К 23 Февраля

День Советской армии особо  дорог тем, кто служил в рядах вооруженных сил СССР.  И  хотя у многих дата праздника военнослужащих стала другая,  23 февраля, каждый из них, наверное,  обязательно вспомнит  годы службы, друзей-однополчан, командиров-наставников. Ниже публикуется отрывок повести писателя Владимира КИМА (Ёнг Тхека) «Найти себя», посвященный армейской службе.

Про армию я рассказывал много и охотно. Естественно, мои воспоминания отличались по тематике, интонации и юмору в зависимости от того, кому я рассказываю – прекрасному полу, таким же, как я «дембелям» или еще не служившим салагам. Одна девушка мне как-то сказала – странно, многие  проклинают армию, а ты хвалишь. Я задумался – неужели в армии было так хорошо, как я рассказываю?  Нет, служба есть служба, а она не всегда в радость. Но и в тягость она не была. Поставим вопрос по-другому – дала ли мне пользу армия? Несомненно. И в этом смысле – армейская служба есть хорошо.  Рассказывать все подробно слишком длинно и скучно, поэтому  выберу-ка те эпизоды, которые ярко запечатлелись в памяти, и о которых не раз рассказывал. Постараюсь особенно не приукрашивать.

Начну с того, что нас, призывников, уже на Ташкентском областном  сборном пункте  разбили на группы, которыми сразу стали командовать прибывшие с БВО (Белорусский военный округ) офицеры и сержанты. Среди  них неожиданно оказался кореец с тремя красными полосками на погонах. Он сразу выделил меня и  поселил в свое купе, где обитал еще один сержант. Я, конечно, выполнял разные мелкие обязанности денщика, за что они охотно делились опытом службы. Из многих советов соплеменника я запомнил два, потому что они действительно пригодились мне в дальнейшем. Первое – держись всегда с достоинством. То есть не скули, не проси, не унижайся. Второе –  стой на своем до конца. Что это такое сразу поясню на примере. Уже в карантине я пробежал мимо какого-то сержанта и не отдал честь. Он вернул меня, отчитал, а потом  приказал десять раз пройти мимо сосны строевым шагом со вскинутой к ушанке ладонью. Это показалось мне таким унижением, что я отказался подчиниться. Новоявленный командир стал напирать, грозить гауптвахтой, дисбатом, но я стоял на своем.

– Что же мне с тобой делать? – задумчиво покачал головой сержант.

– А разрешите мне десять раз отдать  честь вам? – спросил я.

Его лицо прояснилось, он оглянулся и согласился:

– Ладно, давай.

Я прошел мимо него, печатая шаг,  и вскинув ладонь. Затем развернулся и пошел назад. Снова отдал честь. Хотел еще раз  повторить, но сержант буркнул – хватит. Дело в том, что он на мое приветствие тоже должен по уставу вытянуться в струнку и ответить тем же движением руки.  Видать, надоело. Или не хотел, чтобы кто-нибудь увидел, как он тянется перед салагой.

Когда эшелон с призывниками прибыл в знаменитый партизанский город Борисов, весь состав выстроили на перроне в две шеренги. И тут же перед нами забегали  офицеры  с призывами:

– Художники, музыканты, фотографы, чертежники, артисты  поднимите руки.

Я неплохо рисовал, за год учебы  на стройфаке прилично овладел черчением, но желания поднять руку не было.  Потому что хотел овладеть настоящей воинской специальностью, а не протирать штаны писарем. Что ж, чего хотел, то и получил: воинская часть, куда я попал, оказалась понтонно-мостостроительным батальоном.

Кто служил, тот знает, что такое «карантин». На официальном языке это означает курс молодого бойца. Какое-то время новобранцев  муштруют отдельно, потом они принимают присягу, и их вливают в общий строй. Естественно, муштруют, будь здоров. Для этого отбирают самых злющих сержантов, которым доставляет удовольствие заставлять делать одно и то же по многу раз. Например, команду «отбой» и «подъем». Прежде чем отойти ко сну, надо пять-шесть раз раздеваться и ложиться за 45 секунд, а потом одеваться  и вставать в строй за минуту. Даже если все успевали нырнуть в койку вовремя, находились  причины – у кого-то форма не так уложена на табуретке, сапоги поставлены неровно  и тому подобное.   И снова следует команда «подъем». Главная цель карантина – быстрее приобщить «салагу» к службе, а для этого надо вышибить гражданский дух. То есть заставить  быстро и беспрекословно  выполнять команды.

Не все охотно рассказывают о дедовщине. Кому приятно вспоминать унижения, которым его подвергали? Поэтому я  имел смутные представления о взаимоотношениях между старослужащими и новобранцами.  Незадолго до армии довелось читать, какую-то книгу  о японской армии, где эти взаимоотношения были представлены прямо-таки в изуверском виде. Запомнилось, как один «старик» заставлял  «салагу» вылизывать пол в казарме и избивал до тех пор, пока тот не подчинился.  Но такое может  быть только в капиталистической армии, в нашей армии – никогда.

Вливание из карантина в состав части происходило почему-то вечером, после ужина. Всех новобранцев поделили на три группы по числу рот. В новой казарме показали наши койки – все они оказались на втором ярусе. Старослужащие, особенно, те, кто призвался на год раньше нас, с любопытством оглядывали нас,  мы же  невольно  жались к своим,  словно домашние животные, попавшие к диким.

После команды «отбой» никто из «стариков» не затопал сапогами, не рвал с себя второпях гимнастерку. А лежа в постели,  они еще переговаривались  между собой. После «карантина»  это казалось роскошью.

Утром все молодые бойцы обнаружили, что  их новые шапки заменены старыми. Многим такую же  операцию проделали с сапогами. На утреннем осмотре  проделки «стариков» были видны невооруженным глазом, поскольку истрепанные ушанки  резко контрастировали с новехонькими гимнастерками из  «хебе».

А потом был завтрак. Оказалось, что все новобранцы по трое-четверо разбросаны по разным десятиместным столам.  И были тут же обделены при дележе сливочного масла и каши. Нам достались самые худые ломти белого хлеба и тонюсенькие  кусочки рафинада. И все это пододвигалось  нам, как  милость, ибо сопровождалось  словами – ешь, салага.

Понятно, что на новобранцах ездили, кому не лень. При этом сержанты как бы стояли в стороне, в упор не замечая явных неуставных отношений. Все бы ничего, если бы не достоинство. Оно страдало от унижения, которым подвергался каждый новобранец при общении со старослужащим. Естественно, я задавался вопросом, как такое возможно в Советской Армии?  И невольно пришла мысль, что начальство, наверное, ничего об этом не знает, что его надо известить. И я решил написать письмо командиру части.

Задуманное начал осуществлять в карауле, во время бодрствующей смены. В душе понимал, что я совершаю поступок, который будет  воспринят, как акт доносительства, но для меня  романтическая вера в армию была дороже.

В самый разгар яростного письменного разоблачения  «дедовщины», я поймал на себе взгляд начальника караула – старшего сержанта Ковальчука. Он был одним из тех людей, к которым  сразу проникаешься симпатией и доверим. Как-то чувствуешь в них родственную  душу. Поэтому, когда Ковальчук спросил – письмо на родину пишешь? –  мне сразу захотелось поделиться с ним.

– Нет, не на родину, – ответил я.

Видно, он уловил что-то в моем  тоне.

– А что пишешь?

Не спроси он, может, вся моя служба покатилась бы по-другому. Я протянул ему исписанный листок.  Он прочитал и спросил:

– Ты действительно думаешь, что начальство ничего не знает?

– Да, – с жаром ответил. – Иначе, как  может такое происходить в армии.

– Такое происходило всегда, – грустно заметил он. – Ты вот, наверное,  убежден, что все немецкие солдаты в войну были убийцами и насильниками?  А мне было шесть лет, когда они оккупировали Белоруссию. У нас в доме жил капрал, очень хороший человек. Разве он хотел воевать? Его мобилизовали, дали автомат в руки и погнали вперед. Нас заставят, еще неизвестно,  как поступим. Поэтому, поверь мне, пустое дело ты затеял.  Ничего не исправишь, зато вред себе нанесешь большой. Надо терпеть, все через это проходят. Через год уже будет легче, а там, глядишь, сам старик, будешь новобранцами помыкать.

Я покачал головой. Никогда не унижал, и не буду унижать тех, кто стоит ниже меня.

– Так, порвем эту бумагу, рядовой Ким? – улыбнулся Ковальчук.

– Да. И спасибо вам за совет…

Я, конечно, тогда не знал, что существует прямая связь,  между спецификой части, образовательным уровнем  рядового и сержантского состава и неуставными отношениями. Самая страшная дедовщина царила в стройбате. Наш понтонно-мостостроительный батальон ушел от него недалеко. Да и то сказать, чтобы наводить понтонные или свайные мосты особого образования не требуется. Поэтому в батальоне сплошь и рядом были парни с шести-семиклассным образованием.  А у  необразованного человека, да еще молодого, какая может быть духовная крепость? Его согнуть морально ничего не стоит.

Второй раз судьба вновь протянула мне руку помощи. Это случилось  через семь месяцев службы, когда я уже прошел зимние лагеря, окружные учения, на которых наша часть наводила мост через реку Березину, испытал десятки учебных тревог с марш-бросками до места дисклокации. Так  что кое-что  умел и службу немного понял. И отношение со стороны  старослужащих  стали  действительно терпимыми.  Но замечено, что те, кого сильнее унижали, более злопамятны. Вот и в нашей роте был солдат второго года службы азербайджанец  Гасанов, который все время  пытался достать  молодых. При этом  старался выбрать безответных,  например, русских или узбеков, призванных  в армию из  сельской местности. Но в тот памятный день, на утреннем разводе, перед ним стоял я. И он  стал  носком сапога тыкать  в сгиб моего колена.  Я, естественно, при этом приседал, и это вызывало смех у него и рядом стоящих  дружков его призыва. Один раз, два… Глядя Гасанову в глаза, резко сказал – может, хватит. Он только ухмыльнулся.  И снова повторил свою шутку.  Я был готов к этому, поэтому,  стремительно повернувшись,  врезал ему пощечину. Смачный звук на  замершем плацу тут же вызвал резонанс – к нам кинулся старшина. Что случилось? А ничего, товарищ старшина…

Шагаем к казарме, и Гасанов сзади шипит на меня – ну, кореец, погоди. На площадке перед крыльцом выстроились в две шеренги. Офицеры сразу скрылись за дверью, а старшина, распределив всех и каждого по разным делам,  распустил строй. И Гасанов тут же кинулся ко мне. Но и я не ждал его безучастно. Перед самым столкновением  я сделал  два быстрых шага вперед и выбросил правую руку.  Хороший получался удар, корчагинский. Но торжествовать победу было рано. Кто-то толкнул меня  сзади, другой ударил по голове, и я упал. И тут же  мое инстинктивно съежившееся тело начали охаживать сапогами. Нетрудно было догадаться, что это старались одногодки Гасанова.

Крик старшины остановил наказание строптивого «салаги». Опытным взглядом солдатский «дядька» сразу определил основных героев действа, и через минуту я и Гасанов оказались в  ротной канцелярии.

– Что случилось, рядовой Гасанов? –  спросил капитан Сазонов тоном отца, которого надоедливые дети оторвали от дела. Наш ротный – человек пожилой и сухощавый, лицо которого большей частью выражает смертельную усталость.

– Ничего, товарищ капитан, – скороговоркой ответил представитель солнечного Азербайджана.

– А почему у тебя мор… лицо в крови?

– Упал, товарищ капитан.

– А что с вами случилось, рядовой Ким?

– Ничего не случилось, товарищ капитан. Так подурачились во время перекура.

– Смотрите у меня, – капитан погрозил пальцем. – Идите.

В коридоре Гасанов снова зашипел – ну, кореец, погоди. Но я его не слушал: мне вдруг стало пронзительно ясно, что даже если меня будут избивать до смерти, никто защищать не будет.

***

Продолжение здесь – https://koryo-saram.ru/mne-chasto-snyatsya-te-rebyata/

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »