Имджинская отечественная война корейского народа против японских завоевателей

Мун Михаил Ёнсонович
Председатель Президиума РГКНКА

Вторжение японских завоевателей в 1592 г. (по корейскому календарю в году имджин) и борьба против них явились тяжелым испытанием для Кореи. Захватнические устремления японских феодалов создали угрозу самому существованию Кореи как не­зависимого государства, поэтому война, начавшаяся в крайне неблагоприятных для Кореи условиях, продемонстрировала ог­ромные силы и возможности корейского народа, явилась важным этапом в становлении его национального самосознания и патриотических тради­ций.

Что же представляла из себя Корея накануне вторжения армии захватчиков?

В силу различных причин, а в первую очередь из-за жесткого общественного разделения страны на аристократов и рабов, а также неспособности правящего класса эффективно управлять экономикой страны, защищать ее интересы произошло постепенное ослабление централизованного государства. В результате напора соседей на северной и южной границах Кореи снизилась и оборо­носпособность корейского государства в XVI в. так как долгое время их грабежи не встречали решительного отпора. Все мероприятия по противодействию нападениям сводились к вытеснению кочевых племен чжурчжэней, например, за Амноккан. Поэтому к концу XVI в. давление со стороны чжурчжэньских племен на северной границе не прекратилось. Ухудшалось и положение на юге. Цусимский князь и японские поселенцы в южных портах постоянно нарушали ранее заключенные договоры и не желали подчиняться контролю корейского правительства. Японские купцы и феодалы усилили пиратские действия. Заключаемые договоры регулярно нарушались ими. Корея в ответ ограничивала торговые и другие связи с Японией. Однако все это без обеспечения реши­тельного военного перевеса не могло предотвратить поползновений японских пиратов. Например, японцы в 1555 г. предприняли крупную (на 60 с лишним кораблях) пиратскую экспедицию в Чолла, где захватили ряд приморских крепостей. При попытке занять окружной центр Енам основные силы пиратов были разгромлены войсками чонджуского градоначальника Ли Юнгёна. Остатки разгромленных пиратов затем были уничтожены на о-ве Чеджудо.

Слабеющее феодальное государство не смогло принять дей­ственных мер для укрепления обороны страны. Усиление феодальной экс­плуатации и невнимание к обороне за время длительного мира подорвали ту систему централизованной организации вооруженных сил, которая возникла в начальный период правления династии Ли. В то же время все силы и интересы правящей верхушки приковала борьба “партий” за вы­годные правительственные посты и большую долю в дележе централизо­ванных государственных доходов, все время уменьшавшихся с ростом частного феодального землевладения Двор был заражен завистью, полити­ческое соперничество приобрело столь дикие и безжалост­ные формы, что по сравнению с корейской знатью даже самые отвратительные исторические дес­поты показались бы афинскими демократами. В укреплении вооруженных сил борющиеся клики видели опасность для своего продвижения к власти. Страна оказалась не подготовленной к отражению небывалого по масштабам японского нашествия

Завоевание Кореи японцами следовало бы срав­нить с собакой, дерущейся с зайцем, к тому же слепым, хро­мым и глупым. Ни одна страна не была хуже подготовлена для противостоя­ния военной мощи Японии, чем Корея в 1592 г. Это было об­щество, состоящее только из двух классов – аристократии и рабов. Первые вели жизнь, во многом подобную изнеженно­му существованию знати эпохи расцвета римской империи, только без легионов и когорт, способных защитить их от агрессоров. Все силы правящего класса были поглощены борьбой придворных “партий” Он игнорировал все другие интересы, в том числе и заботу об укреплении обороны страны перед лицом надвигающейся внешней опасности

Крестьяне, которые составляли ряды корейской армии, были не более чем толпой, чьи понятия о патриотизме обычно сво­дились к уплате определенной суммы денег, избавлявшей их от военной службы. Все, кто мог откупиться, так и поступали, так что защита страны ложилась на плечи беднейших из бед­ных. По своему вооружению корейская армия значительно уступала японской. Особенно жалко выглядели в сравнении с японскими их мечи – короткие обоюдоострые колющие клин­ки. Использовались также лук и стрелы, несколько разновид­ностей прямых и изогнутых копий, а также любопытный ко­рейский цеп. Это было что-то типа палицы с длинным древком и соединенным с ним на цепочке из трех звеньев билом, усе­янным шипами – оружие корейской кавалерии, в эффектив­ность которого корейцы очень верили. Об отсутствии аркебуз говорит, то, что впервые корейцы увидали их среди подарков японских послов. Японцы прислали их специально, как бы предупреждая о своем могуществе. Пушки у корейцев имелись, и они даже не попытались скопировать те образцы, которые привезли японские послы.

В качестве доспехов офицеры и кавалерия носили длин­ные кафтаны, укрепленные кожей и металлическими заклеп­ками, которые надевались поверх кольчуги, и простой кожа­ный или железный шлем. Большинство простых пехотинцев имели еще более примитивное вооружение, а доспехов у них вообще не было. И эта нация, без того уже изнуренная нище­той и злоупотреблениями правителей, должна была противо­стоять военной мощи страны, профессиональная армия кото­рой могла бы сравниться с любой армией Европы.

В 1585-1586 гг., завершив начатое Ода Нобунага объединение стра­ны, Тоетоми Хидэёси стал фактическим верховным правителем Японии, располагавшим огромной военной силой и вынашивавшим честолюби­вые планы завоевания соседних стран (прежде всего Китая) и создания империи на берегах Тихого океана. Это обстоятельство серьезно измени­ло международное положение Кореи.

У Хидэёси была еще одна причина для похода на Китай, ибо в Японии, теперь объединенной, было около полумилли­она безработных самураев. Как еще Хидэёси мог удержать столь быстро обретенную власть? Не имея возможности куда-либо направить свою энергию, его суровые подданные едва ли стали бы сидеть тихо, и Хидэёси это предвидел. Использо­вать эту энергию в заморской войне было наиболее много­обещающим решением, и такая мысль играла в рассуждениях Хидэёси, вероятно, не меньшую роль, чем грандиозный за­мысел посадить императора Японии на Драконий трон Китая.

Хидэёси проявлял большую дипломатическую активность, стараясь подчинить Корею и превратить ее в орудие завоевательной политики в отношении Минской империи. Уже в 1587 г., подчинив правителя о-ва Кюсю, Хидэёси при встрече с цусимским князем Со Есицуки приказал ему установить контакт с корейским правительством и добиваться “при­сылки Кореей посла в Японию с предложением дружбы”. Цусимский князь направил своего посланца в Корею осенью того же года. Однако он вернулся ни с чем, корейцы отказались ехать к Хидэеси, тогда он приказал отрубить послу голову для стимуляции активности других. Весной 1589 г. в Сеул прибыло более представительное посольство, добивавшееся от­правки корейских послов к Хидэёси.

После долгих колебаний корейское правительство весной 1590 г. решило направить в Японию посольство во главе с Хван Юнгилем (по­сол) и Ким Сонъилем (заместитель посла). Только через четыре месяца посольство допустили к Хидэёси, заявившему, что “собирается покорить минское государство, поэтому Корея должна выступить первой”. Корейские послы, питавшие к Хидэёси такое же пре­зрение, как и он к ним, ответили, что идея завоевания Китая столь же абсурдна, как старания пчелы ужалить черепаху сквозь панцирь.

Весной 1591 г. послы вернулись в Сеул, но поскольку они принадлежали к разным придворным партиям их доклады мало прояснили положе­ние в Японии: Хван Юнгиль, сообщил, что “Япония подготавливает многочисленные корабли, поэтому в конце концов следует ожидать военного нашествия”, а Ким Сонъиль, утверждал, что “не видел настоящей угрозы разбойного вторжения”. Разошлись мнения также и других членов посольства. Все это напоминает ситуацию с советской разведкой перед войной, когда Сталину со всех сторон говорили о надвигающейся войне, а он никому кроме себя не верил. Так же как и Сталину, большинству корейских сановников, не желавших утруждать се­бя заботой о военных приготовлениях, второй доклад оказался более при­емлемым. Правящая клика явно игнорировала японскую уг­розу. Когда в начале 1591 г. один из чиновников, сопровождавших цусим­ского посланника, доложил, что, по сообщениям японцев, Хидэёси “в бу­дущем году готовится к завоеванию минского государства и попросит у Кореи дать дорогу”, правящая клика отстранила его от должности. Спустя некоторое время, когда цусимский князь Со Еситомо лич­но прибыл в Пусан и заявил корейским властям, что “Тоетоми Хидэёси, подготовив военные корабли, замыслил вторжение, поэтому было бы хорошо, если бы Корея сообщила об этом минскому государству и попроси­ла о мирном и дружественном разрешении вопросов”, корейские власти десять дней не давали ему никакого ответа, он так ни с чем и уехал. Разумные люди, свободные от милитаристской истерии были и в то время,

Но глупцов и подлецов неизмеримо больше. Поэтому были даже прекращены начатые работы по укреплению обо­роны южных провинций. Хотя некоторые военачальники (например, Ли Сунсин в Чолла) серьез­но готовились к отпору, в целом время было упущено. Япония, располагавшая многочисленной армией, опытом длительных войн, а также более современным вооружением (в том числе и заимствованными у европей­цев мушкетами), смогла нанести внезапный удар.

В первые месяцы 1592 г. Тоётоми Хидэёси оказался в состоянии выставить армию в 300 000 человек, полностью вооруженных и всем обеспеченных и флот, насчитывавший около 9 тыс. человек, а свою ставку расположил на Северном Кюсю. Отсюда несколькими вол­нами двинулись на Корею полчища завоевателей Армия вторжения состояла из двух эшелонов. Пер­вый удар должны были нанести семь дивизий, сконцентри­рованных на острове Цусима; их задачей было усмирить Корею и захватить ее. Затем должны были высадиться три резервных дивизии, соединиться с первой армией и при под­держке дружественной теперь, как они надеялись, корейской армии начать наступление на Китай. Первая группа числен­ностью до 18 тыс (под командованием Кониси Юкинага), прибывшая на 350 кораблях, 25 мая по европейско­му календарю 1592 г. высадилась в Пусане. Немногочисленный гарни­зон и население под предводительством Чон Баля оказали героическое сопротивление, но силы были слишком неравными; войска Кониси заня­ли Пусан, а также соседний Тоннэ, хотя и здесь захватчикам был дан от­пор войсками уездного правителя Сон Санхёна. Чон Баль и Сон Санхён, как и многие защитники Пусана и Тоннэ, пали в бою.

Однако далее японские войска практически не встретили организо­ванного сопротивления. В ряде уездов при известии о вторжении врагов войска сосредоточивались у сборных пунктов, но так и не смогли дожда­ться столичных военачальников. Так, солдаты из Мунгёна и других уез­дов собрались близ Тэгу и несколько дней под открытым небом ждали командующего, но так и не дождались его вплоть до прихода вражеских войск. Оказавшись без командования и без продовольствия, они разбре­лись по домам. А столичные военачальники, прибыв на место, уже не на­ходили своих войск. В таких условиях первая группа японских войск бы­стро продвигалась на север через Янсан, Мирян, Тэгу и Санджу по на­правлению к перевалу Чорён.

Вслед за ней в Пусане высадилась 22-тысячная армия второй группы (под командованием Като Киёмаса), которая двинулась на север через Кснджу, Енчхон и Синнён. Почти одновремен­но в устье р. Нактонган (у г. Кимхэ) высадилось 11 тысячное войско третьей группы (под командованием Курода Пагамаса), которое захватило Чханьон, а загем через Сонджу и Кэрён двинулось к перевалу Чхупхун. Вслед за авангардом Хидэёси двинул 80 тыс. сухопутных и 9 тыс. морских войск. Первоначальные успехи вторжения определялись не только численным, но и техническим превосходством японских войск. По свидетельству современников, японские мушкеты стреляли на сотни шагов и “с ними не могли сравниться луки со стрелами”.

Нашествие многочисленных японских полчищ, явившееся тяжелым испытанием для Кореи, показало, что прогнившее правительство, разъе­даемое борьбой клик, не способно организовать отпор захватчикам. Оно было застигнуто почти врасплох. При первых известиях о нашествии правительство спешно назначило военачальников по главным направле­ниям обороны, чтобы задержагь противника на дальних подступах к сто лице-у горных перевалов Чорен, Чхупхун и Чуннен. Ли Иль, назначенный командующим войсками центрального направления, смог собрать в районе Санджу не более 800-900 человек; они сразу же были разбиты, так как даже не велось наблюдение за продвижением противника. Пока войска Ли Иля занимались учебными упражнениями, нагрянули японские войска и разгромили их. Другой командующий – Син Ип располагал более многочисленными (около 8 тыс.) войсками для обороны горного перевала Чорен, но с появлением бежавшего Ли Иля оставил эти удобные позиции и отступил к равнинному Чхунджу, где решил дать бои. Японские полководцы Кониси и Като на короткое время соединили свои силы 5 июня при Мунгёне, и их объединенная армия направилась к проходу Чорюн, потенциальной ловушке для любой вторгшей­ся армии. Однако, по причине чудовищной бездарности ко­рейского командования, проход никто не защищал, и японцы бодро прошли через него. Корейские полководцы почему-то решили встретить японцев на плоской равнине за проходом, где, как они рассчитывали, корейская кавалерия обрушится на захватчиков со своими цепами. Подвергшиеся внезапному нападению японской армии, войска Син Ипа по­терпели тяжелое поражение (сам он, боясь позора, утопился в реке). С падением Чхунджу армиям Кониси и Като открылась прямая дорога на Сеул. Третья группа японских войск (под командованием Курода) также взяла курс на Сеул.

16 июня японцы заняли Сеул. Король Сонджо, наследник и главные минист­ры с придворными (всего около 100 человек) еще раньше ночью бежали. Бегство двора вызвало взрыв негодования. Когда измученный дорогой король добрался до Кэсона, население встретило его громким плачем и ропотом. Из толпы в беглецов летели камни и комья грязи.

Военное положение продолжало ухудшаться, вражеские войска двигались вглубь страны.

После отдыха в Сеуле, отданном им на разграбление, японские войска продолжили марш на северо-запад и северо-восток. На севере они столкнулись с упорной обороной корейской армии у р. Имджинган Пос­ле десяти дней безуспешных попыток форсировать реку японцы прибегли к военной хитрости, симулируя отступление Несмотря на предостережения опытных воинов, корейские военачальники решили переправиться на южный берег и гнать противника дальше, но последовал контрудар – и оборона у реки была сломлена

Взяв Кэсон, японские войска разделились на две части, одна (ар­мия Кониси) взяла курс на Пхеньян, а другая (армия Като) направилась в Хамген.

Несмотря на му­жество защитников Пхеньяна, не раз устраивавших смелые вылазки во вражеский стан, после позорного бегства корейских военачальников японские войска заняли Пхеньян, но дальней­шее продвижение их было приостановлено начавшимся в остальных ча­стях страны сопротивлением.

Пройдя почти всю Корею с юга на север, японские захватчики рассчитывали установить свое господство в этой стране и использовать ее ре­сурсы для похода на Китай. Однако действительность показала, что их сил недостаточно не только для завоевания Китая, но и для покорения Кореи, народ которой поднялся на спасение своей страны от угрозы порабощения. Народное сопротивление войскам захватчиков (которые не могли выйти за пределы занятых ими городов), успешные действия корейского флота, создавшие угрозу полной изоляции японских армий в результате разрыва коммуникации с базами в Японии, свидетельствовали о безнадежности авантюры Хидэеси. Даже при весьма значительной численности японских войск они могли удержать лишь наиболее важ­ные пункты на путях сообщения (в провинциях Кенсан и Чхунчхон), а также крупные города в центре и на север. Вся остальная территория оставалась в руках корейской администрации и служила базой для фор­мирования правительственных войск и народных ополчений Богатейшая провинция Чолла целиком находилась под контролем корейского прави­тельства, а все попытки захватчиков овладеть ею закончились провалом.

Корея представляет собой полуостров, кото­рый протянулся с севера на юг, с востока его омывает Японс­кое море, а с запада – Желтое море. Расстояние от порта Пусан, самой близкой к Японии точки полуострова, до китай­ской границы – около 800 км. Сеул, в 1592 г. столица всей Кореи, лежит примерно на середине пути в Китай, так что коммуникации япон­цев растянулись через всю Корею и главное через море, на котором преобладал корейский флот. Японский флот являл собой печальное зрелище. На континент был послан скороспелый и совершенно неподготовленный флот. Попытка купить два португальских корабля не удалась, а корабли, присланные в ответ на его требования, представляли собой очень странное зрелище. Большинство из них имели один квадратный парус и весла в дополнение к нему, поскольку не могли лавировать. Хидэёси не был моряком и наивно предполагал, что у него получится превосходный флот, если он соберет побольше военных ко­раблей и погрузит на них побольше солдат. Он к тому же сам подорвал свой морской потенциал в 1587 г., когда расправил­ся с пиратами, что повлекло за собой мгновенный упадок единственной организованной морской силы в Японии.

Собрался огромный и неуклюжий флот, укомплектован­ный лучшими и благороднейшими самураями в стране. И здесь пойдет речь о выдающемся корейце, флотоводце, адмирале Ли Сунсине и подвигах корейского флота.

Военный потенциал корейского флота был для того времени и того региона достаточно могучим. И те семь первых японских дивизий смогли высадиться в Пусане, не встретив ни единого корейского ко­рабля отчасти потому, что корейцев застали врасплох, но в немалой мере также и по вине адмирала, ответ­ственного за охрану провинции Кёнсандо, где находится Пусан, некоего Вон-Гюна. Пьяница Вон-Гюн являл собой наи­худший образец корейского аристократа. Завидев японскую армаду, он заколебался, какое из двух решений принять – при том, что оба они были весьма характерными для него и оба роковыми. Первой его мыслью было затопить весь флот, вто­рой – просто бежать. К счастью для последующей истории Кореи, он выбрал второй путь и стал спешно просить помощи у адмирала соседней провинции Чолладо, Ли Сунсина. Неожиданное начало вторжения вполне могло для японцев закончиться ка­тастрофой, будь на месте Вон-Гюна любой другой противник, поскольку Кониси покинул остров Цусима преждевременно, а японская армада все еще продолжала формироваться в На­гоя. Небольшая корейская флотилия могла бы спутать им все карты, однако ни один корейский корабль так и не потревожил ни Кониси, ни Като Киёмаса, который прибыл четыре дня спу­стя.

Адми­рал Ли был сделан совсем из другого теста, нежели Вон-Гюн. Он родился в 1545 г., в том же году, что и его современник, столь на него похожий – адмирал Фрэнсис Дрейк. Встреча с неза­дачливым Вон-Гюном произошла 7 июня, в то время как япон­цы наперегонки прорывались к Сеулу. Адмирал Ли понимал, что нужно его стране, и вышел в море, чтобы дать японцам в первый раз вкусить горечь поражения.

Большая часть действующего японского флота состояла тогда из транспортных судов, как по назначе­нию, так и по конструкции, а военный корабль в представле­нии японцев был не более чем плавучей платформой для са­мураев. Корейские суда, в противо­положность японским, были настоящими военными кораб­лями, большими, быстрыми и, если верить корейским исто­рикам, опередившими свое время лет на триста. Ибо целый ряд авторитетных исследователей упорно утверждают, что адмирал Ли командовал по крайней мере одним, а возмож­но, и несколькими броненосцами! То были так называемые “корабли-черепахи” (кобуксоны), гордость корейского флота. То, что та­кой необычный корабль, или корабли, существовали, нет со­мнения; не совсем ясно только, был ли это единственный флагман или тип военного корабля. Последнее более вероят­но, поскольку единственный корабль, даже такой необычной конструкции, едва ли мог действовать достаточно эффектив­но. Поэтому мы можем предположить, что у корейцев было несколько таких кораблей-черепах, имевших, как следует из их названия, форму черепашьего панциря. По сохранившим­ся описаниям можно восстановить внешний вид подобного судна. Оно было около 30 метров в длину и 10 метров в ши­рину, приводилось в движение посредством паруса и весел. На носу оно имело резную драконью голову, а панцирь че­репахи представлял собой округлую дощатую крышу, полностью закрывавшую палубу, что затрудняло действие вра­жеской абордажной команды, а также давало защиту пушка­рям, чьи пушки выглядывали из портов по обоим бортам судна. Корейцам не было знакомо ог­нестрельное оружие того типа, который использовали япон­цы, т.е. аркебузы. Но порох они прекрасно знали, а корейс­кая огневая мощь существовала в форме пушек. Пушки, которыми оснащались корабли-черепахи, были около метра длиной, стреляли они картечью или дротиками с железными наконечниками. По вражеским кораблям могли также вы­пускать горящие стрелы, а бомбы, по-видимому, метались из катапульт. Учитывая, что на каждом корабле имелось до сорока и более пушек, они действитель­но были хорошо вооружены, однако более всего корабли-черепахи примечательны своей броней. Когда корабль всту­пал в бой, мачта убиралась под палубу; после обстрела противника флот, очевидно, шел на сближение и пытался взять его на абордаж. Для защиты от вражеских абордажных команд “панцирь” был усеян железными шипами, спрятан­ными под пучками соломы. Некоторые описания идут еще дальше, утверждая, что “панцирь” был обшит железными листами. Это трудно проверить, но, вне зависимости от на­личия железных пластин, корабль-черепаха превосходил все, что имелось тогда у японцев, так же, как и боевая тактика адмирала Ли превосходила японскую. Эта тактика включала использование дымовой завесы – сернистый дым, который “подобно туману” извергался из пасти драконьей головы, и построение в кильватерную колонну. Когда корейский флот приближался к противнику, левое крыло ложилось в бейдевинд, позволяя правому выдвинуться вперед: таким образом построение, что перед этим походило на обращенную назад широкую стрелу, превращалось в кильватерную колонну. Аналогичную тактику Дрейк использовал против непобедимой армады четырьмя годами раньше. Ли извлекал пользу также из своего знания корейских фарватеров – то, с чем японцы даже не сделали попытки ознакомиться; наконец, что важнее всего, на море Ли Сун Син был единственным командиром, в отличие от своих менее удачливых коллег на суше.

16 июня 1592 г., когда третья дивизия Курода Нагамаса входила в Сеул, флот Ли Сун Сина, в который вошла и эскадра незадачливого Вон-Гюна, напал на японцев у Окпо на побере­жье острова Кочжедо напротив Пусана. Японский флот на­считывал всего пятьдесят кораблей, тогда как у корейцев было двадцать четыре корабля-черепахи, пятнадцать малых кораб­лей и сорок шесть судов типа “морские ушки” – по всей видимости, беспалубных лодок. В судовом журнале адмирал Ли описывает свои первые впечатления от встречи с японски­ми самураями в их страшных масках и разукрашенных шле­мах. “Они были, – пишет он, – подобны зверям или демо­нам и могли испугать кого угодно”. Кого угодно, только не адмирала Ли, который пришел со своими кораблями-черепа­хами и потопил сорок японских судов.

Японцы, хотя и были удивлены таким неожиданным всплеском энергии у противника, которого они неустанно гна­ли на суше, не испугались и подвели флот к берегу, чтобы поддержать армию. Ли застал японский флот выстроенным вдоль берега у Сучона. Корейцы мало что могли сделать, по­скольку, подойди они ближе, они могли бы посадить корабли на мель. Расстояние было слишком большим для эффектив­ного огня, и адмирал Ли сделал вид, что отступает. Японцы, уставшие от бездействия, погнались за ним в надежде поме­риться силами с “кораблем-черепахой”. Ли при­нял вызов и обрушил шквал огненных стрел на японский флот. Когда корабли вспыхнули, строй “черепах” раскрылся, чтобы пропустить отряд Вон-Гюна, который атаковал растерявших­ся японцев. Те ответили аркебузным огнем. Адмирал Ли был ранен в левое плечо, но, не обращая на это внимания, продол­жал руководить сражением. Когда оно кончилось, он вырезал пулю кинжалом. Рана была глубокой, что очень встревожило его соратников, но, казалось, мало волновало самого адмира­ла. Попади пуля чуть ниже, это могло бы изменить всю исто­рию Азии.

После короткого отдыха адмирал Ли вновь атаковал япон­ские корабли, на этот раз у Танхо, у полуострова Тонэн. Если какие новости о войне на суше и доходили до него, они не отвлекали его от исполнения долга. К середине июля корейс­кий король бежал в Китай, а Кониси стоял у Пхеньяна. Положение на море было прямо противоположным.

Все эти действия на море нельзя назвать решающими сра­жениями, но это был клин, который адмирал Ли стал вбивать между Кореей и Японией. Поставка припасов заметно сократи­лась, а оставшиеся в корейских водах корабли чувствовали себя в безопасности только в гавани Пусана. Но решающая битва была впереди. Адмирал Ли оценил силы соперника и с конца июля стал регулярно патрулировать южный берег Кореи. Он разгадал стратегию Хидэёси, и в середине августа его терпение было вознаграждено, когда судно-разведчик доставило ему из­вестие о приближении большого японского флота. Это была вторая армия вторжения, целью которой являлся Пекин.

У Ли был большой флот, к которому присоединились другие адмиралы, помимо бездарного Вон-Гюна. Они отды­хали в Танхо, когда пришло известие, что японцы встали на якорь у Къён-нэ-рьян, примерно в середине пролива. Отпра­вившись туда, корейцы вскоре наткнулись на два японских корабля-разведчика, которые при их приближении укрылись в гавани. Адмирал Ли видел, что ему не удастся причинить им много вреда на стоянке, поскольку гавань была узкая и у япон­ских самураев всегда оставалась возможность добраться до суши. Поэтому он решил выманить их к острову Хан-Сан, который находился достаточно далеко в море между двумя мысами у устья пролива. Здесь некуда было бежать, кроме самого необитаемого острова.

Битва при Хан-Сане произошла 4 августа 1592 г. Япон­ским флотом командовали Куки, Като и Вакидзака, у которых было тридцать шесть больших кораблей, четырнадцать средних и несколько джонок. Чтобы выманить их, Ли послал вперед все­го шесть кораблей. Подразнив их дос­таточно долго. Ли приказал своему флоту построиться “кры­лом аиста”, то есть в одну линию с несколько выступающими вперед флангами. Японцам должно было казаться, что их охва­тывает полукруг, образованный кораблями противника. По японским судам был открыт сильный огонь, и из отряда Вакид­зака только четырнадцать кораблей ушли невредимыми, а че­тыреста японцев спаслись вплавь на остров Хан-Сан. Вакидзака едва не нашел могилу в волнах, а другие адми­ралы решили поскорее укрыться в гавани Анголь. Корейский флот висел у них на флангах и держал под обстрелом. Мачта корабля Куки была сбита. Им удалось оторваться от преследо­вателей только с наступлением ночи. 400 человек из отряда Вакидзака, которые спаслись на острове Хан-Сан, оказались в ловушке: неизвестно, сколько времени им предстояло питать­ся морской травой и сосновыми шишками. Тем, что они в конце концов выбрались оттуда, они обязаны Вон-Гюну, кото­рого Ли оставил стеречь остров, пока основная часть корейс­кого флота преследовала японцев. До Вон-Гюна дошли слухи о приближении еще одного японского флота, и он поспешно ретировался, дав запертым на острове японцам возможность построить плоты из обломков судов и добраться до материка.

Ли тем временем последовал за японцами до Анголя и 17 августа атаковал их. У японцев было двадцать два больших корабля, пятнадцать средних и шесть транспортных джонок. Большие корабли выстроились у входа в гавань, прикрывая стоящие за ними транспорты. Ли посылал свои корабли по одному-два, они давали бортовой залп и уходили, а их место занимала следующая пара. Это, наконец, побудило японцев бросить все силы в атаку, результат которой нетрудно было предсказать, а затем уже Ли разделался с транспортами. В сра­жениях при Хан-Сане и Анголе было потоплено пятьдесят де­вять японских кораблей, хотя многим командам удалось спас­тись. Ли пишет в своем судовом журнале: “Негодяи разбегались во все стороны, и если они замечали парус хотя бы рыбачьей лодки, они пугались и не знали, что делать”.

Ли оставалось только нанести завершающий удар, унич­тожив японскую базу в Пусане. Однако Пусан оказался креп­ким орешком, и когда в октябре Ли послал туда большой флот, ему противостояло четыреста семьдесят японских кораблей, а также укрепления на суше. Он отошел после короткой стыч­ки, поскольку японцев теперь трудно было выманить, и удо­вольствовался блокадой порта, уверенный, что если ему и не удалось спасти свою страну, то он, во всяком случае, спас Китай. Сражение при Хан-Сане заставило на неопределенное время отложить вторжение в Китай и резко изменило весь ход войны в Корее.

Умный и талантливый полководец Хидэёси казалось бы предусмотрел все, готовя вторжение в Корею: огромную закаленную в столетних войнах самурайскую армию, огромный экономический потенциал Японии, новейшее военное вооружение, храбрых, талантливых полководцев. Два фактора, однако, которые он не принял во внимание были в пользу корейцев. Прежде всего – их родная земля. Корея имеет гористый неровный ландшафт со множеством скрытых ущелий и долин. Зимы там бывают суровые, и, принимая во внимание эти обстоятель­ства, становится ясно, что Корея представляет идеальное мес­то для партизанской войны. Это как раз то, с чем японцам никогда не приходилось сталкиваться, поскольку они никогда не воевали в чужой стране. Японские гражданские войны пре­вращались в столкновения между соперничавшими даймё и очень мало затрагивали простого крестьянина, поскольку для него они кончались лишь заменой одного угнетателя другим. В таких условиях никакого движения сопротивления и не мог­ло возникнуть. В Корее же, где боль была бы столь остро ощу­тима, а агрессор столь очевиден, он повсюду встретил бы враж­дебность, и за каждым углом его ждал бы кинжал.

Другим преимуществом Кореи было то элементарное обстоятельство, что при враждебном отношении населения к агрессорам японцы нашли бы там только выжженные поля и враждебные лица, и каждую пулю, каждую унцию пороха и каждое зернышко риса пришлось бы везти через открытое море. И хотя корейская армия, плохо вооруженная и лишен­ная толкового руководства, едва держалась на ногах, корей­ский флот представлял реальную угрозу для Японии, ибо хо­рошо оснащенный флот мог так же легко перерезать японские коммуникации, как меч самурая перерубал корейское копье, что, впрочем, и случилось.

Тем временем на территории, где прошли японские войска (прежде всего в про­винциях Кенсан и Чхунчхон), в непосредственном их тылу, не только продолжались действия разрозненных правительственных войск, но и росло движение народного сопротивления в форме отрядов народного ополче­ния “Ыйбён” (“Армия справедливости”). Небольшие по своей численно­сти, эти отряды, действовавшие самостоятельно или совместно с правительственными войсками, вначале не смогли заметно изменить стратеги­ческую обстановку. Но их возникновение показало стремление народных масс к борьбе против захватчиков; с ростом и укреплением этим отрядам суждено было сыграть решающую роль в определении исхода войны

Первые отряды народных ополчений возникли еще в то время, когда под ударами японских войск развалилась государственная военная ор­ганизация, когда назначенные правительством военачальники бежали по­сте первых столкновений с захватчиками Когда японские войска в Кенсан занимали важный окружной центр Санджу, в соседних уездах возникли отряды народного ополчения под предводи­тельством Квак Чэу (в Ыйрёне), Чо Хона (в Окчхоне) и других корей­ских патриотов.

Квак Чэу, конфуцианский ученый из Хёнпхуна, отдал все свое состояние на организацию вооруженного отряда Собрав несколько десятков единомышленников, он начал вооруженную борьбу в Ыйрёне, несмотря на всю неприязнь местных властей, опасавшихся допустить к опужию ноби и простолюдинов В своих донесениях военачальник провинции Кенсан прямо называл действия отряда Квак Чэу “мятежом”. Буквально за несколько дней ополченцам удалось освободить от захватчиков Ыйрён, Самга и Хепчхон. Вскоре отряды народного ополчения стали действовать во всех про­винциях и придали общенародный характер войне против японских захватчиков.

Один из военачальников Квон Нюль, собрав в районе Кванджу около 1 тыс. молодых людей, обучил их военному делу и нанес поражение японским войскам, двигавшимся из Кымсана к Чонджу Победа в Чинсане обеспечила защиту провинции Чолла. За эту за­слугу Квон Нюль был назначен губернатором Чолла. Считая главной задачей освобождение Сеула, он подготовил 20-тысячную армию и от­ряд из 1 тыс. буддийских монахов (под командованием Чхоёна), кото­рые заняли ключевую позицию на подступах к столице, в крепости Ток-сан.

Народное ополчение провинции Чхунчхон с севера прикрывало Чолла, остававшуюся недоступной для захватчиков. Близ Окчхона воз­ник один из первых здесь отрядов под руководством конфуцианского ученого Чо Хона, собравшего около 1700 человек. Между тем правительственные силы не только не помогали народ­ным ополченцам, но мешали им. Взбешенный критическими высказыва­ниями Чо Хона, воинский начальник провинции категорически запретил своим войскам действовать совместно с ополченцами, он угрожал рас­правой семьям тех, кто состоял в отряде Чо Хона. В результате в опол­чении Чо Хона осталось только 700 преданных родине бойцов, которые и бились до последнего в кымсанском сражении. Среди погибших были Чо Хон с сыном, монах Ёнгю и другие герои. Их стойкость поразила даже противника. На братской могиле японцы оставили надпись: “Опла­киваем мужественную верность и стойкую убежденность Корейского государства”. Сохранившаяся доныне, она называется “Могила 700 по­гибших за правое дело в Кымсане”. Своими телами патриоты прегра­дили японским войскам путь в Чолла и новые районы Чхунчхон.

Боевые действия народного ополчения развернулись и в других провинциях Отряды в провинции Кёнги действовали согласованно с партизанами Хванхэ и Чолла. В 5-6 м месяцах началось собирание местных войск в провинции Канвон под руководством Вон Хо, развер­нувшего боевые операции в Еджу, Кумипхо и Кимхва. В то же время в монастыре Юджом в горах Кымгансан около 700 буддийских монахов создали народное ополчение под руководством Юджона (Самендан) и развернули борьбу с захватчиками, распространив ее и на территорию соседней провинции Пхёнан (в районе Сунана).

В провинции Пхёнан после падения Пхеньяна народные отряды начали создавать конфуцианский ученый Ян Доннок, пхеньянский гра доначальник Нам Бокхын, чиновник Чо Хоик и др. В горах Мёхянсан около 1500 буддийских монахов, собравшихся у монастыря Попхьш в Сучане, образовали ополчение под руководством 73-летнего Хюджона (в монашесгве Сосан дэса), сыгравшего крупную роль в разгроме япон­ских войск (всего по стране участвовало в военных действиях около 5 тыс. воинов-монахов).

Таким образом, летом и осенью 1592 г. во всех провинциях Кореи развернулось движение отрядов “Ыйбён”, подготовившее условия для изгнания японских захватчиков. Отдельные операции местных войск предшествовали общему наступлению на противника.

Однако правительство Кореи прежде всего ждало помощи от мин­ской династии, испытывавшей в то время немалые трудности из-за фео­дальных мятежей на окраинах. Лишь после их подавления в Корею был послан полководец Ли Жу-сун во главе 43-тысячной армии. В начале 1593 г. китайская армия вместе с войсками корейских военачальников Ли Иля и Ким Ынсо по­дошла к Пхеньяну и штурмовала его. Когда корейские и китайские вой­ска атаковали городские ворота, японские военачальники во главе с Кониси, приказав поджечь Пхеньян, бежали на юг по льду Тэдонгана. Армия Ли Жу-суна, достигшая Есоннёпа (в Кояне), вступила в бой с японскими войсками, но потерпела пораже­ние. Несмотря на настойчивые предложения корейских министров и вое­начальников возобновить наступление, Ли Жу сун отказался преследо­вать отступающие японские войска и позволил им закрепиться в Сеуле. В конце зимы 1593 г. туда подошли и войска Като, занимавшие ранее территорию Хамгён, но отступившие под ударами корейских войск и отрядов “Ыйбён” под командованием Чон Мунбу. Быстрое взятие Сеула союзными силами могло бы рассечь японские войска и привести к полному их разгрому по частям.

Только после того как японские войска откатились на юг, Ли Жу-сун прибыл из Пхеньяна в Сеул. Но он и теперь не спешил преследовать от­ступавшего противника.

Японские завоеватели вступили в мирные переговоры ввиду неблагоприятного изменения военной обстановки. Однако Хидэёси вовсе не собирался отказаться от своих захватнических планов в Корее.

Ведя переговоры с минским Китаем, Хидэёси не считал себя обязан­ным соблюдать перемирие в отношении Кореи, о чем свидетельствовало возобновившееся наступление на крепость Чинджу. Японское командова­ние толкнуло на новое наступление не только стремление к реваншу за поражение в Чинджу, но и желание расширить свой плацдарм на юге Кореи. В июне 1593 г. многочисленные японские войска двинулись к Чинджу. В трудной обстановке командир народного ополчения Кванджу Ким Чхониль призвал всех начальников правительственных войск и отрядов “Ыйбен” двинуться на выручку Чинджу, который, по его словам, для Хонама (Чолла) “так же важен, как губы для зубов”. В общей сложности собралось несколько тысяч солдат и 60-70 тыс. мирного населения. К городу подтягивалось также несколько отрядов народного ополчения. Однако главные силы минских и корейских войск фактически оказались в роли наблюдателей, когда защитники города вступили в неравную борьбу.

Скоро у Чинджу появился японский авангард, а на следующий день 50-тысячная японская армия окружила город трой­ным кольцом. У стен Чинджу развернулось одно из самых ожесточен­ных сражений Имджинской войны. Защитники проявили исключитель­ную стойкость и героизм в борьбе с сильным противником, применявшим разнообразное огнестрельное оружие и осадные сооружения. Не раз японцам удавалось сделать бреши в городской стене и даже взобраться на нее, но их немедленно сбрасывали.

Стойко и умело действовали войска Хван Джина, одного из самых опытных и дальновидных военачальников. Они отбивали одну за дру­гой атаки противника у восточных ворот и в северо-восточной части го­рода. Когда японцы возвели громадную земляную насыпь, чтобы оттуда штурмовать городские стены, Хван Джин в короткий срок построил такую же контрнасыпь. Противник пытался поджечь город, но люди Хван Джина помешали ему. Японские войска воздвигли пять огромных земляных насыпей и обвели их вершины частоколом, за которым укры­лись стрелки, однако воины Хван Джина огневыми стрелами подожгли все эти укрепления. Наконец, когда осаждающие применили специаль­ные, крытые бычьими шкурами фургоны, в которых посадили стрелков, по приказу Хван Джина их подожгли факелами, пропитанными жиром. Попытка японцев устроить подкоп под крепостной стеной стоила им око­ло тысячи погибших воинов.

Гибель этого выдающегося организатора обороны сильно подорвала дух защитников Чинджу. К этому времени они потеряли многих храбрых военачальников (Ким Джунмин, Кан Хибо и др.). И тем не менее даже тогда, когда от непрерывных дождей обвалились стены у восточных ворот и в провал хлынули неприятельские войска, небольшой отряд Ли Джонъина, стоявший насмерть, смог преградить им дорогу.

Однако главные силы японцев сумели ворваться в крепость с север­ной стороны. В момент наибольшей опасности одним из первых бежал из города его правитель-Со Евон. Это предательство вызвало панику и разброд; оборона была сломлена. Тогда такие стойкие защитники горо­да, как Ким Чхониль и Ко Джонху с сыновьями, Чхве Генхве, Ян Сан-су и другие, не желая сдаваться врагу, бросились в р. Намган. До конца бились врукопашную Ли Джам, Кан Хиёль и десятки других. А Ли Джонъин бросился в реку, увлекая за собой двух вражеских военачаль­ников и крича. “Так умирает кимхэский пуса Ли Джонъин”.

Ворвавшись в город, японские войска учинили страшную резню оставшихся там воинов и горожан. Немногим из захваченных в плен удалось избежать смерти и по­ведать о героической обороне Чинджу.

Всех наличных японских вооруженных сил хватило лишь на то, что­бы взять одну корейскую крепость. Но их явно было недостаточно для продолжения войны с корейскими и китайскими регулярными войсками. К этому времени еще более окрепли силы корейского флота, объединен­ного под общим командованием Ли Сунсина. В 1593 г. базу корейского флота перенесли на о. Хансандо, что закрепляло его пре­обладание в Корейском проливе и контроль над коммуникациями про­тивника.

После боев за Чинджу фактически наступило перемирие. Японцы постепенно эвакуировали из Кореи свои войска, измотанные в много­численных боях, и к 1596 г. оставили крайне незначительные силы в рай­оне Пусана. В середине 1594 г., когда в Корее еще оставались довольно многочисленные японские войска, минское правительство решило отве­сти свою армию на Ляодун, надеясь на мирное урегулирование конф­ликта.

Корейское правительство не верило в возможность заключения мира без полного изгнания всех японских войск и ему самому пришлось готовиться к полному изгнанию захватчиков. Эти за­дачи надо было решать в крайне трудных условиях. Страна была разо­рена, царили голод и болезни. В полуразрушенном Сеуле люди умирали от голода, на улицах валялись трупы. Дело доходило до людоедства. Пришлось принимать чрезвычайные меры для сбора продовольствия и организовать в городах пункты, где варили похлебку, чтобы кормить голодающих. Специальные похоронные команды из буддийских монахов убирали горы трупов.

Началось создание новых регулярных войск. Все местные военные формирования отныне подчинили по­стоянным командирам. Если прежде воинские части формировались строго по сословному принципу, то теперь, исходя из опыта войны, впервые стали группировать их и по видам оружия. Так были сформиро­ваны три рода войск (самсубён): войска рукопашного боя (сальсу), во­оруженные мечами и копьями; лучники (сасу) и войска огневого боя (пхо-су), вооруженные мушкетами и пушками. В соответствии со специализа­цией производилось и обучение войск. В реорганизации важную роль сыграл один из крупнейших государственных и военных деятелей того времени – Лю Соннён.

Совершенствованию военной организации способствовали также объединение морских сил под командованием Ли Сунсина и создание базы флота на о-ве Хансандо. С этого времени стали строить больше но­вых крупных военных кораблей, улучшились формирование личного со­става, обеспечение флота провиантом (в результате перехода к обработ­ке полей личным составом в прибрежных районах) и координация дей­ствий сухопутных и морских сил.

Но укрепление вооруженных сил сдерживалось послевоенными трудностями, а также обострением классовых противоречий и междо­усобных распрей Патриотический подъем народных масс в борьбе про­тив захватчиков не мог снять острых социальных проблем, поскольку война наряду с сохранением обычного феодального гнета принесла бед­ствия чрезвычайного характера, вызванные вражеским нашествием. В 1592-1595 гг. голод охватил все провинции. Не хватало в ряде мест даже кореньев, трав и древесной коры-все было съедено голодающи­ми.

Возродившаяся борьба феодальных клик мешала корейскому пра­вительству занять последовательную позицию и в отношении мирных переговоров между минским Китаем и Японией, в связи с чем сохранялась угроза нового японского нашествия. Корейское прави­тельство обратилось за военной помощью к Минам и одновременно го­товило свои силы к обороне, направляя в горные крепости людей, при­пасы и ценности

Для нового вторжения Хидэеси подготовил большую армию (около 140 тыс). На этот раз было уделено серьезное внимание укреплению флота. Исходя из опыта боев с кобуксонами Ли Сунсина, в Японии за время перемирия построили десятки крупных кораблей, также обитых листовым железом. Уже с конца 1596 г. началась переброска японских войск в Корею Авангардные части под командованием Кониси заняли укрепления на о- ве Коджедо, а в порту Сосэнпхо обосновалась армия Като. Главные силы высадились в апреле 1597 г. Вместе с гарнизоном, уже стоявшим в Корее, численность высадившихся японских Войск составляла 149 000 человек: пять дивизий с Кюсю, две с Сикоку и две, Мори и Укита, с Хонсю. Может показаться странным, что второй экспедиции вообще удалось высадиться; дело, однако, в том, что корейский флот был уже не тем, что в 1592 г. Даже доблестный адмирал Ли Сунсин не смог устоять против махинаций своих коллег, и его сместил с должности коварный Вон-Гюн, который сам занял пост главнокомандующего. Как раз накануне переброски своих войск японцы спровоцировали интриги против популярного в народе флотоводца Ли Сунсина, давно вызывав­шего неприязнь в правящих кругах. Пришли в движение враждебные ему силы, сгруппировавшиеся вокруг отстраненного от руководства флотом Вон Гюна (он был воена­чальником в Чхунчхон), который плел бесконечные интриги против про­славленного флотоводца. Под их нажимом Ли Сунсина обвинили в тру­сости и в 3 м месяце 1597 г. приговорили к смерти. Только из- за всеоб­щего возмущения и заступничества нескольких высших сановников казнь была заменена разжалованием в рядовые. Кстати, и во время первого нашествия, по пути из Пусана армия Укита была изрядно потрепана одним корейс­ким полководцем, который, однако, сам вскоре пал жертвой завистливого соперника. Соперник обвинил своего коллегу в предательстве и доложил обо всем королю. Таковы уж были пе­рипетии корейской политики, что командир, который с самого начала войны впервые что-то смог сделать для своей стра­ны, предстал перед палачом, и тот выполнил свою обязанность прежде, чем герой сумел доказать свою невиновность

Бездарный Вон Гюн, заняв пост командующего, прежде всего отменил установленные при Ли Сунсине порядки. Он закрыл специальный дом на о-ве Хансандо, где до этого постоянно проживал командующий флотом и где с ним в любое время могли встретиться не только воена­чальники, но и рядовые, если у них имелись сведения о противнике или какие-то важные предложения. При Ли Сунсине обязательным было детальное обсуждение планов предстоящих операций. Покончив с этим, Вон Гюн на первое место поставил суровые наказания подчиненных. Отстранив всех, кто пользовался доверием Ли Сунсина, Вон Гюн дер­жался надменно и предавался пьянству и разгулу.

Между тем противник не прекратил попыток заманить в ловушку ко­рейский флот. Переданные японцами ложные известия, а также настоятельные требования китайского командования ударить по японским морским путям вынудили главнокомандующего корейскими вооруженными силами Квон Нюля отдать приказ Вон Гюну о немедлен­ном выступлении. Появившись в районе о-ва Чоллёндо, корейский флот сразу же понес потери в результате шторма и вражеских атак, поэтому с трудом добрался до о-ва Кадокто, где и попал в засаду. Японцы без труда разбили Вон-Гюна, когда столкнулись с его флотом у острова Кочжедо в ав­густе 1597 г. Корейский наместник провинции вызвал Вон-Гюна и велел его выпороть. Но это лишь побудило того искать утеше­ния в пьянстве, и другим командирам не удавалось заставить его хоть что-нибудь предпринять. Он сошел на берег, где, сидя под сосной, пьяный, затуманенным взором смотрел на унич­тожение корейского флота. Заметив отсутствие адмирала Ли, японцы атаковали с большим рвением, беря на абордаж каж­дое корейское судно, с которым сближались. Набэсима Кацусигэ, семнадцатилетний самурай, сын одного из товарищей по оружию Като Киёмаса, писал, что картина уничтожения такого множества корейских судов превосходила “даже любование цветением вишни в Ёсино”. Было потоплено сто шестьдесят корейских кораблей, и вторая армия вторжения высадилась в Корее с той же легкостью, что и первая в 1592 г.

Потеряв большую часть судов и людей, Вон Гюн пытался бежать, но был убит.

Корейский флот был почти полностью уничтожен. Уцелели лишь корабли командующего флотилией правой полупровинции Кёнсан Пэ Соля, которому удалось сжечь на о-ве Хансандо здания, запасы продо­вольствия и снаряжения и переправить людей на побережье. Только после такой катастрофы правительство спешно вернуло Ли Сунсина на пост командующего флотом, которого тогда практически уже не суще­ствовало.

Тяжелые ошибки правящих кругов Кореи позволили противнику летом 1597 г. развернуть комбинированное наступление морем и сушей и глубоко вторгнуться в недосягаемую прежде провинцию Чолла. Япон­ский флот двигался вдоль побережья на запад, а сухопутные войска, прорвав слабую оборону у р. Нактонган, проникли в Чолла, заняв Намвон, Чонджу и другие города, и вышли на севере в пределы Чхунчхон. Однако на этот раз японские армии натолкнулись на более подготов­ленные и многочисленные вооруженные силы Кореи и минского Китая. В большом сражении, развернувшемся 7 и 8-го числа 9-го месяца на рав­нинах Coca и Кымо, около Чиксана (провинция Чхунчхон), они потерпели сокрушительное поражение и откатились на юг: войска Кониси-до Сунчхона, войска Като-до Ульсана, войска Симадзу-до Сачхона. Там японские военачальники надеялись укрепиться и подготовиться к новому броску. Однако надежды оказались тщетными; к этому времени и династия Мин, более трезво оценив опасность новой японской угрозы, направила в Корею 140-тысячную армию. С введением в действие этих сил, а также корейских войск и отрядов народного ополчения положе­ние японских завоевателей резко ухудшилось.

Не получили развития и их первоначальные успехи на море. Ко вре­мени возвращения Ли Сунсина на пост командующего флотом имелось лишь 12 кораблей и немногим более сотни матросов. Корейское прави­тельство даже собиралось ликвидировать флот как особый род войск и влить моряков в сухопутные войска. Против этого категорически возра­жал Ли Сунсин: “Враг только ждет, чтобы был уничтожен наш флот. Поэтому если распустим флот, то Ваш слуга боится, как бы враг не доб­рался морем до реки Ханган (т. е. до Сеула) . Пусть ко­раблей поразительно мало, но, до тех пор пока жив Ваш слуга, враг не сможет не посчитаться с нами”,- писал он в донесении королю.

16-го числа 9-го месяца более 330 вражеских кораблей устремились к базе корейского флота на о- ве Чиндо У корейцев боевые корабли были скрыты среди рыбачьих судов, замаскированных под военные. Заманив врага к проливу Меннян (где было сильное течение), Ли прика­зал бросить якоря и вступил в решительный бой с намного превосходив­шими силами противника. Отличаясь непреклонной волей к победе, он требовал того же и от своих подчиненных. Окруженные вражеским кольцом, команды немногочисленных корейских кораблей, ловко исполь­зуя течение в проливе, действовали с таким героизмом и мастерством, что потопили в ближнем бою более 30 кораблей и уничтожили несколько тысяч врагов. Спустя столетия во время Крымской войны адмирал Нахимов введя корабли Черноморского в Синопскую бухту приказал поставить корабли на якоря и под огнем противника хладнокровно уничтожил турецкий флот.

Победа Ли Сунсина вновь сорвала планы переброски японских войск мор­ским путем вдоль западного побережья. Сухопутные части были зажаты в небольшом районе на юге, куда в начале 1598 г устремились наступа­ющие корейские и китайские войска. К этому времени окрепший корей­ский флот перебазировался на Когымдо (к югу от Канджина). Ли Сун-сии получил подкрепление от китайского флота (более 5 тыс человек). Нажим сухопутных сил и объединенного флота создал столь тяжелое по­ложение для японской группировки в Сунчхоне, что Кониси попытался подкупом склонить китайских военачальников к миру. Однако операции корейского флота усилили изоляцию этой группировки, испытывавшей страшный голод. Несмотря на отступление китайских войск, Ульсан в начале 1598 г. был очищен от войск противника. Менее удачными оказа­лись действия минского военачальника в Сачхоне

В августе 1598 г, когда обозначился провал второго японского нашествия, пришло известие о смерти инициатора грабительской вой­ны – Тоетоми Хидэеси. С этого времени началось бегство японских войск из Кореи. В особенно тяжелом положении оказалась блокирован­ная с моря и суши группировка Кониси в Сунчхоне Чтобы вырваться из окружения, она решила использовать более 500 кораблей, находившихся в районе Сачхона, Намхэ и Косона. В конце 1598 г объ­единенный корейско- китайский флот, перехватив вражеские корабли, за­вязал ожесточенное сражение в бухте Норянджин. Бухта покрылась го­рящими японскими кораблями, было уничтожено более 10 тыс. врагов. В этом последнем сражении Имджинской воины получил смертельную рану командующий корейским флотом Ли Сунсин. Умирая, он просил не объявлять о своей смерти до тех пор, пока бой не завершится. Его вели­кий патриотизм и талант флотоводца послужили делу спасения родины в один из самых критических периодов ее истории. И сегодня спустя несколько столетий не устаешь восхищаться и преклоняться перед мужеством, воинской доблестью, талантом и патриотизмом легендарного корейского адмирала Ли Сунсина.

Продолжавшаяся около семи лет Имджинская отечественная война корейского народа завершилась полным изгнанием войск захватчиков.

В крайне неблагоприятных условиях корейский народ, поднявшийся на справедливую войну, проявил беззаветное мужество и патриотизм Он выдвинул из своей среды выдающихся полководцев-вождей на­родной войны, сыгравших огромную роль в разгроме японских армий и крушении завоевательных планов Хидэеси. Некоторое значение для ус­пешного исхода войны (особенно во время второго японского нашествия) имела помощь минской династии, отстаивавшей прежде всего собствен­ные интересы, так как японские завоеватели открыто угрожали установить свое господство в Китае

Имджинская война, вызвавшая огромный патриотический подъем парода, оказала глубокое влияние на последующее историческое разви­тие Кореи Она послужила серьезным импульсом в процессе кристалли­зации национального самосознания корейцев, нашедшего яркое выраже­ние в общей ненависти к завоевателям и готовности дать им отпор. Но вместе с тем в среде правящего класса страны со времени этой войны усилилось почитание минской династии как своей спасительницы, что способствовало дальнейшему росту преклонения (садэджуый) перед Ки­таем, которое оказало неблагоприятное влияние, задерживая процесс утверждения политической и идеологической самостоятельности фор­мирующейся нации, преодоления изживших себя феодальных традиций в международных отношениях, в области внутренней политики и куль­туры.

Со времени этой войны, принесшей огромные разрушения, усили­лась тенденция к изоляции Кореи от внешнего мира. Война не только ухудшила отношения между воевавшими государствами, но и содейство­вала быстрому укреплению за это время государства чжурчжэней, пре­вратившегося в новый очаг нарушения мира и завоевательных войн в Восточной Азии

В результате нашествия японцев под предводительством Хидэеси были уничто­жены государственные и исторические доку­менты, архивы, культурные ценности и произведения искусства. Земли были опустошены, численность населения со­кратилась, пришли в упадок ремесла и нау­ка. Площадь обрабатываемых земель сос­тавляла лишь одну треть от довоенной. В условиях уменьшения поступлений в казну правительство стало взимать дополни­тельные налоги с населения провинций, ме­нее пострадавших от войны, таких как Кенгидо и Чхунчхондо. Правительство даже пошло на такой шаг, как продажа титулов, чинов и дворянских званий, а однажды даже допустило до экзаменов на государственные должности лиц из сословия крепостных. Во время войны много ремесленников было вывезено в Японию. В результате резко снизилось качество товаров, ремесленных изделий, например, из глины, пришло в упадок книгопечатание. Были поколеблены устои неоконфуцианской морали, раз­рушались сословные различия, которые янбаны так старались укрепить.

В Японии, напротив, в годы правления Токугава Иэясу, сменившего Хидэеси, сложи­лось сильное централизованное феодальное государство, занятое мирным строитель­ством. Из Кореи японские ученые заимст­вовали неоконфуцианскую политическую философию, сведения о медицинских препа­ратах и практические навыки врачевания. Японцы научились печатать книги с помощью подвижного металлического шрифта, что способствовало распростра­нению издательского дела. Захваченные в плен корейские ремесленники изготовляли фарфоровые изделия и ткани. После того как к власти пришел Токугава, Япония стре­милась установить с Кореей нормальные дипломатические отношения, чтобы и в дальнейшем иметь доступ к корейскому варианту китайской культуры.

Для минского Китая последствия войны были катастрофическими. В конечном счете, хозяйственная разруха привела к падению династии Мин.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »