Хван Ман Гыму. Правда, жил Николай Васильевич в колхозе имени Свердлова, откуда ездил на работу в «Политотдел». А я, наоборот, работал в колхозе им. Свердлова, а жил в «Политотделе».

Вскоре я вернулся в свой колхоз и работал в доме культуры, одновременно подрабатывая в средней школе, где, кроме уроков пения, вел музыкальный кружок.

В этом кружке собрались ребята, болевшие самой модной болезнью того времени – «битломанией». Они собирались со свойственным этому возрасту юношеским максимализмом ни мало, ни много – «переплюнуть» знаменитый ансамбль. То же самое пытались сделать молодые музыканты колхозного ансамбля, которыми руководил Евгений Хван – сын Хван Ман Гыма…

Естественно, и школьные, и колхозные музыканты чуточку переоценили свои возможности.

Здраво рассудив, что для одного колхоза двух ансамблей многовато, мы по предложению Евгения решили объединиться. В отличие от многострадального полуострова – нашей исторической родины – наше объединение прошло без излишней канители, а результатом стало то, что в душу наших соплеменников надолго поселилось слово «Ченчун». Мы были обречены на это название, потому что самому старшему из нас было 22 года, а младшему едва исполнилось 12 лет. А «Ченчун» в переводе с корейского означает «Юность». Поэтому особых возражений не было, когда я предложил это название. Всем, в том числе и мне, казалось: пройдет год или два и никто не вспомнит об этом ансамбле. Но чтобы его участники выходили на пенсию по возрасту?!

«Ченчун» начал своё долгое плавание в следующем составе: Герасим Кан – ученик 10-го класса (бас-гитара), Феликс Ким – тоже 10-классник (соло-гитара), Валерий Ким – 18 лет (ударник), Юрий Тё – ученик 6-го класса (клавишные), Евгений Хван 22года, (ритм-гитара).

Не сразу, постепенно зрители стали привыкать к нам и относиться более благосклонно.

Концерт за концертом «Ченчун» увеличивал свою квоту на выступлениях колхозной самодеятельности. А наши человеческие отношения с Николаем Николаевичем становились всё более напряжёнными.

Сейчас, спустя 30 лет, я могу с полной уверенностью сказать: не будь Дюгая, не было бы «Ченчуна». Потому что его критическое отношение ко всему, что мы делали, заставляло нас к каждому своему выступлению относиться с максимальной отдачей.

В то время петь под фонограмму считалось неприличным. А живое исполнение накладывало на исполнителей дополнительные трудности. Всегда существовала угроза срыва. А я знал, случись такое, Дюгай не упустит шанса воспользоваться этим.

Человек очень талантливый, Николай Николаевич (Дю Сон Хак) прекрасно, без суеты, организовывал все культурные мероприятия. При нем художественная самодеятельность колхоза получила наибольшее развитие. Прекрасно рисовал. Знал несколько языков. Иметь такого единомышленника было бы верхом мечтаний. К сожалению, мы оказались по разные стороны баррикады под названием «время». Мне порой становится стыдно за свою былую несдержанность по отношению к нему; к сожалению, исправить это уже невозможно. Он ушёл из жизни где-то в начале 90-х годов.

Вскоре ушедшего в армию бас-гитариста Герасима Кана заменил демобилизованный оттуда же однофамилец по имени Владимир. С его приходом вокальные возможности ансамбля существенно повысились. Два первоклассных вокалиста – Евгений Хван и Владимир Кан – могли стать той силой, которая помогла бы поднять ансамбль на новый уровень. Но для этого нам, как воздух, нужна была усилительная аппаратура.

Из-за повального увлечения молодёжи вокально-инструментальными ансамблями, дефицит аппаратуры был острейший. Поэтому наши попытки найти что-либо оканчивались неудачей.

Когда на базу Минкультуры поступило несколько комплектов венгерской аппаратуры «Веад», шансов получить их практически не было. Но желание получить эту аппаратуру у нас было так велико, что мы решились обратиться за помощью к Хван Ман Гыму…

И вскоре, мы с большим удовольствием вдыхали особый аромат красок этих усилителей и звуковых колонок.

Шёл 1972 год, когда «Ченчун» завоевал право поездки в Москву на финал конкурса «Молодые голоса». Сильнейшее нервное напряжение, которое сопровождало меня в те дни, сменилось легкой грустью и ощущением пустоты. Впереди была Москва. Там уже перед нами стояла другая задача. Не опозориться, выступить достойно.

Через месяц, уже в новеньких, финских костюмах горчичного цвета, в галстуках, мы сидели в салоне самолёта, готовые к полёту. Вся экипировка была осуществлена по инициативе Хван Ман Гыма. Он озадачил директора универмага В. Малиновского найти лучшие костюмы для нас.

Импозантный вид наших ребят породил слухи среди ташкентских музыкантов, что Хван Ман Гым за выход в финал подарил нам по автомобилю. Может быть, у него и было такое желание, но тогда это было невозможно. Нам пришлось довольствоваться только костюмами и думать о том, как Москва встретит наши задубевшие на солнце корейские лица.

Поселили нас в гостинице «Юность». Как только я зашёл в свой номер, зазвонил телефон. Это Хван Ман Гым из своего политотдельского кабинета интересовался, как мы долетели, нормальная ли гостиница. Если неважная, то он советовал перейти в гостиницу «Минск», где для нас уже забронированы места, но я ответил что гостиница приличная, и необходимости в переезде нет.

Предстояли два выступления по первому каналу центрального телевидения. После всех просмотров, нам предложили в первый день выступить с песней «Ченчун» и на второй день – «Кайдасан», что, в общем, нас устраивало. Выступления прошли прекрасно. Москвичи приняли нас хорошо.

В Ташкентском аэропорту на лётном поле нас ждали с цветами наши земляки и поклонники. Всё это вместе с ярким июньским солнцем осталось в нашей душе как самый запоминающийся эпизод нашей юности, нашего «Ченчуна», замечательного детища незабвенного Хван Ман Гыма.

Источник: Хван Ман Гым: через Олимп и Голгофу. Ташкент, 2013 г.

Ссылки по теме:

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »