К. И. Вебер. Записка о Корее до 1898-го года и после

Настоящая “Записка” была составлена Карлом Ивановичем Вебером (1841-1910) во время его последнего посещения Кореи с октября 1902 г. до 3 мая 1903 г. Тогда он прибыл в Сеул в качестве чрезвычайного посланника МИД Российской империи для вручения корейскому императору Коджону высочайшей поздравительной грамоты и знаков ордена Св. Андрея Первозванного по случаю празднования им 40-летия своего царствования. В “Записке” он оставил ряд ценных наблюдений очевидца и непосредственного участника событий и представил свое видение ситуации в стране. Впервые она была полностью опубликована в 2001 г. в выпуске 2 альманаха «Российское корееведение», и этот текст предлагается вниманию читателей сайта. Публикуется c факсимиле рукописи первой страницы и последних строк с подписью К.И. Вебера и датой. С предисловием Ольги Суковицыной, которая в 2001 г. была студенткой исторического отделения корейской группы 4-го курса ИСАА при МГУ.

294889_300

К. И. Вебер

Записка о Корее до 1898-го года и после[1]

составлена в 1903 г. во время пребывания в Сеуле в связи с торжествами по случаю 40-летия восшествия Коджона на престол. Впервые опубликована полностью в альманахе «Рос. корееведение». Вып. 2. М., 2001.

По географическому положению своему между старинными высококультурными народами Китая и Японии, и благодаря плодородной почве и благодатному климату, Корея искони служила яблоком раздора между этими соседями. Не чувствуя в себе достаточной силы и стойкости, чтобы отстаивать против них самостоятельность своего политического существования, она попеременно тяготела то в ту, то в другую сторону, преклоняясь перед более сильной или наиболее агрессивной в своей внешней политике страною. Поэтому не удивительно, что проявленные корейским правительством в течение многих столетий нерешительность и слабость в своих международных сношениях вошли в плоть и кровь его, так что, когда в новейшее время, по заключении договоров с иностранными державами, Корея, так сказать, волей-неволей сделалась независимым государством, она оказалась не в состоянии справиться с новыми условиями.

До семидесятых годов прошедшего века Корея находилась в полувассальных отношениях к Китаю, выразившихся в соблюдении некоторых формальностей при разных событиях в корейском королевском доме или при китайском дворе и в принятии китайского календаря и летосчисления. Сама страна представляла собою миниатюрный слепок сюзеренного государства, которое однако никогда не вмешивалось во внутренний строй ее государственной жизни и нередко защищало ее от нашествий японцев, опустошавших страну и вызвавших против себя в корейском народе отъявленную ненависть. Когда затем впервые была пробита брешь в замкнутости азиатского Востока и западные державы открыли Китай и Японию для своей торговли, когда Россия занятием Южно-Уссурийского края выдвинула свою границу до реки Тумынь (в кор. чтении Туманган. — О. С.), тогда и Корея должна была отказаться от вековой изолированности и открыть свои двери. Корейцы очень радушно приняли иностранцев, и многие из них, убедившись в преимуществах европейской цивилизации перед китайскою, признали необходимость отречься от старого порядка вещей и ввести в страну преобразования по примеру близкой им Японии, которая столь успешно вступила на путь прогресса.

Таким образом образовалась партия реформ, обращавшаяся, главным образом, к японцам за советом и поддержкою; к ней принадлежали лица, побывавшие за границею, и обучавшаяся иностранным языкам в правительственных и американских миссионерских школах молодежь. Им симпатизировали многие из народа и низших классов общества, надеясь избавиться от произвола и злоупотреблений со стороны принадлежащих к благородному сословию чиновников. Старые же консервативные корейцы стремились к более тесному союзу с Китаем из опасения, что отступление от конфуцианских учений, составлявших основу государственного строя, повлечет за собой погибель страны и уничтожит также их родовые привилегии и власть над народом. Итак, Китай сделался символом абсолютизма и рабства, Япония — поборницею прогресса, цивилизации и свободы.

Существовала еще американская либеральная партия, которая учредила так называемый «Клуб независимости» и сумела приобрести себе немалую популярность среди корейцев. Когда же члены этого Клуба вздумали играть роль в политических событиях и добиваться введения республиканских порядков и учреждений наподобие существующих в североамериканских Соединенных Штатах, то корейское правительство вынуждено было принять энергичные меры против Клуба. С прекращением его существования сама американская партия лишилась влияния.

