Иммиграция корейцев в Японию

Ли Чхоль Хын: Современная история Кореи и сегодня помнит массовое убийство корейцев, совершенное японскими самураями 90 лет назад во время катастрофического землетрясения в Канто

Ли Чхоль Хын: Современная история Кореи и сегодня помнит массовое убийство корейцев, совершенное японскими самураями 90 лет назад во время катастрофического землетрясения в Канто

Ким Г. Н. История иммиграции корейцев.
Книга первая. Вторая половина XIX в. — 1945

6.  Иммиграция   корейцев  в   Японию

6.1.3   Начало массовой иммиграции (1910-1923)

 С 1910 г. в связи   с аннексией Кореи и автоматической отменой  рестриктивного  законодательства в отношении корейской иммиграции  кривая  ее резко пошла  вверх. Строго говоря, именно с этого момента следует говорить о собственно иммиграции корейцев в Японию, историю которой можно разделить на три основных этапа. Первый — начало массовой иммиграции, последовавшее с момента аннексии Кореи и завершившееся  событиями, связанными с катастрофическим землетрясениям 1923 г.   Второй этап – продолжение массового притока трудовых иммигрантов с 1924 г. до начала японской агрессии в Китай и объявления трудовой мобилизации корейцев как в Корее, так и в Японии.  Третий, завершающий этап — насильственное привлечение корейских мужчин и женщин к трудовой, военной и прочей повинности с 1937 г. до капитуляции Японии во второй мировой войне

  Первый этап  корейской иммиграции  в метрополию  совпадает  с периодом  колониальной политики массового захвата земель у корейских крестьян. Из-за  обезземеливания и обнищания  образовался  резерв наемной рабочей силы. Так как внутренний рынок  труда  в Корее был очень узок, а развивающаяся японская  экономика испытывала острый дефицит   рабочей силы,  сотни корейцев после аннексии страны отправились в метрополию.  Корейская иммиграция нарастала с каждым годом, тем не менее  до 1915 г. китайцы представляли наиболее многочисленную группу иностранцев в Японии, о чем свидетельствуют данные таблицы в Приложении ХХ.  Численность корейцев увеличилась  за пятилетие с  2,5 тыс. человек в 1910 г.  до  5 тыс.  в 1915 г.,   т.е. в два раза.

   С началом первой мировой войны японская промышленность вступила в полосу грандиозного бума,  вызвавшего  резкий рост количества предприятий, развитие новых отраслей индустрии и численности рабочих.  В 1914-1919 гг. количество заводов и фабрик с 10  и более рабочими увеличилось с 17 тыс. до 24 тыс.,  в то время как  численность  рабочих  возросла  с 850 тыс. до 1,5 млн. человек. Военный бум не только способствовал развитию новых  производств, компенсировавших потерю  продукции, поступавшей из Европы, но стимулировал  выпуск  продукции  в хорошо  разработанных  отраслях  промышленности, таких,  как: угольная,  хлопкопрядильная и шелководство. К примеру, годовая добыча угля выросла с 7,5 млн. тонн в 1900  г.   до 22 млн. тонн  в 1914г.,  а к 1919 г. достигла  30  млн. тонн. Численность шахтеров   только за пять лет с 1915  по 1919 г. увеличилась  вдвое.  Такая же ситуация наблюдалась в других отраслях, поэтому  внутренние трудовые резервы Японии оказались на грани истощения.

  В 20-х гг.  Корея  полностью  превратилась в аграрно-сырьевой придаток японского империализма и стала играть роль важного поставщика не только  риса — основного продукта питания японского  населения, но и дешевой рабочей силы  Хотя японское  гражданство не распространялось  на  корейцев, они  имели  право  иммигрировать и трудоустраиваться  в пределах империи. Первоначально корейцев, отправившихся  в Японию, было  значительно меньше тех, кто переселился в Маньчжурию. Основную массу корейцев Японии следует рассматривать как временных иммигрантов, прибывших на заработки и не планировавших оставаться навсегда. Многие корейцы отправлялись через некоторое время назад в Корею, но вскоре возвращались  вновь и таким образом для этого периода была характерной маятниковая миграция. Данные таблицы 6.1 показывают, что удельный вес  возвратившихся назад постоянно увеличивался и если в 1917 г. он составлял около одной трети эмигрировавших в Японию, то в конце десятилетия возрос до 60 процентов.  В 1923 г. в силу известных событий в Канто, о которых речь пойдет отдельно, произошел скачок в массовом оттоке корейцев и доля реэмигрантов составила 92 процента.

Таблица 6.1  Миграция  корейцев из Кореи и Японии  в 1917-1923 гг.

Год

Численность  эмигрантов в Японию

Численность реэмигрантов

Численность иммигрантов в Японии

Ежегодный прирост

1917

14 012

3 927

10 085

10 085

1918

17 910

9 305

18 690

8 605

1919

20 968

12 739

26 919

8 229

1920

27 497

20 947

33 460

6 550

1921

38 118

25 536

46 051

12 582

1922

70 462

46 326

70 187

24 136

1923

97 395

89 745

77 837

7 650

   Однако ежегодно увеличивавшийся приток прибывающих в Японию корейцев вел к общему росту их численности в стране. За 15 лет, прошедших с момента  аннексии Кореи до 1924 г., корейское население выросло с 2 577 до 77 837 человек, т.е.  более чем в 30 раз.

  С целью привлечения корейских рабочих на работу в Японию в Корее была развернута вербовка, и тот факт, что генерал-губернаторство приступило к регламентации условий вербовки корейцев за 6 лет до принятия соответствующего  законодательства в Японии, ясно свидетельствует о  том, что набор и отправка рабочей силы стала важной задачей  колониальной администрации.  Правила вербовки корейцев были  впервые  изданы  генерал-губернатором  в январе 1918 г., в соответствии c которыми работодатели  или их  представители в Корее, должны были  представить  в полицейское управление заявление,  включающее  копию трудового контракта, описание вида предполагаемой  работы, возраст требуемых рабочих и обязательств перед рабочими в случае болезни или несчастного случая.

   В свою очередь, корейцы,  желавшие выехать из страны,  должны были  представить  в полицию заявление с указанием цели и пункта  предполагаемой поездки. При выезде из страны вручались  «риоко сомейсё» («свидетельство о поездке»), которые представлялись  в полицию места прибытия. Корейцы, возвращавшиеся домой, должны были представить «свидетельство о поездке» в порту прибытия в Корее. Таким образом, осуществлись строгий учет и контроль за передвижением корейцев со стороны японских властей в целях недопущения антияпонской пропаганды и активизации национально-освободительного движения. Система «риоко сомейсё» была упразднена административным указом в декабре 1922 г., когда после жестокого подавления первомартовского движения 1919 г. произошел спад в накале антияпонского движения в Корее.

  По данным отчета японского министерства торговли  и сельского хозяйства, первую попытку найма корейских рабочих предприняла  в 1911 г. фабрика «Акаши» в г. Осака,  принадлежавшая хлопко-прядильной компании «Сеттсу». В результате вербовки были трудоустроены  только 16 корейцев, а   в течение последующих 5 лет еще 208 рабочих прибыли из Кореи. Корейских рабочих вербовали  на различные работы, но в основном они были заняты в текстильной и угольной отраслях промышленности. Причем в текстильной промышленности работали молодые корейские  женщины и девушки, а мужчин использовали  на угледобыче, строительстве, чернорабочими, грузчиками и на других тяжелых, грязных и опасных видах работ,  требующих минимум умений.  Отсутствие квалификации, профессиональных навыков, незнание или слабое владение японским языком  и  другие «различные недостатки» корейских рабочих, отражавшиеся в конечном счете на общей производительности труда, компенсировались низкой заработной платой и незначительными социальными  расходами.

   Вербовка корейских  девушек  для работ в текстильной промышленности получила отражение в отчете  генерал-губернатора Кореи, в котором упоминался пример хлопкопрядильной компании «Кисивада»: «В результате бурного развития промышленности  в Японии, связанного с мировой войной, возникла  острая нехватка женской рабочей силы  в хлопкопрядильной отрасли.  Хлопкопрядильная компания «Кисивада» нашла выход  в вербовке  корейцев, отправив весной 1918 г.  официальных представителей в Корею,  вернувшихся  с 50 корейскими девушками, устроенными на работу. Хотя  производительность труда кореянок отставала от японских девушек, расходы на  предоставление им жилья и питания были ниже  по сравнению  с местными работницами. Сложилось в целом удовлетворительное  мнение о корейских девушках, и в июле этого же года  представители компании завербовали еще 100 корейских девушек  для работы на фабриках».

   Для набора корейских рабочих использовались четыре метода вербовки:

1. «Сиган босю» — вербовка  по объявлению, как правило,  размещенному в газетах  самим  нанимателем. Желающие подавали затем письменные заявления. Это был  наиболее  распространенный метод вербовки корейцев в Японию.

2. «Энко босю» — вербовка родственников, друзей или знакомых работниками  компанию. Обычно такие услуги посредников оплачивались, хотя между  посредником и нанимателем не заключался какой-либо контракт.

3. «Укеой босю» — вербовка совершалась независимым или нанятым компанией  лицом. Этот метод привлечения рабочих  обычно использовался  владельцами угольных шахт и текстильных фабрик  в районах, где имелась тесная  связь с местными лидерами.

4. «Гёся чокусетсу босю» — метод прямого трудоустройства, который включал отправку официальных представителей в Корею. Эта практика  использовалась крупными угольными и текстильными концернами, а также  «Пароходной и угольной компанией   Хоккайдо» (сокращенное название «Хокутан»).

   Одним из первых вербовщиков корейских рабочих  был менеджер шахты «Юбару», отправленный во Владивосток, где он набрал 16 человек,  и к конце 1916 г. всего 35 корейских шахтеров работали на «Юбару». К концу 1917 г. «Хокутан» перенес свои интересы с русских районов Приморья  на корейские порты Вонсан и Пусан. В Вонсане вербовка осуществлялась сотрудниками компании  при поддержке местных лидеров. В Пусане “Хокутан”  не занимался прямой вербовкой, а проводил ее через   посредника — японскую фирму, занимавшуюся  наймом рабочей силы на юге Кореи. Рабочие  с южных провинций Кореи отправлялись  по морю в Тсуругу  или Фушики в префектуре  Фукуй и оттуда  на поезде до Домори. В 1919 г. более 750 корейцев работали  на шахтах по контракту с «Хокутан». Пример «Хокутана» привлек внимание и других японских угледобывающих компаний, которые приступили к найму корейских рабочих. В особенности преуспели в этом владельцы шахт в северной части о. Кюсю. Точная продолжительность контрактов неизвестна, предположительно она составляла 1-2 года.

   В отличие от корейцев, переселившихся  в Маньчжурию  и русское Приморье  и занимавшихся  в местах вселения в основном сельским хозяйством, корейцы  в Японии трудились разнорабочими, поденщиками, выполняли самую грязную, трудную  и низкооплачиваемую работу. Однако заработная плата  корейцев в Японии была все же наполовину больше, чем в Корее, поэтому иммигранты  первой волны имели намерение  заработать средства и с наступлением лучших времен   в Корее вернуться на родину.

  Корейцы-иммигранты подвергались неприкрытой дискриминации японских работодателей как при приеме на работу, так и при оплате труда. Они получали  за равный  с японцами труд 50-70 процентов заработной платы  последних. Японские предприниматели предпочитали во многих случаях послушных, нетребовательных и трудолюбивых корейцев, создававших конкуренцию японским рабочим.

   Шовинистически настроенные круги нагнетали антикорейскую атмосферу  и использовали для расправы случившееся 1 сентября 1923г. катастрофическое землетрясение в районе Канто.*  *Канто-экономический район в центральной части о. Хонсю, охватывающий современные префектуры Гумма, Ибараки, Канагава, Нагано, Сайтама, Тиба, Тотиги, Яманаси и столичную префектуру  Токио. Токио был  разрушен на 80 процентов, в столице погибло около 140 тыс. человек и Иокогаме  свыше 30 тысяч. Около миллиона человек осталось без крова. В  случившемся обвинили корейцев, которые будто  бы использовали момент, организовали массовые поджоги, отравили колодцы, учинили мародерство. При попустительстве  официальных  властей, прессы и полиции разразилась  антикорейская истерия, и в течение нескольких дней японцы линчевали свыше 6,5  тыс.  корейцев.

  Исследователи Ли Чханг Со и Джордж Дэ Вос пишут об этих событиях следующее:«Вечером того дня, когда случилось  землетрясение около ста рабочих, возвращавшихся  домой были убиты около станции Шибуйя. 3 сентября в Уэно полицейские задержали 70 корейцев, связали им руки и бросили в огонь. В Канде  несколько корейских студенток были изнасилованы и зверски убиты. 7 сентября японские солдаты арестовали 368  корейских студентов и  расстреляли пулеметным огнем на берегу реки Сумида. В эти дни были убиты 2000 корейцев  в Ханеда, 400 — в Сумида, 200 — в Камейдо, 150 — в Уэно и более 1000 в Сайтама, Гунма , Ибараги». 

   Правительство Японии в целях поддержания порядка объявило военное положение, провело  мобилизацию армии, полиции и резервистов, запретило печатать в газетах ложные слухи о диверсионных действиях корейцев.  В результате событий в Канто пострадали также японцы, в особенности левонастроенные рабочие и коммунисты, которых обвинили в сговоре с корейцами. У полицейского участка в Камейдо солдаты расстреляли  десять  японских рабочих лидеров, капитан военной полиции Амакасу Масахико убил известного японского анархиста Осуги Сакэ.

   Полицейскими отрядами, гражданскими группами «джикейдан» (дословно «группы наблюдения»)  и другими силами были задержаны и размещены в специальных лагерях тысячи корейцев.  Многие  корейцы  в поисках спасения  добровольно явились в эти лагеря, и общая численность содержавшихся в них составила в начале сентября  23 715 человек, в том числе 2 023 женщины. Длительность содержания корейцев в лагерях была различной, в целом же в конце октября, когда положение в Канто стабилизировалось, лагеря были распущены.

   Известия о кровавой бойне, устроенной японскими шовинистами, быстро достигла Кореи, и наплыв корейских иммигрантов временно спал. В то же время осенью  1923 г. произошел  массовый отток корейцев из Японии назад в Корею: из 97 395 прибывших иммигрантов страну покинули 89 745 человек.

Источник: Ким Г. Н. История иммиграции корейцев. Книга первая. Вторая половина XIX в. — 1945

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

1 комментарий

  • гайкин виктор:

    После аннексии Японией в 1910 г. Корея была включена в состав Японской империи. В 1925 г. из 103 тысяч гастарбайтеров в Японии 54,5% составля-ли строительные рабочие; 28% – фабричные рабочие; 8,3% – шахтёры; 6,7% -слуги, домработницы; 1,8% – докеры (грузчики) [9, с. 9]. Специфический менталитет японцев иерархичность их мировидения отразилась на от-ношении к иммигрантам. По мнению авторов, выполненного в МИДе Япо-нии исследования «Положение корейцев в Японии в 1925 г: «японцы рас-сматривали корейцев как низшую расу» [15, с. 34]. В статье впервые в оте-чественной историографии даётся описание и анализ причин корейских по-громов в Японии в сентябре 1923 г., коими стали 1. действия разных ветвей власти с целью перевода на корейскую диаспору вектора народного недо-вольства; 2. как бы стихийная, массовая, антикорейская истерия населения как результат индуктивно наведённой воли руководства страны.

    УДК 94(520)
    Виктор Алексеевич Гайкин, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник, Центр японоведения Института истории, археологии и этнографии народов Дальнего Востока ДВОРАН Владивосток Светланская 133-62
    unara49@mail.ru 89024844870
    ВЕЛИКОЕ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ В КАНТО 1923 Г.
    И КОРЕЙСКАЯ ДИАСПОРА В ЯПОНИИ
    (к 90-летию природного катаклизма)
    В статье впервые в отечественной историографии даётся описание и анализ причин корейских погромов в Японии в сентябре 1923 г., коими стали 1. дей-ствия разных ветвей власти с целью перевода на корейскую диаспору вектора народного недовольства; 2. как бы стихийная, массовая, антикорейская истерия населения как результат индуктивно наведённой воли руководства страны.
    Ключевые слова: Япония, землетрясение в Канто, антикорейские погромы, корейская диаспора, дзикэйдан, полиция, роль СМИ.
    The article provides a description and analysis of the causes of Korean massacre in Japan in September 1923, which were 1. activity of the different branches of government in order to transfer to the Korean diaspora the vector of popular dis-content, 2. like spontaneous, mass hysteria of the population as a result of induced inductively will of the establishment of the country.
    Keywords: Japan, earthquake in Kanto, massacre of Koreans, the Korean diaspora, dzikeydan, the police, the role of media.
    1 сентября 1923 г. серия подземных толчков встряхнула восточную часть Канто, самого густонаселённого индустриально развитого региона Японии. Семь префектур были затронуты стихийным бедствием, максимальные разрушения и потери были в г.Токио, столичной префектуре и в префектуре Канагава. Самый страшный ущерб и огромные человеческие жертвы были следствием гигантского пожара, вала огня. Только в Токио и Иокогама по-гибли 80 тысяч чел., 40000 чел. были ранены, более 1 миллиона беженцев покинули районы проживания. Сразу после землетрясения кабинет министров Японии собрался для решения вопросов обеспечения населения продуктами, предметами первой необходимости и соблюдения порядка в разрушенных районах.
    Начальник Токийского управления полиции Акаикэ Ацуси, участвовав-ший в усмирении «Рисовых бунтов» 1918 г. (массовые волнения населения из-за повышения цен на рис) считал, что нехватка продовольствия может снова стать причиной антиправительственных выступлений. Если сотни тысяч, пострадавших от стихийного бедствия, лишившихся жилья людей останутся без пищи «невозможно предугадать что они предпримут. Всё зависело от наших действий и альтернативы принятию экстраординарных (чрезвычайных) мер не было» – вспоминал позже главный полицейский Токио [1, с. 211]. Акаикэ на совещании рекоммендовал ввести в Токио военное положение [4, с. 17].
    Уже после полудня 1 сентября в г. Иокогама и г. Кавасаки начали цир-кулировать слухи о появлении групп, взбунтовавшихся корейцев (позже они были признаны ложными). 2 сентября в15 ч. начальник отделения полиции в Томидзака (район Токио) сообщил в токийское управление полиции об аресте корейцев, которые вели себя асоциально, поджигали дома. Позже ин-формацию проверили и нашли её не соответствующей действительности. Похожие сообщения поступали из полицейских участков в районах Токио – Сэтагая и Накано.
    После аннексии Японией в 1910 г. Корея была включена в состав Японской империи. Однако, как отметил американский исследователь Edward W. Wagner., «корейские подданные Японии… не пользовались правами и привилегиями японских граждан» [19, c. 9]. Тем не менее, право на въезд и проживание в Японии в качестве «гастарбайтеров» они получили, поэтому аннексия Кореи стала точкой отсчёта создания в Японии самой большой за пределами Кореи корейской диаспоры. В 1925 г. из 103 тысяч гастарбайтеров в Японии 54,5% составляли строительные рабочие; 28% – фабричные рабочие; 8,3% – шахтёры; 6,7% -слуги, домработницы; 1,8% – докеры (грузчики) [9, с. 9]. Специфический менталитет японцев иерархичность их мировидения отразилась на отношении к иммигрантам. По мнению авторов, выполненного в МИДе Японии исследования «Положение корейцев в Японии в 1925 г.» (Тайсё дзюённэн тю ни окэру дзайрю тёсэндзин но дзёкё): «японцы рассматривали корейцев как низшую расу» [15, с. 34].
    За пять лет до землетрясения Мидзуно Рэнтаро, как министр внутренних дел, участвовал в разработке комплекса мер, принятых правительством для по-давления «Рисовых бунтов», после чего его стали рассматривать как специа-листа по борьбе с гражданскими беспорядками. . После подавления ан-тияпонского «Первомартовского движения» 1919 г. в Корее и объявления в августе о переходе к «культурному управлению» он в сентябре был назначен гражданским губернатором Кореи под началом генерал-губернатора Сайто для руководства администрацией колонии, чем и занимался до июня 1921 г.
    И Мидзуно и Акаикэ вошли в историю как «усмирители» национально-освободительной борьбы корейцев в 1919 г. см. Frank Prentiss Baldwin Jr., The March first movement: Korean challenge and Japanese response, unpublished doctoral dissertation, Columbia university, 1969, p. 186-213 [19, с. 187].
    Опыт репрессий против участников антияпонских выступлений сфор-мировал у них отношение к корейскому народу и корейской диаспоре в Японии как к этносу, потенциально склонному к вооружённому мятежу, особенно опасному (для японского государства) во время природных ката-клизмов, социальных потрясений, дезорганизации институтов власти. Поэтому их реакция на слухи об антиобщественном поведении корейцев во время землетрясения была предсказуемой.
    Акаикэ, доверяя непроверенной информации о корейских инсургентах, считал, что большая часть диаспоры не будет вовлечена в беспорядки если своевременно обезвредить инициаторов волнений, поэтому он отдал приказ о жёсткой нейтрализации зачинщиков антиобщественных акций с участием корейцев [1, с. 216]. Министр внутренних дел Мидзуно также не был склонен подвергать сомнению сообщения об асоциальном поведении корейцев, поступавшие утром 2 сентября – «После обдумывания ситуации. . . я пришёл к выводу, что единственно правильным решением будет введение военного положения» [1, с. 11]. 2 сентября во второй половине дня военное положение было объявлено в Токио, и пяти прилегающих к нему районах, а 4 сентября этот чрезвычайный режим был введён в префектурах Сайтама и Тиба.45. К 10 сентября численность, сосредоточенных в Канто войск, достигла почти 50000 чел [3, с. 388].
    По мнению психологов: «Индукции идей способствует ситуация рели-гиозной секты, закрытого тоталитарного общества, … географической или культуральной (в том числе языковой) изоляции. Легче индуцируются дети и подростки, лица с низким интеллектом. В основе биологии индуцирования лежит эффект …толпы, при котором конкретное поведение осуществляется быстрее, если оно наблюдается у других» [10, с. 13]. В контексте этой кон-цепции можно предположить, что введение военного положения усилило антикорейские настроения, повысило «градус» кореанофобии. . Соня Рян в своём исследовании констатировала: «2 сентября 1923 года, правительство ввело военное положение и с этого момента, внимание населения сфокусиро-валось на одном социуме, олицетворявшем угрозу общественному порядку – корейской диаспоре» (http://www.japanfocus.org/-Sonia-Ryang/2513)

    Действия полиции и армии не оставили у населения сомнений в ис-тинности, распространявшихся о корейцах слухов. Полицейские в Токио и Иокогаме расклеивали объявления и распространяли листовки, призывая сбитых с толку обывателей быть бдительными ввиду возможности беспо-рядков и агрессии со стороны банд корейских инсургентов [5]. Морияма Санэёси командир дивизии «Нарасино», введённой в город для усиления токийского гарнизона, 2 сентября после полудня отдал следующий приказ войскам под его командованием: «. . . В случае волнений вы должны пресе-кать действия людей, которые, пользуясь хаосом, нарушают общественный порядок. Если после получения предупреждения они отказываются подчи-няться, вы можете использовать оружие» [4, с.100]. В тот же день в 17 часов он в директиве для полиции обозначил нарушителей как корейцев, совер-шающих антиобщественные действия, констатировав, что уже было несколько арестов в районах Токио Оцука и Ёдобаси: «Позвольте напомнить о необ-ходимости соблюдать бдительность и принимать решительные меры против этих корейцев» [6, c. 48].
    Последующие действия МВД превращали непроверенные или непод-тверждённые слухи в официальную информацию, способствовали её рас-пространению по всей стране. 2 сентября после полудня Гото Фумио руко-водитель Комитета по делам полиции в Министерстве внутренних дел дал указание военно-морской радиостанции в г. Фунабаси (префектура Тиба) от-править губернаторам префектур следующую радиограмму: «Организованные группы корейских экстремистов, используя стихийное бедствие в Токио, пытаются устраивать мятежи, занимаются поджогами, у некоторых корейцев были обнаружены бомбы. Частичное военное положение уже объявлено в Токио, мы просим, усилить скрытое наблюдение во всех регионах и принять решительные меры против активности корейцев» [4, с. 18]. Эти директивы МВД транслировались по всей стране.
    Поскольку из-за стихийного бедствия распространение тиражей газет стало невозможным, Токио нити нити симбун и другие издания уже со 2 сен-тября начали печатать настенные газеты-листовки (плакаты), содержащие официальные уведомления государственных органов для населения. В одной из таких первых газет-плакатов содержался призыв создавать отряды самообороны для защиты от социалистов и корейских инсургентов [4, с. 92].
    Американский социолог Стэнли Коэн в 1972 г. опубликовал книгу «Народные бесы и моральные паники: возникновение Модов и Рокеров». По мнению учёного, отдельные лица или группы могут в какие-то периоды в глазах народа воплощать образ врага. В общественном сознании они стано-вятся по выражению Коэна «народными бесами»: «…группы индивидов могут быть определены как угроза социальным ценностям и интересам. Иногда объект паники — относительно новый, в другое время — нечто уже давно существующее и вдруг вышедшее на первый план…. Особая роль принадлежит массмедиа в формировании имиджа социальных проблем. Медиа выступают в роли агента морального возмущения (нравственного негодованиия) даже если они этого сами не осознают. Их способ предоставления определённых фактов может быть достаточен для возникновения определённого негодования, беспокойства или паники» [14, Ch. 1.].
    В атмосфере антикорейской истерии началось создание отрядов само-обороны (дзикэйдан). Вслед за Токио и Иокогама (где они появились вечером 1 сентября), после введения военного положения 2 сентября эти вооружённые формирования были организованы и в других населённых пунктах региона Канто [8, с. 28-29.] К середине сентября в семи префектурах (Токио, Тотиги, Гумма, Ибараки, Тиба, Сайтама, Канагава) насчитывалось около 3700 таких отрядов самообороны [19, р. 174]. Дзикэйдан формировался в основном из членов Тэйкоку дзайго гундзинкай (Ассоциация резервистов императорской армии) и Сэйнэндан (Национальная молодежная ассоциация). Члены Ассоциации резервистов получали серьёзную физическую подготовку и подвергались идеологической обработке , в духе японизма и милитаризма. Национальная молодежная ассоциация была создана в 1915 году под эгидой правительства (МВД и Министерства образования); ее члены также проходили курсы идеологической и военной подготовки [17, с. 26-28]
    Чиновники не только инициировали создание дзикэйдан, но и способ-ствовали их трансформации из добровольных ассоциаций взаимопомощи и самообороны в по существу вооруженные банды, основной целью которых было преследование корейцев. То, каким образом Дзикэйдан превращались в бесчинствующие шайки было описано в редакционной статье газеты Санъё симпо от 25.10.1923. В ней в частности говорилось: «Вначале Дзикэйдан в городе Хондзё (уезд Кодама) приносили реальную пользу. Вместе с мест-ными резервистами, членами молодежных ассоциаций и добровольными пожарными дружинами, члены отрядов самообороны встречали беженцев, прибывавших из Токио, распределяли продукты и предметы первой необ-ходимости. Но в атмосфере посткатастрофного шока, усугублённого слухами о преступлениях корейцев, члены дзикэйдан, постепенно утрачивая дисци-плину, начали сбрасывать кули с трамваев, избивать продавцов товаров вразнос» [11].
    Не только армия, полиция и МВД поощряли преследование членами дзикэйдан корейцев, но в ряде случаев администрации некоторых городов и уездов вооружали отряды самообороны оружием из арсеналов военных гарнизонов. Армейские части тоже отличились жестоким обращением и даже убийством ни в чём не повинных корейцев. Этюя Риити, автор дневника рядового в районе землетрясения (Этюя Риити, Канто дай синсай но омоидэ (Мои воспоминания о землетрясении в Канто), Нихон то Тёсэн. сентябрь 1961 г.) описал действия, солдат 13-го полка кавалерии Нарасино, получившие известность как печально известный инцидент Камэйдо: : «С тех пор как 2 сентября около 2 часов мы прибыли в Камэйдо много людей стали нашими жертвами. Свою службу полк начал с проверок поездов. Офицер с обнажен-ным мечом проходил сначала по вагонам, а затем вдоль соста-ва…Обнаруженные корейцы стаскивались на землю и погибали под ударами наших мечей и штыков. Японцы, кипя от негодования кричали «Банзай! Предатели! Убить всех корейцев!. Мы вели охоту и убивали корейцев с вечера до глубокой ночи» [12, с. 285].
    К вечеру 3 сентября, ситуация во многих регионах вышла из-под кон-троля администрации и полиции. Якобы (по слухам) планируемое корей-скими и японскими экстремистами восстание так и не состоялось, но дзикэйдан по инерции продолжал методично выслеживать и убивать корей-цев. Спохватившаяся власть для прекращения насилия и успокоения населения распространила в Токио 30 тысяч листовок, полицейские патрули через громкоговорители делали объявления следующего содержания: «Так как большинство корейцев ведёт себя адекватно и лояльно и не совершает про-тивоправных поступков незаконные репрессивные акции против них недо-пустимы» [6, с.55]. Полицейское управление Токио издало директиву для всех начальников полицейских структур запрещавшую ношение оружия членами дзикэйдан: «К тем, кто откажется подчиняться запрету на ношение оружия должны быть приняты соответствующие меры вплоть до заключения под стражу» [7, р. 56].
    4 сентября Токийское управление полиции решило наконец положить конец антикорейским погромам и предложило руководству токийского фи-лиала Соайкай (квази-профсоюз корейских трудовых мигрантов организо-ванный и управлявшийся японской полицией) встретиться в здании управ-ления полиции. На этой встрече было принято решение сформировать 10 сентября бригаду из 120 корейских рабочих – добровольцев для их исполь-зования администрацией токийской префектуры на работах по восстановле-нию города и строительству дорог в пострадавших от стихийного бедствия районах Токио; а также широко освещать в прессе участие корейцев в пре-одолении последствий землетрясения в целях формирования благоприятного имиджа корейцев, занимающихся общественно-полезной работой (Сякай хоси), для того чтобы остановить антикорейские погромы» [7, с. 11]. В период с сентября 1923 года по март 1924г. Соайкай каждый день направлял 300-400 корейцев для разборки завалов и строительства в Токио [19, с. 181]
    5 сентября, премьер-министр Ямамото выступил с обращением к нации: «Мне сообщили, что граждане предпринимают в отношении корейцев враждебные действия, инспирированные слухами об актах террора, пла-нируемых корейскими инсургентами, в атмосфере хаоса, воцарившегося по-сле разрушительного землетрясения и пожаров. Преследование корейцев японцами не отвечает принципам и постулатам политики ассимиляции Кореи Японией. Если информация об антикорейских погромах просочится за границу это безусловно приведёт к нежелательным последствиям. . . Я искренне надеюсь, что население всерьёз задумается над этим и сохранит са-моуважение» [19, с. 181]. Это заявление снизило накал антикорейских настроений, волна погромов пошла на спад.
    Число корейцев убитых в регионе Канто в течение первой недели сен-тября 1923 было предметом серьёзных споров [6, с. 57]. Некоторые источники приводят цифру 6000 чел [12, с. 205-213]. Синхронный событию полицейский источник даёт цифру в 231 чел. убитых и 43 чел. раненых, но эти данные не включали в себя корейцев убитых полицейскими и военнослужащими [8, с. 53-55]. 21 октября газета Токио нити нити симбун опубликовала результаты собственного расследования. По её данным в префектурах Токио, Канагава, Тиба, Сайтама, Гумма было убито 432 корейца. Токио нити нити симбун 21 октября 1923 г.. Согласно более позднему докладу, составленному Комитетом по делам полиции МВД, жертвами охваченной массовым психозом толпы стали 3 китайца и 59 японцев, по ошибке принятых за корейцев [6, с. 54].
    Официальные данные были оспорены и Ёсино Сакудзо, который провёл собственное расследование. (Yoshino Sakuzo. Chosenjin Gyakusatsu Jiken ни tsuite (о корейских погромах»). Тюо корон. ноябрь 1923 г.) Согласно Ёсино, в регионе Канто было убито около 2600 корейцев, только в г.Токио и префектуре Канагава число жертв корейских погромов превысило 1800 чел. [4, с. 357-362]. Пак Ген Сик пришел к выводу, что число убитых корейцев, по крайней мере в двадцать раз больше официальных цифр. [9, с. 149].
    21 октября были опубликованы результаты проведённого в Токио по-лицейского расследования преступлений и антиобщественных поступков, вменяемых в вину корейцам, согласно которому 23-м корейцам были реально предъявлены обвинения. На самом же деле 16 из этих 23 найдены, идентифицированы и арестованы не были. Их имена полиции не известны. Из оставшихся 7-ми корейцев один покончил жизнь самоубийством, ещё двое совершили побег из тюрьмы, поскольку схватившие их японцы-члены отряда самообороны пытались убить своих пленников выстрелами из пистолетов, поиск с целью ареста ещё 4-х подозреваемых закончился неудачей [6, с. 57]. В Иокогаме (согласно результатов расследования) уголовные дела были возбуждены в отношении сорока корейцев, большинство из которых не были идентифицированы и задержаны [4, с. 425-426]. И в Токио и Иокогаме, несмотря на широко разрекламированные заявления полиции о правонару-шениях, совершённых корейцами и задержании преступников, обвинения против большинства арестованных были сняты (рассыпались) ввиду отсут-ствия доказательств [6, с. 58].
    Полицейское расследование антикорейских погромов привело к аресту в Канто 600 – 700 членов дзикэйдан-участников массовых убийств [6, с. 60]. Не всем задержаным японцам были предъявлены обвинения, и в судебных процессах в префектурах Токио и Иокогама, которые шли до марта 1924 года в качестве обвиняемых участвовали только 125 человек. Из них двое были оправданы, 91 человек осуждены условно, и только 32 японца были приговорены к реальным срокам заключения [6, с. 61]. Максимальное наказание – четыре года каторги получили только двое [6, с. 59-60]. Боль-шинство осуждённых были помилованы в связи со свадьбой кронпринца Хи-рохито в январе 1925 года [6, с. 60]. Суд над тридцатью пятью бывшими чле-нами дзикэйдан в префектуре Сайтама, которые обвинялись в убийстве около 200 корейцев, начался 22 октября 1923 г. В результате пятнадцать человек были признаны виновными и приговорены к лишению свободы на срок от шести месяцев (4 чел.) до 4 лет (1 чел.), большинство из них были помилованы в следующем году [6, р. 60].
    Феномен антикорейских погромов состоял из двух компонент: 1. Дей-ствия разных ветвей власти программного характера с заданными целями и средствами для их достижения; 2. как бы стихийная, массовая антикорейская истерия населения, которая на самом деле была индуктивно наведённой во-лей институтов власти. Провоцирование японскими властями массовых убийств корейцев имело целью, в том числе, и предотвращение антиправи-тельственных выступлений и волнений после землетрясения в Канто.
    Руководство страны помнило Рисовые бунты 1918 г. (массовые беспо-рядки, вызванные повышением цен на рис, сопровождавшиеся нападением на полицейские участки, рисовые склады, антиправительственными демон-страциями и т.д.) и чтобы исключить их повторение выбрало корейскую диаспору для перевода на иммигрантов вектора массового недовольства людей, потерявших дома, имущество, родственников во время страшного природного катаклизма. Прямых приказов об убийствах корейцев не было, но были многочисленные директивы и инструкции о необходимости контроля, наблюдения, бдительности в отношении иммигрантов, закладывающие в массовое сознание почти аксиоматическое отождествление корейцев с врагами японского общества и государства. Инстинкт классового самосо-хранения правящей страты выражался в многочисленных, не обязательно управляемых из единого центра, не обязательно координированных акциях информационного (или скорее дезинформационного) характера, формиру-ющих у японского общества образ врага, говорящего на корейском языке.
    В ноябрьском номере журнала Тюо корон за 1923 г. Ёсино Сакудзо утверждал, что готовность японцев доверять слухам о криминальном пове-дении корейцев объясняется тем, что плачевные результаты японского управления Кореей вызвали широкое недовольство корейского народа. Реакцией японского общества на Первомартовское восстание в Корее стала скрытая (латентная) враждебность к корейским иммигрантам [4, с. 365]. Ёсино, единственный из публицистов, утверждал, что фундаментальные причины антикорейских погромов – в природе японского колониального гос-подства.
    Антияпонские выступления 1919г. в Корее нарушали привычный для японцев установленный порядок. В этом плане убийства корейцев носили для японцев (приверженцев консервируемой языческой религии Синто) в какой-то степени характер религиозно-кровавого обряда восстановления нормы, возврата к стабильности бытия, которую пытались нарушить иноземцы, посягнувшие Первомартовским восстанием на право японского императора управлять «неразумными детьми» (корейским народом). Этому спо-собствовало сформировавшееся в затянувшуюся феодальную эпоху иерар-хическое мировидение японцев отводившее колонизованному корейскому народу вассальную нишу на нижней ступеньке этнополитической лестницы.
    Соня Рян приводит в своей статье комментарий участника корейских погромов: «Tenka hareteno satsujinda!” – “это убийство признано богами”». http://www.japanfocus.org/-Sonia-Ryang/2513
    Обряды в язычестве призваны «исправить реальность» (например, вы-звать выпадение осадков в засуху), преодолеть беспомощность человека пе-ред непознаваемым миром, взять у природы реванш с помощью невидимых духов. В этом плане массовые убийства корейцев в чём-то были похожи на ритуальные человеческие жертвоприношения в империях мезоамерики (ац-теки, майя). («Монтесума избегал покорения живших по соседству тласка-ланцев дабы у него всегда были люди для жертвоприношений» Спенсер Гер-берт. Основания социологии. Часть шестая цит по Личность культура общство 2013 №78 с.27) На уровне подсознания язычниками-японцами двигало в том числе и неосознанное желание кровавыми жертвами умило-стивить неподвластную стихию, предотвратить повторение ужасов землетря-сения, страшных пожаров, напоминавших апокалипсис. Как вспоминает уче-ница 1-го класса повышенной начальной школы Kotobuki в Yokohama Като Фуса:
    «… На следующий день нам сказали, что убито несколько корейцев. Юки, и я пошли посмотреть. На обочине лежали два мёртвых корейца. Их головы были размозжены. Кровь была везде – на их головах и одежде. Японцы пи-нали даже мёртвых корейцев, плевали на тела, приговаривая: “Сволочи, это они вызвали хаос прошлой ночью». http://www.japanfocus.org/-Sonia-Ryang/2513

    Примечательно, как законопослушные убийцы иммигрантов, привле-чённые впоследствии к суду, объясняли своё участие в преступлениях. В ответ на вопрос судьи один из обвиняемых ответил: «Да, я участвовал в убийстве трех корейцев. Я знаю, что поступил очень неправильно. В следующий раз, я попытаюсь убежать …» [16]. Другой подсудимый объяснил, что он просто постучал по голове корейца дубинкой, добавив в своё оправдание, что в этот момент он был пьян [16]. В репортаже из зала суда корреспондент газеты Санъё симпо отметил, что большинство обвиняемых имели начальное (3-4 летнее) образование, «следовательно, причины совершения ими преступлений лежали в их неспособности к сложным умозаключениям» Все подсудимые верили в слухи о корейских мятежах, а некоторые признались, что «считали делом чести убивать злых людей». Отвечая на вопрос судьи: «Что вы сейчас думаете о ваших действиях?» все они растерянно отвечали: «Я думаю, что совершил плохой поступок» [11].
    Сумма ответов даёт представление об индуктивном характере антико-рейских погромов, совершавшихся «ведомой» толпой в состоянии аффекта, с отношением к корейцам как к существам второго сорта (что соответствовало иерархическому мировидению японцев, еще не перерезавших, пуповину связывавших их с феодальным миром средневековой Японии). В газете Осака майнити было помещено мнение «известного юриста», защищавшего убийц, который утверждал, что было бы неправильным считать антикорейские действия членов дзикэйдан обычными преступлениями, поскольку это были действия не «здравомыслящих людей», а толпы в состоянии «временного помешательства». Задача адвоката выгородить подсудимого, «объяснить» мотивы его преступления, представив злодея жертвой обстоятельств или некоего кукловода. Но в этом случае довольно здравая аргументация «известного юриста» естественным образом порождает новые вопросы – кто инициатор, индуктор этого массового истероидного действа.
    «Индуцированный психоз» – термин, введённый в оборот психиаторами конца 19 века, которые установили, что психические расстройства могут быть «заразными», передаваться во время обмена информацией. Подобно компьютерному вирусу массовый параноидный психоз, может охватить большие группы населения. В полицейском докладе о корейских погромах (Наймусё кэйхокёку хоанка. Тайсё дзюённэн тю ни окэру дзайрё тёсэндзин но дзёкё токио 1925) говорилось: «. . . циркуляция слухов о корейцах во время землетрясения, привела население в ярость и возбудила чувство враж-дебности к корейцам, что стало причиной вспышки насилия» [19, c. 198].
    Подданные Микадо даже в судах не слишком раскаивались в убийствах, которые, по их мнению, были совершены во благо государства и по его косвенному указанию. Многие обвиняемые прямо называли полицейских и чиновников как «соучастников-кукловодов». Государство в лице судов видимо было солидарно с подсудимыми, (проявляя снисходительность) оправдывая их, либо давая минимальные (часто условные) сроки, которые вскоре заканчивались в связи с амнистией. В репортажах из зала суда, публиковав-шихся в газетах Токио нити нити симбун и Осака майнити симбун отмечались почти карнавальная атмосфера царившая в суде [13], «остроумные заявления» обвиняемых, вызывавшие смех на галереях [16]. Это подтверждает во многом несамостоятельный характер действий участников антикорейских погромов, совершаемых как бы в состоянии гипнотического внушения, после выхода из которого человек не воспринимает себя в качестве субъекта совершённых им действий.
    Одним из самых убедительных свидетельств об ответственности чи-новников за распространение антикорейских слухов была информация не с левого политического фланга, как можно было бы ожидать, а от правых ра-дикалов. Утида Рёхэй, старейшина японских ультра-националистов и лидер Кокурюкай (Общество чёрного дракона), постфактум подтвердил, что полиция несет ответственность за распространение дезинформации о преступном поведении корейцев. По его мнению, «принимая во внимание все факты, похоже, что слухи о корейских бунтах начались с предостережения полиции в Йокогаме. Людям советовали остерегаться действий корейцев и даже убивать их, если они казались подозрительными» (4, с. 243).
    Уэсуги Синкити, профессор права Токийского университета, первый президент ультра-националистической организации Кэнкокукай (общество государственного строительства) выступил с критикой действий правительства в отношении корейской диаспоры. В статье, опубликованой в Кокумин симбун 14 октября 1923 г. , Уэсуги, «выразив сомнение миллионов», утверждал, что а. полиция распространяла слухи; б. членам дзикэйдан было разрешено носить оружие и были основания полагать, что убийство корейцев было санкционировано; в. никаких попыток подавить насилие не предпринималось; г. сами полицейские незаконно арестовали и убили многих людей [4, с. 148].
    Как вспоминала Сакакибара Яэко ученица 1-го класса повышенной начальной школы Котобуки в Иокогама: «Когда я шла мимо полицейского участка, я услышала чьи-то стоны, войдя в ворота увидела пять или шесть человек привязанных к деревьям. Их лица были уничтожены не было ни глаз ни носа, и только их грудь конвульсивно вздымалась. Сколько бы мне ни говорили, что корейцы совершили плохие поступки, я в это не верила. Что стало с людьми, которые стонали от боли в отделении полиции?» http://www.japanfocus.org/-Sonia-Ryang/2513

    Литература
    1. Акаикэ Ацуси. Дайсинсай тодзи ни окэру сёкан (Мои мысли во время зем-летрясения в Канто) // Дзикэй. №51. ноябрь 1923. С. 201-234.
    2. Ивамура Тосио. Дзайнити тёсэндзин то нихон родося кайкю (Корейская диаспора в Японии и японский рабочий класс). Токио. 1972. 284 с.
    3. Имаи Сэйити. Нихон но рэкиси (История Японии). № 23. Тайсё демокрасии (эпоха демократии Тайсё), Токио. Тюо коронся, 1978. 393 с.
    4. Кан Ток Сан. Гэндайси сирё 6. (материалы по новейшей истории) т.6. Канто дай синсай то тёсэндзин. (Великое землетрясение в Канто и корейцы) Токио. 1963. 607 с.
    5. Кокумин симбун. 14.10.1923г.
    6. Мацуо Такаёси. Канто Дайсинсай ка но тёсэндзин гякусацу дзикэн. дзё (Массовые убийства корейцев во время Великого землетрясения Канто. ч.1) Shiso. № 471. сентябрь 1963. С. 30-48.
    7. Мацуо Такаёси, «Канто Дайсинсай ка но тёсэндзин гякусацу дзикэн. гэ. (Массовые убийства корейцев во время Великого землетрясения в Канто ч. 2). Сисо. № 476. февраль 1964. С. 102-125.
    8. Наймусё кэйхокёку (Министерство внутренних дел управление полиции). Тайсё дзюнинэн кугацу цуйтати синсайго кэйкай кэйби иппан (Действия по-лиции после землетрясения 1сентября 1923 года). без даты. 209 с..
    9. Пак Кэн Сик. Дзайнити тёсэндзин ундоси (Социально-политическая исто-рия корейцев в Японии). Токио. 1979. 386 с.
    10. Психиатрия. Учебное пособие для студентов медицинских вузов / под ред. В. П. Самохвалова. — Ростов н/Д.: Феникс, 2002. — с. 13.
    11. Санъё синпо. 26.10. 1923 г.
    12. Такахаси Синъити и др. Рэкиси но синдзицу: Канто дай синсай то тёсэн-дзин гякусацу (Правда истории: землетрясение в Канто и убийства корейцев). Токио. 1975. 258 с.
    13. Токио нити нити симбун 23.10. 1923.
    14. Cohen Stanley. Folk Devils and Moral Panics. The Creation of the Mods and Rockers. Oxford: Basil Blackwell, 1972. 248p.
    15. Mitchell Richard. The Korean minority in Japan. University of California press. Berkeley and Los angeles,1967. 285 p.
    16. Osaka Mainichi. 23.10.1923.
    17. Smethurs Richard J.: A social basis for prewar Japanese militarism: the army and the rural community, xxi, 202 pp. Berkeley, etc.: University of California Press, 1974.
    18. Wagner Edward. The Korean minority in Japan 1904-1950 New York: Insti-tute of pacific relations,1951. 195 p.
    19. Weiner Michael. The Origins of the Korean Community in Japan, 1910-1923. Humanities Press International, Atlantic Highlands, New Jersey, 1989. 248p.

Translate »