И ты сам станешь одной из бесчисленных звезд

Ко дню рождения Виктора Цоя. Вчера был с друзьями. Они пели песни битлов, потом незаметно перешли к песням Виктора Цоя. Цой Жив.

Виктор Цой

Александр Кан. “Книга Белого дня”

Из главы 10
Убить оборотня
(Литература как Заложница Крови)

… Посему обратимся к Виктору Цою. Который ни в каких таких судорожных, — в шутку ли, всерьез, не важно, — оправданиях себя замечен не был, по одной простой причине: он никогда не числился в профессиональных литераторах, не состоял ни в каких литературных союзах, не анкетировался по злополучному пятому пункту и соответственно не попадал в такое унизительное положение и вообще, очевидно, обладал некоей моральной, духовной крепостью. Итак, рассмотрим творчество поэта, причем сугубо линейным образом, от первого альбома до последнего, останавливая свое внимание на самых значительных, по нашему разумению, произведениях, в которых попытаемся выявить существо и законы его художественного мира, и конечно же, посылы, порывы, мировоззренческое содержание его героя (из кн. В. Цой «Последний герой», изд. «Эксмо», 2003). Итак, песня, стихотворение «Дерево», из альбома «45» (1982 г.):

Я знаю, мое дерево не проживет и недели.
Я знаю, мое дерево в этом городе обречено.
Но я все свое время провожу рядом с ним:
Мне все другие дела надоели,
Мне кажется, что это мой дом,
Мне кажется, что это мой друг.
Я посадил дерево.
Я знаю, мое дерево завтра может сломать школьник.
Я знаю, мое дерево скоро оставит меня.
Но пока оно есть, я всегда рядом с ним:
Мне с ним радостно, мне с ним больно.
Мне кажется, это мой мир.
Мне кажется, это мой сын.
Я посадил дерево.

С самого первого альбома мы видим и чувствуем очевидный надрыв у автора, неподдельную тревогу за свое сокровенное, духовное, близкое, что свойственно, будем считать пока так, юным, ранимым героям-одиночкам. Затем стихотворение, не вошедшее в альбом, но очень созвучное ему по интонации.

Подросток

Ты смотришь назад, но что ты можешь вернуть назад?
Друзья один за одни превратились в машины.
И ты уже знаешь, что это — судьба поколений.
И если ты можешь бежать, то это твой плюс.

Ты мог быть героем, но не было повода быть.
Ты мог бы предать, но некого было предать.
Подросток, прочитавший вагон романтических книг,
Ты б мог умереть, если б знал за что умирать.

Попробуй спастись от дождя, если он внутри.
Попробуй сдержать желание выйти вон.
Ты педагогическая неудача и ты просто
Вовремя не остановлен.
Теперь ты хочешь проснуться, но это не сон.

Итак, герой не может быть героем, ибо нет повода им быть, и даже мог бы предать, но некого (!?) предавать, он мог бы умереть, если бы знал, за что, — стало быть, мир, по Цою, это некое анонимное, безликое, абсолютно равнодушное, чуждое к человеку образование, наделяющее героя одним дождем внутри, от которого он должен как-то спасаться. Следующее стихотворение «Время есть, а денег нет».

Дождь идет с утра, будет, был и есть.
И карман мой пуст, на часах шесть.
Папирос нет, и огня нет,
И в окне знакомом не горит свет.

Время есть, а денег нет,
И в гости некуда пойти.

И куда-то все подевались вдруг.
Я попал в какой-то не такой круг.
Я хочу пить, я хочу есть.
Я хочу просто где-нибудь сесть.

Время есть, а денег нет,
И в гости некуда пойти.

Опять дождь, опять мертвое безлюдное пространство… Казалось бы, очень простое, чуть ли не примитивное сочетание строк и слов, выражающих пустоту и скуку юного героя, которому просто нечего делать, но это только на поверхности, мы еще вернемся к этому стихотворению и рассмотрим его в другом, более глубоком измерении. Далее «Солнечные дни»:

Белая гадость лежит под окном.
Я ношу шапку и шерстяные носки.
Мне везде неуютно и пиво пить в лом,
Как мне избавиться от этой тоски
По вам,
Солнечные дни?

Мерзнут руки и ноги, и негде сесть.
Это время похоже на сплошную ночь.
Хочется в теплую ванну залезть.
Может быть, это избавит меня от тоски
По вам,
Солнечные дни.

Я раздавлен зимой, я болею и сплю.
И порой я уверен, что зима — навсегда.
Еще так долго до лета, а я еле терплю.
Но, может быть, эта песня избавит меня от тоски
По вам,
Солнечные дни,
Солнечные дни.

А вот уже нечто новое: намечено направление выхода для героя вовне, за пределы себя и постылого, холодного, вечно зимнего пространства, через тоску по солнечным дням, олицетворяющим совсем иной мир — смысла, света, счастья… — которая в результате только раздражает героя своей вечной неутоленностью. Итак, попытка выхода.

Алюминиевые огурцы

Здравствуйте, девочки!
Здравствуйте, мальчики!
Смотрите на меня в окно
И мне кидайте свои пальчики, да.
Ведь я сажаю алюминиевые огурцы
На брезентовом поле.
Я сажаю алюминиевые огурцы
На брезентовом поле.