Одновременно с завязавшейся между партизанами либеральных и консервативных стремлений борьбою обострялось соперничество Китая и Японии в их влиянии на Корею, причем тяготеющие к ним корейцы служили им послушными орудиями для вмешательства во внутренние дела страны. Такое положение рано или поздно должно было кончиться столкновением между соревнующимися друг с другом государствами.

Постоянно возрастающий избыток населения и развивающаяся торговая и промышленная деятельность заставляли Японию искать себе выход, и жизненные силы ее инстинктивно и стихийно устремились в ту сторону, где встретили наименьшее сопротивление. Естественными местами для переселения являлись малонаселенный японский остров Гезо-Мацмай (о. Хоккайдо. — О. С.), остров Формоза (о. Тайвань. — О. С.) и Корея. Ранее японцы отправлялись на Сахалин, но климат этого острова, южная часть которого была затем уступлена России взамен Курильских островов, оказался слишком суровым для них; точно также и поощряемая правительственными мерами колонизация Мацмая туго продвигалась вперед по той же причине. Почти тропическая природа Формозы, принадлежавшей ранее Китаю, одинаково не прельщала их. Оставалась поэтому лишь близкая плодородная и слабая Корея, где в начале девяностых годов бывший китайский представитель Юань Ши-кай, теперешний известный генерал-губернатор Чжилийской провинции, разыгрывая роль политического Резидента, всеми мерами старался, при поддержке Англии, не только укрепить влияние Китая, но, прибрав к своим рукам внешние сношения страны с договорными державами, лишить ее самостоятельности и присоединить к Китаю.

При таких обстоятельствах японское правительство решилось нанести своему сопернику чувствительный удар и вытеснить его, по возможности, с Корейского полуострова. Кроме того, ему желательно было отвлечь внимание своих подданных от назревших тогда внутренних вопросов, и, уступая требованиям воинственной партии, испробовать также молодые силы реорганизованной на европейский лад армии и флота. Как известно, война кончилась полным поражением Китая. Японцы разбили китайский отряд, высадившийся немного южнее Сеула, и преследовали его через всю северную Корею до самой Маньчжурии, а по заключении Симоносекского мира не только большая часть страны была занята их войсками, но и в столице ко всем присутственным местам, к корейскому войску и полиции были приставлены японцы в качестве советников, секретарей и инструкторов.

Первая статья китайско-японского договора снова подтвердила независимость Кореи; между тем она, вероятно, не часто испытывала подобного гнусного ига и таких покушений на собственное самодержавие как во второй половине 1894-го и в 1895 году. Нельзя впрочем не отдавать справедливости японцам, что они действительно ввели некоторые улучшения в управлении, устроили контроль над финансами, реорганизовали полицию и проч.; но деятельность их носила слишком лихорадочный, иногда даже наивный характер; притом крутое проведение реформ лишь плохо замаскировало их старания укрепить свою власть и влияние в стране для возможно более основательной эксплуатации ее в собственную пользу. Их деспотизму не суждено было просуществовать очень долго. Презрительное отношение к местному населению, нахальство и бесцеремонность в упразднении искони установленных безвредных обычаев вызвали против непрошеных культуртрегеров общий ропот и неудовольствие. Наконец брожение перешло в серьезные беспорядки по всей стране, когда японцы решились на зверское убийство энергичной и умной королевы 26-го сентября 1895 г.[2], чтобы отмстить ей за известные к ним антипатии ее. Несколько месяцев спустя, королю, к которому во дворце, как к пленному, была приставлена японская стража, удалось тайно убежать и вместе с наследным принцем и своей главной фавориткою (теперешней принцессою Ом) найти убежище в русской Миссии.