Три чукотских мудреца
Твердят, твердят мне без конца:
«Металл не принесет плода,
Игра не стоит свеч,
А результат — труда».
Но я сажаю алюминиевые огурцы
На брезентовом поле.
Я сажаю алюминиевые огурцы
На брезентовом поле.

Злое белое колено
Пытается меня достать
Колом колено колют в вены
В надежде тайну разгадать — зачем
Я сажаю алюминиевые огурцы
На брезентовом поле.

Кнопки, скрепки, клепки,
Дырки, булки, вилки.
Здесь тракторы пройдут мои
И упадут в копилку,
Упадут туда,
Где я сажаю алюминиевые огурцы
На брезентовом поле.
Я сажаю алюминиевые огурцы
На брезентовом поле.

И здесь, понятно, раз нет никакой возможности утолить тоску по тамошним солнечным дням, остается одно: эпатаж, провокация, доведение образа своего существования в мире до полнейшего абсурда. Действительно, что еще остается молодому герою в этом глухом, безмолвном пространстве, как не сажать алюминиевые огурцы на брезентовом поле?… Итак, сюрреалистический бунт, провокация, а после сдача своих позиций перед неодолимым детерминизмом мира.

Электричка

Я вчера слишком поздно лег, сегодня рано встал.
Я вчера слишком поздно лег, я почти не спал.
Мне, наверное, с утра нужно было пойти к врачу.
А теперь электричка везет меня туда, куда я не хочу.

В тамбуре холодно и в то же время как-то тепло.
В тамбуре накурено и в то же время как-то свежо.
Почему я молчу, почему не кричу, молчу.
Электричка везет меня туда, куда я не хочу.

Следующий альбом «46» (1983), из которого видно, что конфликт героя с внешним миром только обостряется и принимает более сложные, изощренные формы. А именно:

Дождь для нас

В моем доме не видно стены.
В моем небе не видно луны.
Я слеп, но я вижу тебя.
Я глух, но я слышу тебя.
Я не сплю, но я вижу сны.
Здесь нет моей вины.
Я нем, но ты слышишь меня.
И этим мы сильны.

И снова приходит ночь.
Я пьян, но я слышу дождь.
Дождь для нас.
Квартира пуста, но мы здесь.
Здесь мало что есть, но мы есть.
Дождь для нас.

Ты видишь мою звезду.
Ты веришь, что я пойду.
Я слеп, но я вижу свет.
Я пьян, но я помню свой пост.
Ты смотришь на Млечный Путь.
Я ночь, а ты утра суть.
Я — сон, я — миф, ты нет.
Я слеп, но я вижу свет.

И снова приходит ночь.
Я пьян, но я слышу дождь.
Дождь для нас.
Квартира пуста, но мы здесь.
Здесь мало что есть, но мы есть.
Дождь для нас.

Итак, что мы видим? Если пространство, мир — мертвы для героя, то и герой будет мертв для него. «Я глух», «я слеп», «я нем», «я пьян»… Но все-таки он внутри живой, и поэтому сквозь его, намеренно обретенную им, в качестве защиты, слепоту, глухоту, немоту пробивается образ, голос, свет, — сквозь этот вечный дождь внутри героя и вовне, и этот посыл, связь, вектор неуничтожимы. Но только герой снимает свою защиту и устремляется к своему экзистенциальному «Ты», тут же коварное пространство мстит ему за его духовную инаковость. А именно:

Хочу быть с тобой

Мы не видели солнца уже несколько дней,
Наши ноги утратили крепость на этом пути.
Мне хотелось войти в дом, но здесь нет дверей.
Руки ищут опору, но не могут найти.
Я хочу войти в дом.

Я сточил не один медиатор о терку струны,
Видел много озер, но не видел морей.
Акробаты под куполом цирка не слышат прибой.
Ты за этой стеной, но я не вижу дверей.
Я хочу быть с тобой.

Я родился на стыке созвездий, но жить не могу.
Ветер 20 метров в секунду ночью и днем.
Раньше я читал книги, а теперь я их жгу.
Я хочу идти дальше, но я сбит с ног дождем.
Я хочу быть с тобой.

В этом стихотворении, в пронзительном, но тщетном желании героя обрести свое «Ты», уже явно прослеживается, как художественный прием, парадоксальное, антиномическое построение стихотворной строки, которое в дальнейшем получит свое развитие. «Мне хотелось войти в дом, но здесь нет дверей», «руки ищут пору, но не могут найти», «я хочу идти дальше, но я сбит дождем». То есть, я хочу, я люблю, я ищу, но везде и всегда неодолимое, необоримое «НО». Но если вовне нет дверей, входов и выходов, то внутри себя герой обретает искомое живое пространство, на которое не смогут покуситься никакие внешние силы. А именно, в стихотворении «Каждую ночь»:

Третий день с неба течет вода,
Очень много течет воды.
Говорят, так должно быть здесь.
Говорят, это как всегда.

Знаешь, каждую ночь
Я вижу во сне море.
Знаешь, каждую ночь
Я слышу во сне песню.
Знаешь, каждую ночь
Я вижу во сне берег.
Знаешь, каждую ночь…

Мы приходим домой к себе
Люди ходят из дома в дом.
Мы сидим у окна вдвоем.
Хочешь, я расскажу тебе:

Знаешь, каждую ночь
Я вижу во сне море.
Знаешь, каждую ночь
Я слышу во сне песню.
Знаешь, каждую ночь
Я вижу во сне берег.
Знаешь, каждую ночь.

Или другое, не менее счастливое духовное обретение, из стихотворения «Троллейбус»:

Мое место слева, и я должен там сесть.
Не пойму, почему мне так холодно здесь?
Я незнаком с соседом, хоть мы вместе уже год.
И мы тонем, хотя каждый знает, где брод.
И каждый с надеждой глядит в потолок
Троллейбуса, который идет на восток.

Все люди — братья, мы — седьмая вода.
И мы едем, не знаю, зачем и куда.
Мой сосед не может, он хочет уйти.
Но не может уйти: он не знает пути.
И вот мы гадаем — какой может быть прок.
В троллейбусе, который идет на восток.

В кабине нет шофера, но троллейбус идет.
И мотор заржавел, но мы едем вперед.
Мы сидим не дыша, смотрим туда,
Где на долю секунды показалась звезда.
Мы молчим, но мы знаем — нам в этом помог
Троллейбус, который идет на восток.

Таким образом, герой в своих неуклонных, последовательных поисках истины и выхода, самым визионерским образом видит звезду, которая пусть на какие-то доли секунды, но придает смысл его существованию. И далее, в альбоме «Начальник Камчатки» (1984), автор впервые напрямую, неким итогом, представляет своего героя.

Последний герой

Ночь коротка, цель далека.
Ночью так часто хочется пить.
Ты выходишь на кухню, но вода здесь горька.
Ты не можешь здесь спать.
Ты не хочешь здесь жить.

Доброе утро, последний герой!
Доброе утро, тебе и таким, как ты!
Доброе утро, последний герой!
Здравствуй, последний герой!
Ты хотел быть один — это быстро прошло.
Ты хотел быть один, но не смог быть один.
Твоя ноша легка, но немеет рука.
И ты встречаешь рассвет за игрой в дурака.

Доброе утро, последний герой!
Доброе утро, тебе и таким, как ты!
Доброе утро, последний герой!
Здравствуй, последний герой!

Утром ты стремишься скорее уйти:
Телефонный звонок как команда — вперед!
Ты уходишь туда, куда не хочешь идти.
Ты уходишь туда, но тебя там никто не ждет.

Доброе утро, последний герой!
Доброе утро, тебе и таким, как ты!
Доброе утро, последний герой!
Здравствуй, последний герой!

Здесь поневоле возникает вопрос, в чем собственно заключается геройство этого последнего героя, который в этом мире никак не может обрести свое? У него есть только острое неприятие окружающей жизни и столь же острое, внутреннее, скорей символическое, видение некоего идеального мира, который не может быть воплощен вовне. Очевидно, последний герой полностью совпал с мироощущением миллионов советских граждан на исходе советской эпохи, ведь все они так и жили, как «последние герои», а точнее, не жили: не могли здесь спать, не могли здесь жить, каждый день уходили туда, куда не хотели идти, где никто их не ждет. И это высокий уровень художественной условности Цоя, умолчание, недоговоренность, столь модная в советские времена, символы, знаки, — дождь внутри тебя, глухие стены без дверей, символические троллейбусы, и т. д. — все это самым эффективным образом работало на образ заточенного, словно Иона, человека в чреве советской жизни. Так же как и его импульсивные попытки обрести в вечно чужом свое: свою жизнь, свою любовь, свой смысл и цели.

Растопите снег

Я собираю чемодан: мне нельзя отступать.
Я заметил свой срок, я заметил свой срок…
Разминаю папиросу, смотрю в потолок.
Я заметил свой срок, я заметил свой срок…
Мама, я узнал свое утро.
Я заметил свой срок, я заметил свой срок…

Я выхожу на порог, я слышу стук копыт.
Растопите снег, растопите снег…
Он убьет меня, он мой враг навек.
Растопите снег, растопите снег…
Мама, я узнал свое утро.
Растопите снег, растопите снег…

Я не могу больше жить без нее
Помогите мне, помогите мне…
Я не могу больше жить без тепла.
Помогите мне, помогите мне…
Мама, я узнал свое утро.
Помогите мне, помогите мне…

Здесь герой, казалось, паче чаяния, обретает в чужом мире свое время, утро, свою жизнь, но коварное пространство опять же препятствует ему: «растопите снег, он убьет меня, он мой враг навек». И здесь стоит вспомнить ранее «Время есть, а денег нет», откуда очевидно происходит это стихотворение. Все есть у героя, желания, планы, время, но нет возможности их осуществить, здесь деньги как символ реализации, иными словами, мир, советский мир, держит героя в вечных пасынках, на вечных задворках. И тогда опять импульс, порыв к бегству, уходу, исходу, но к какому? К абсурдному, нелепому, бессмысленному и бесполезному, — в общем, один голый порыв. Стихотворение, не вошедшее в альбомы:

Уезжаю куда-то, не знаю куда.
И не знаю зачем, и не знаю когда.
Мой билет никуда, поезд мой никуда.
Но я все-таки еду один, как всегда.

Вот дорога моя, мне не видно конца.
Ей не видно конца, я не помню лица
Той, что смотрит откуда-то сверху, лица
Под дождем из свинца. Мне не видно конца.

Следующий альбом «Это не любовь» (1985). Действительно, а что есть любовь для молодого героя? Разве это не выход, пусть даже временный, для его чувств и мыслей, разве это не то самое заветное «Ты», которое он так пронзительно пытался обрести в «Хочу быть с тобой».

Это не любовь

Ты часто проходишь мимо,
Не видя меня с кем-то другим.
Я стою не дыша.
Я знаю, ты живешь в соседнем дворе.
Ты идешь не спеша,
Не спеша.
Но это не любовь.

А вечером я стою под твоим окном:
Ты поливаешь цветы, поливаешь цветы.
А я дотемна стою и сгораю огнем.
И виной тому ты, только ты.
Но это не любовь.

Научи меня всему тому, что умеешь ты.
Я хочу это знать и уметь.
Сделай так, чтобы сбылись все мои мечты.
Мне нельзя больше ждать:
Я могу умереть, но это не любовь.

Итак, чувство с каждой строкой нарастает, накаляется, доходит до кипения «мне нельзя больше ждать: я могу умереть», но каждый раз герой осекает себя: «это не любовь». Почему? Из юношеской робости? Да, и из этого тоже, но в главном, потому что объект его любви… это пусть живая, но часть внешнего, коварного, как мы уже поняли, предательского, подлого мира, и значит, «это не любовь». Впрочем, в альбоме есть и о той самой любовной робости.

Разреши мне

Я стою в темном углу.
Я не знаю, что случилось со мной:
Так много мужчин,
И все хотят танцевать с тобой.
Разреши мне проводить тебя домой.
Разреши мне посидеть с тобой на кухне.
Разреши мне заглянуть в твои глаза.
Возьми меня с собой в этот рай.

Ты смотришь мимо меня,
И от этого я сам не свой.
Я боюсь улыбнуться тебе.
Но позволь же мне быть рядом с тобой.
В синем небе летят самолеты.
И один из них самый красивый,
Потому что на нем ты летишь ко мне.

А каково вообще раскрывается это чувство любви у автора? Вот один из ответов в стихотворении «Город».

Я смотрю в календарь: я знаю, что скоро зима.
Наша улица на глазах меняет цвета.
За решеткой желтой листвы я вижу птиц.
Моя двадцатая осень сводит меня с ума.

Я люблю этот город, но зима здесь слишком длинна.
Я люблю этот город, но зима здесь слишком темна.
Я люблю этот город, но так страшно здесь быть одному.
И за красивыми узорами льда мертва чистота окна.

Фонари за окном горят почти целый день
В это время я не верю глазам.
Я верю часам.
И теперь я занят только охраной тепла.
Вот ушел уже год.
Сколько останется нам?

Я люблю этот город, но зима здесь слишком длинна.
Я люблю этот город, но зима здесь слишком темна.
Я люблю этот город, но так страшно здесь быть одному.
И за красивыми узорами льда мертва чистота окна.

Здесь еще один пронзительный парадокс: я люблю, но… опять же вечное «но», которое никак не может преодолеть в себе герой, а вместе с ним и автор, со своим, теперь мы можем твердо сказать, амбивалентным отношением к миру. И тогда очередная стихийная попытка выхода, уже в альбоме «Ночь» (1986).

Танец

Танец на улице,
Танец на улице в дождь.
Зонты, раскрываясь,
Звучат, словно выстрелы ружей.
Кто-то бежал, а кто-то остался здесь.
И тот, кто остался,
Шагает прямо по лужам.

Капли дождя лежат на лицах как слезы,
Текут по щекам, словно слезы.
Капли дождя лежат на лицах как слезы.
Ты знаешь теперь этот танец.

Битые стекла, рваные брюки, скандал.
К черту зонт! Теперь уже все равно.
Танец и дождь никогда не отпустят тебя.
В их мокром объятии не видно родное окно.

Капли дождя лежат на лицах как слезы,
Текут по щекам, словно слезы.
Капли дождя лежат на лицах как слезы.
Ты знаешь теперь этот танец.

Мокрые волосы взмахом ладони назад.
Закрыв свою дверь, ты должен выбросить ключ.
И так каждый день,
Так будет каждый день,
Пока не увидишь однажды небо без туч.

Капли дождя лежат на лицах как слезы,
Текут по щекам, словно слезы.
Капли дождя лежат на лицах как слезы.
Ты знаешь теперь этот танец.

Итак, шаманский танец, — а что еще остается? — да, выйти на улицу, причем, в самый дождь, танцевать, подставляя лица дождю, до упаду, до одури, до крови, до потери пульса, «пока не увидишь небо без туч». И вот в чем смысл, цель героя Цоя, танцует ли он, уезжает ли куда-то в очередной раз, прорывается к своему «Ты», сажает ли алюминиевые огурцы, видит ли звезду сквозь потолок троллейбуса, влюбляется ли в девушку. Увидеть звезду, увидеть небо без туч, пусть и хоть на мгновение, а после опять призрачная жизнь, всегда для героя на краю земли, одуряющая своей ядовитой пустотой, своей ирреальностью.

Жизнь в стеклах

Темные улицы тянут меня к себе.
Я люблю этот город как женщину Икс.
На улицах люди, и каждый идет один.
Я закрываю дверь, я иду вниз.

Я знаю, что здесь пройдет моя жизнь,
Жизнь в стеклах витрин.
Я растворяюсь в стеклах витрин.
Жизнь в стеклах витрин.

И вот я иду, и рядом со мной идут.
Я смотрю на них, мне кажется: это — дом мод.
Похоже, что прошлой ночью был звездопад.
Но звезды как камни упали в наш огород.

Ветер раздувает полы моего плаща.
Еще один дом — и ты увидишь меня.
Искры моей сигареты летят в темноту.
Ты сегодня будешь королевой дня.

Я знаю, что здесь пройдет моя жизнь,
Жизнь в стеклах витрин.
Я растворяюсь в стеклах витрин.
Жизнь в стеклах витрин.

Следующий альбом, «Группа крови» (1989), принципиальный в творчестве Цоя. Ибо в нем осуществляется бунт, объявляется война всему миру, герой, становясь зрелым, прекращает свои попытки убегать из этого мира, который никогда не станет его, а после, по возвращении, визионерствовать, видеть сны, и, просыпаясь, вновь разочаровываться. Отныне с открытым забралом он идет на врага. Но прежде гениальное поэтическое обвинение, в котором нашли, находят, найдут свое кровное, болевое, люди самых разных поколений и национальностей, однажды попавшие под каток авторитарного режима.

В наших глазах

Постой! Не уходи!
Мы ждали лета — пришла зима.
Мы заходили в дома, но в домах шел снег.
Мы ждали завтрашний день,
Каждый день ждали завтрашний день.
Мы прячем глаза за шторами век.

В наших глазах крики «Вперед!»
В наших глазах окрики «Стой!»
В наших глазах рождения дня.
И смерть огня.
В наших глазах звездная ночь.
В наших газах потерянный рай.
В наших глазах закрытая дверь.
Что тебе нужно? Выбирай!

Мы хотели пить — не было воды.
Мы хотели света — не было звезды.
Мы выходили под дождь и пили воду из луж.
Мы хотели песен — не было слов.
Мы хотели спать — не было снов.
Мы носили траур — оркестр играл туш.

В наших глазах крики «Вперед!»
В наших глазах окрики «Стой!»
В наших глазах рождения дня.
И смерть огня.

В наших глазах звездная ночь.
В наших глазах потерянный рай.
В наших глазах закрытая дверь.
Что тебе нужно? Выбирай!

Интересно, что это стихотворение было включено в сборник воспоминаний, свидетельств, документов «Поезд памяти» (Алматы 2007, изд. «RUAN»), посвященный 70-летию со времен депортации корейцев в Дальнего Востока в Казахстан и Среднюю Азию, хотя впрямую Цой никакого отношения к корейской диаспоре не имел. И далее из того же альбома, стихотворный призыв к борьбе, к бунту, весьма далекий в стилевом отношении от Цоевской лирики.

Дальше действовать будем мы

Мы хотим видеть дальше,
Чем окна напротив.
Мы хотим жить,
Мы живучи как кошки.
И вот мы пришли заявить о своих правах.
Слышишь шелест плащей?
Это мы.
Дальше будем действовать мы.

Мы родились в тесных квартирах
Новых районов.
Мы потеряли невинность в боях за любовь.
Нам уже стали тесны одежды,
Сшитые вами для нас одежды.
И вот мы пришли сказать вам о том,
Что дальше,
Дальше действовать будем мы.

Так вызов брошен, и герой идет в бой в одном из самых известных стихотворений Цоя, давшем названием всему альбому.

Группа крови

Теплое место, но улицы ждут отпечатков наших ног.
Звездная пыль на сапогах.
Мягкое кресло, клетчатый плед, не нажатый вовремя курок.
Солнечный день в ослепительных снах.

Группа крови на рукаве —
Мой порядковый номер на рукаве.
Пожелай мне удачи в бою,
Пожелай мне
Не остаться в этой траве,
Не остаться в этой траве.
Пожелай мне удачи.

Мне есть чем платить, но я не хочу победы любой ценой.
Я никому не хочу ставить ногу на грудь.
Я хотел бы остаться с тобой.
Просто остаться с тобой.
Но высокая звезда зовет меня в путь.

Группа крови на рукаве —
Мой порядковый номер на рукаве.
Пожелай мне удачи в бою,
Пожелай мне
Не остаться в этой траве,
Не остаться в этой траве.
Пожелай мне удачи.

И, наконец, поэтический итог альбому, да и всему, если забегать вперед, творчеству автора, к чему он пришел, — к войне.

Война

Покажи мне людей, уверенных в завтрашнем дне.
Нарисуй мне портреты погибших на этом пути.
Покажи мне того, кто выжил один из полка.
Но кто-то должен стать дверью,
А кто-то замком, а кто-то ключом от замка.

Земля.
Небо.
Между землей и небом — война.
И где бы ты ни был,
Что бы ни делал, —
Между землей и небом — война.

Где-то есть люди, для которых есть день и есть ночь.
Где-то есть люди, у которых есть сын и есть дочь.
Где-то есть люди, для которых теорема верна.
Но кто-то станет стеной,
А кто-то плечом, под которым дрогнет стена.

Земля.
Небо.
Между землей и небом — война.
И где бы ты ни был,
Что бы ни делал, —
Между землей и небом — война.

И здесь сделаем смысловую паузу. Что дальше, после войны? Победа, торжество победителей или горькое разочарование? И в обоих случаях, в чем заключался смысл этой тотальной войны для самого автора?… Оставим пока этот вопрос без ответа, но запомним его и продолжим чтение. Следующий альбом «Звезда по имени Солнце» (1989).

Апрель

Над землей — мороз,
Что ни тронь, все — лед.
Лишь во сне моем поет капель.
А снег идет стеной,
А снег идет весь день,
А за той стеной стоит апрель.

А он придет и приведет за собой весну.
И рассеет серых туч войска.
А когда мы все посмотрим в глаза его,
На нас из глаз его посмотрит тоска.
И откроются двери домов.
Да ты садись, а то в ногах правды нет.
И когда мы все посмотрим в глаза его,
То увидим в тех глазах солнца свет.

На теле ран не счесть,
Нелегки шаги.
Лишь в груди горит звезда.
И умрет апрель,
И родится вновь,
И придет уже навсегда.

А он придет и приведет за собой весну.
И рассеет серых туч войска.
А когда мы все посмотрим в глаза его,
На нас из глаз его посмотрит тоска.
И откроются двери домов.
Да ты садись, а то в ногах правды нет.
И когда мы все посмотрим в глаза его,
То увидим в тех глазах солнца свет.

Итак, для героя и автора, объявленный ими бой обернулся поражением: «на теле ран не счесть, нелегки шаги», и весьма слабым утешением, по крайней мере, для думающего читателя становится некое абстрактное ожидание апреля, с той же давней тоской по свету и небу без туч. «И когда мы все посмотрим в глаза его, то увидим в тех глазах солнца свет». И после, в другом произведении, у героя вновь обнаруживаются «старые проблемы» с пространством и движением, причем, очевидно, от усталости, не только вовне, но уже и внутри него.

Место для шага вперед

У меня есть дом, только нет ключей.
У меня есть солнце, но оно среди туч.
Есть голова, только нет плечей.
Но я вижу, как тучи режут солнечный луч.
У меня есть слово, но в нем нет букв.
У меня есть лес, но нет топоров.
У меня есть время, но нет сил ждать.
И есть еще ночь, но в ней нет снов.

И есть еще белые-белые дни,
Белые горы и белый лед.
Но все, что мне нужно, —
Это несколько слов.
И место для шага вперед.

У меня есть река, только нет моста.
У меня есть мыши, но нет кота.
У меня есть парус, но ветра нет.
И есть еще краски, только нет холста.
У меня на кухне из крана вода.
У меня есть рана, но нет бинта.
У меня есть братья, но нет родных.
И есть рука, и она пуста.

И есть еще белые-белые дни.
Белые горы и белый лед.
Но все, что мне нужно, —
Это несколько слов.
И место для шага вперед.

В данном стихотворении наиболее ярко проявляются особенности художественной речи, или дискурса автора, непосредственно выражающего, как мы уже говорили, его амбивалентное сознание. То есть, говоря физическим языком, это дипольное построение строки, «у меня есть слово, но в нем нет букв», «у меня есть река, только нет моста», причем, так на протяжении всего стихотворения. И между этими противоположно заряженными, вербальными полюсами, спасительным третьим является очередное визионерство героя: «И есть еще белые-белые дни. Белые горы и белый лед». И эта мечта, визионерский рай, опять или вновь призывают героя в дорогу, а куда, конечно, не важно, ибо важен, как и прежде, порыв. Иными словами, словно не было никакого боя, сражения: все возвращается на круги своя.

Стук

Струн провода. Ток по рукам.
Телефон на все голоса говорит: «Пока! Пора!»
И пальто на гвозде, шарф в рукаве,
И перчатки в карманах щепчут:
«Подожди до утра, до утра…»

Но странный стук зовет в дорогу.
Может — сердце, а может — стук в дверь.
И когда я обернусь на пороге,
Я скажу одно лишь слово: «Верь!»

И опять на вокзал,
И опять к поездам,
И опять проводник выдает белье и чай.
И опять не усну,
И опят сквозь грохот колес
Мне послышится слово: «Прощай!»

Но странный стук зовет в дорогу.
Может — сердце, а может — стук в дверь.
И когда я обернусь на пороге,
Я скажу одно лишь слово: «Верь!»

Теперь новое «Верь!» появляется в стихотворениях Цоя: снова в путь, в дорогу, с призывом верить, в его, слишком романтическую и в общем-то не очень ясную цель. Этот призыв словно бы защищает его порыв от вечного цинизма и скепсиса окружающего мира, защищает его движение, начатое еще как пассивное в «Электричке» («электричка везет меня туда, куда я не хочу»), затем неожиданное чудесное в «Троллейбусе» («где на долю секунды показалась звезда»), затем опять кривое, абсурдное («уезжаю куда-то, не знаю куда»), и наконец, с призывом отального скепсиса, неверия окружающего мираге,у.верить, просто верить в то, что надо, пусть за призрачным светом, но куда-то всегда уезжать. Эта, по сути, сугубо эмоциональная программа автора неожиданно и в то же время закономерно завершается в «Черном альбоме» (1990) тотальной победой злого, коварного, подлого мира. И вот как это происходит:

Следи за собой

Сегодня кому-то говорят: «До свидания».
Завтра скажут: «Прощай навсегда».
Заалеет сердечная рана.
Завтра кто-то, вернувшись домой,
Застанет в руинах свои города.
Кто-то сорвется с высокого крана.

Следи за собой!
Будь осторожен!
Следи за собой!

Завтра кто-то утром в постели
Поймет, что болен неизлечимо.
Кто-то, выйдя из дома, попадет под машину.
Завтра где-то в одной из больниц
Дрогнет рука молодого хирурга
Кто-то в лесу наткнется на мину.

Следи за собой!
Будь осторожен!
Следи за собой!

Ночью над нами пролетит самолет,
Завтра он упадет в океан:
Погибнут все пассажиры.
Завтра где-то, кто знает где, —
Война, эпидемия, снежный буран,
Космоса черные дыры.

Следи за собой!
Будь осторожен!
Следи за собой!

Таким образом, если прежде пространство было просто равнодушным, лениво коварным, пассивно подлым, то теперь оно открыто агрессивно, угрожает тебе, герою, смертью, безумное, на каждом углу, причем к концу стихотворения угроза принимает уже вселенские масштабы: «Война, эпидемия, снежный буран, космоса черные дыры». Но окончательным итогом поэтического пути Цоя становится произведение «Нам с тобой», где собрано все, что было в творчестве поэте: его юношеский анархизм, светлая лирика, плакатность и наивная дидактика, надрыв, трагичность его мироощущения, наконец, заключительное видение мира, которое таково:

Здесь непонятно, где лицо, а где рыло.
И непонятно, где пряник, где плеть.
Здесь в сено не втыкаются вилы,
А рыба проходит сквозь сеть.
И не ясно, где море, где суша.
Где золото, а где медь,
Что построить, а что разрушить.
И кому и зачем здесь петь.

Нам с тобой голубых небес навес.
Нам с тобой станет лес глухой стеной.
Нам с тобой из заплеванных колодцев не пить.
План такой нам с тобой.

Здесь камни похожи на мыло,
А сталь похожа на жесть.
И слабость как сила.
И правда как лесть.
И не ясно, где мешок, а где шило
И не ясно, где обида, где месть.
И мне не нравится то, что здесь было.
И мне не нравится то, что здесь есть.

Нам с тобой голубых небес навес.
Нам с тобой станет лес глухой стеной.
Нам с тобой из заплеванных колодцев не пить.
План такой нам с тобой.

Черная ночь да река в воде.
Нам с тобой и беда станет — не беда.
Ну, решай!
Эх, была, не была, прости и прощай.
План такой нам с тобой.

Герой уходит как всегда один, она, его «Ты», остается в мире. Мир, который, начиная еще с первого тревожного образа в «Дереве»: «я знаю, мое дерево не проживет и недели, я знаю, мое дерево в этом городе обречено», со всеми своими нарастающими, по мере художественного взросления героя, подлостями, подвохами, предательствами, в конце концов, превращается в ничто иное, как в оборотень: «Здесь камни похожи на мыло, а сталь похожа на жесть. И слабость как сила. И правда как лесть». И этот Мир-Оборотень, увы, является окончательным художественным итогом творчества Виктора Цоя.
И здесь настала пора подвести наши собственные итоги. Что представляет собой в целокупности художественный мир поэта?… Это, во-первых, как было только что и многажды сказано, неверное, коварное, предательское, всегда чужое герою пространство, по сути, его главный враг; во-вторых, внутренний мир героя как объект его неустанного последовательного визионерства, который, вдруг выплескиваясь вовне, неодолимо манит его, зовет его в путь; в-третьих, собственно попытка выхода, исхода, пути, — анархическая, шаманская, романтическая, мистическая и даже метафизическая. И последнее: бунт, война, вечная борьба против мира-оборотня.
Теперь повторим. Давно и твердо считается, что творчество Виктора Цоя приобрело столь широкое признание именно за счет того, что ему удалось создать образ человека на переходе от советской эры к постсоветской, со всей его сложностью, угнетенностью, внутренним и внешним заточением, со всеми его порывами, посылами и надрывами — действительно последнего героя. Но вряд ли мы будем на этом останавливаться, ибо все перечисленное есть только следствие на поверхности какой-то глубинной духовной драмы автора. Попытаемся ее разгадать.
И здесь немедленно, что называется, по свежим следам, стоит заметить, что ощущение неверного пространства, о котором мы так много говорили, присуще, конечно же, человеку, чувствующему себя чужим на данной земле, то есть, инородцу. Стало быть, в случае Цоя это влияние корейской крови в авторе. Бунт, борьба, война это, конечно же, из мироощущения автохтона, человека, издревле живущего на своей земле, то есть, это упругий ток русской крови в поэте. Визионерство, уход, бегство, вечное томление по тамошнему, это конечно, наднациональное, и более того, надмирное. А видение мира как сплошной борьбы между небом и землей («Война») это, с одной стороны, опять же общечеловеческое, а с другой, поэтическое, символическое выражение внутренней борьбы, или сложного взаимодействия двух кровей в поэте, корейской и русской. Причем, что из них земля, а что небо, говорить бессмысленно, ибо и то, и другое, попеременно, в зависимости от контекста, есть и небо, и земля.
Но поэтический исход автора в мире как оборотне, конечно же, примыкает к корейскому, инородческому мироощущению, и здесь опять же вспомним нашу базовую книгу о достойном Хон Киль Доне. Вспомним, на каком месте мы остановились последний раз при ее чтении. (Глава 5, «Открыть глаза, не испугаться»). Хон Киль Дон так и не открыл глаза государю, объясняя тем, что если он откроет, тот испугается. Повторим, чего?… Всего то, что пережил незаконнорожденный, — отчаяния, одиночества, полного безверия в собственный смысл и судьбу. И здесь удивительным — или закономерным? — образом вспоминается Цоевская строка: «Мы прячем глаза за шторами век» («В наших глазах»), полностью совпадающая с мотивом Хон Киль Дона. Итак, Киль Дон, приняв в дар от государя зерно, поблагодарив его сердечно, отправляется со своей дружиной в открытое море, на остров Чедо, свою новую родину. Там они строят себе дома, обустраиваются, а после Киль Дон едет на гору Мантаншань, за снадобьем для стрел. Где сталкивается с чудовищами, Ульдонами («люди только обликом, а на самом деле звери»), то есть, настоящими оборотнями, которых он, могучий воин, последовательно уничтожает. Затем он обнаруживает двух, находившихся в плену, неописуемых красавиц, которых доставляет домой, в уезд Лочуань. Счастливые родители, и не мечтавшие увидеть дочерей, пропавших во время бури, немедленно выдают их замуж за Хон Киль Дона, к тому моменту еще не изведавшего «счастья селезня и утки». И новоявленный муж возвращается со своими красавицами на остров Чедо, в свой новый дом.
К чему мы сделали столь подробное отступление о победах доблестного Хон Киль Дона?… А к тому, что этот корейский герой, прообраз наших русских Киль Донов, в ряду своих многочисленных чудесных побед совершил и эту — над оборотнями. Теперь зададимся вопросом, содеял ли победу герой Цоя и собственно сам автор над оборотнями? Конечно, здесь имеется в виду победа над оборотнями внутри себя. К примеру, его поэтические темы: глухой, слепой, чужеродный мир, сомнения, отчаяние, одиночество героя… — вся эта, так сказать, западническая «экзистенциальщина» вполне могла бы превратиться в оборотня, то есть, самоустраниться и обрести иное, позитивное, более русское, что ли, и потому более выгодное содержание.
Или, попросту говоря, поэт Цой вполне мог бы «забыть» о второй своей половинке крови, объявляя себя сугубо русским автором, с каким-то, стало быть, бесспорным и «титульным» мироощущением, как сделали это в свое время его старшие коллеги — бард Юлий Ким и прозаик Анатолий Ким, с которого собственно эта тема в нашей книге и начинается. Но Цой, слава Богу, не впал в беспамятство, насчет своего инородческого происхождения, что означало бы в буквальном смысле предать отца. Равно как забыть о русском, равносильно было бы предательству матери. И вот что на самом деле в нашем размышлении означает стать оборотнем для автора! И в этот момент мы отчетливо понимаем, что истинная, аутентичная литература всегда является заложницей крови, хочет она того, или нет. А если литература все-таки изменяет ей, крови, ради выгоды, популярности, более широкого признания, то сама становится оборотнем, и это уже отдельная большая тема. Итак, намеренно повторим свой непраздный вопрос, победил ли Цой в себе оборотней? Несомненно, да. Ибо не отрекся в своем творчестве от родных и близких и выразил всю сложность своего духовного, душевного существования, всю войну кровей внутри себя, через емкие, лаконичные, глубокие, навсегда запоминающиеся образы.
Таким образом, мы можем сказать, что непреходящее значение поэта Виктора Цоя заключается не в том, что он показал мироощущение изломанного человека на закате советской империи, а в том, что он сочинял и пел о вечном и простом. То есть, о столь сложно обретаемом человеческом достоинстве, о стойкой верности своим духовным идеалам, об ответственности и счастье быть самим собой. И именно поэтому его песни поют сегодня так же увлеченно и трепетно, как во времена его жизни, и будут петь всегда, люди самых разных поколений и национальностей, все, кому понятен русский язык.
И, наконец, что касается его неожиданного ухода. Вспомним нашу магическую, мистическую установку в главе о творчестве Генриетты Кан (гл. 7, «Идти по пустыне»): автор сам решает, когда ему из этого мира уходить. Виктор Цой своим поэтическим чутьем почувствовал наступление «эры» таких невиданных дотоле, изощренных оборотней, — с одной стороны, в русле наступившего постмодернизма: игра, ирония, издевки над всеми культурными традициями, когда-либо изобретенными человечеством, — с другой, как корявый ответ, очевидно, первому: оголтелый провинциализм, фашизм, национализм и фанатизм, тупая борьба с любой инаковостью, что от грядущей тоски он просто ушел из этого мира, дабы «из заплеванных колодцев не пить, план такой». Так воплощая в реальность, уже небесного толка, одно из своих, как всегда, пророческих стихотворений.

Пой свои песни, пей свои вина, герой.
Ты опять видишь сон о том, что все впереди.
Стоя на крыше, ты тянешь руку к звезде.
И вот она бьется в руке, как сердце в груди.

Что теперь делать с птицей далеких небес?
Ты смотришь сквозь пальцы, но свет слишком ярок и чист.
И звезда говорит тебе: «Полетим со мной».
Ты делаешь шаг, но она летит вверх, а ты — вниз.

Но однажды тебе вдруг удастся подняться вверх.
И ты сам станешь одной из бесчисленных звезд.
И кто-то снова протянет тебе ладонь.
А когда ты умрешь, он примет твой пост.

Источник: https://koryo-saram.ru/kan-aleksandr-kniga-belogo-dnya-literatura-korejtsev-s-n-g-v-poiskah-utrachennoj-identichnosti-ch-8-14/

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

1 комментарий

  • Г.Хан (Островская):

    Спасибо за публикацию, в которой встретились два любимых героя “моего мира”.