Еще в то же утро совершился полный переворот. Бесчисленное количество сановников, тысячи корейцев хлынули в ограду нашей Миссии, и все ведущие к ней улицы были запружены войском, полицией и ликующим народом, явившимися при первой вести об освобождении их повелителя из японских рук, чтобы принести ему свои поздравления. Это было народное торжество. Японцами и их корейскими приверженцами, из которых трое поплатились жизнью, овладела паника, хотя наша охрана состояла из 160 матросов, между тем как в городе находилось свыше 1005 человек японских солдат. Но они безмолвно отступили перед новым fait accompli (совершившимся фактом. — О. С.) в находящийся в южной части Сеула японский сетльмент для защиты его легких деревянных построек от разъяренной толпы, — и вместо прежнего влияния их водворилось наше — русское.

В 1884 году я был уполномочен Императорским правительством заключить наш договор с Кореею, который был подписан 25-го июня того же года. Осенью 1885-го года я снова прибыл в Сеул для размена ратифицированных экземпляров его и, оставаясь в качестве начальника нашей Миссии, я приобрел превосходный по своему местоположению участок земли и выстроил на ассигнованную правительством сумму довольно поместительное здание, столь пригодившееся впоследствии. В течение первых десяти с лишком лет мы относились несколько безучастно к событиям в этой стране; внимание наше было исключительно обращено на отношения к Китаю и улучшение экономических условий Сибири, корейский же вопрос стоял пока на заднем плане, так что в министерстве иностранных дел тогда высказывалось мнение, что «Корея нас нисколько не интересует». Естественно поэтому, что вся деятельность Миссии ограничивалась дружескими указаниями и советами корейскому правительству самого академического покроя, как избавиться от чрезмерных посягательств китайцев и японцев на самостоятельность страны.

С переездом короля 30-го января 1896 г. в Миссию обстоятельства, разумеется, резко должны были измениться, потому что все, что теперь совершалось, происходило под покровительством развевающегося над зданием Миссии русского флага. Нисколько не посягая на авторитет и свободную волю слабохарактерного, но в душе доброго и благонамеренного короля, я старался в своих вечерних беседах с ним, продолжавшихся почти ежедневно до поздней ночи, убеждать его в целесообразности тех или других мероприятий. К тому же все министры имели свои канцелярии и заседания у нас, и мне представлялась таким образом возможность обсуждать с ними наедине подробности какого- либо дела, если они получали от короля приказание посоветоваться со мной. Во всяком случае я избегал предосудительного образа действий японцев, нередко предъявлявших корейскому правительству длинные списки с указаниями преобразований, подлежащих немедленному и точному осуществлению, и ограничивался лишь оказанием содействия в разрешении возбужденных, как будто, лично королем вопросов.

В начале положение наше было довольно затруднительно. Не говоря о лежавшей на Миссии ответственности за безопасность, даже за жизнь короля, и о том, что представлялась возможность столкновений между народом и японцами[3], но нашествие китайской и японской армий и реорганизаторские попытки чужих, незнакомых с краем людей погрузили страну в анархический хаос. Одним из последствий того было, что доходы из провинций не поступали в Сеул, и государственное казначейство страдало от безденежья, вследствие чего уже ранее, то есть 25-го марта 1895 г. японцы ссудили корейцам 3 миллиона йен (приблизительно столько же рублей) по 6% на пять лет. Когда же, после падения их влияния, управлявшие финансами и другие советники покинули, большею частью добровольно, свои места, то никто из корейцев не мог указать, какие суммы должны были быть в кассе и где они сохраняются. Для безостановочной выдачи жалования всем служащим, в особенности полицейским и воинским чинам, необходимо было сейчас же выяснить положение министерства финансов. С этой целью я отрекомендовал Его Величеству г-на Броуна, состоявшего уже на корейской службе главным инспектором портовых таможен и единственного имевшегося под рукой лица, способного по своему основательному знакомству с Востоком взяться за такое трудное дело. Исполнение этой задачи требовало много познаний и терпения: во-первых, приходилось рыться в написанных китайскими иероглифами бумагах и счетах министерства, а во-вторых, преодолевать встречаемое со стороны корейских чиновников сопротивление, совершенно правильно усмотревших в наших стараниях помеху для своих хищнических поползновений распоряжаться казенными деньгами по своему усмотрению. Благодаря неутомимой деятельности г-на Броуна наконец удалось добиться правильного поступления доходов из провинций и занесения их в счетные книги, соблюдения крайней экономии в расходах и аккуратной выдачи жалования, для чего составлены были подробные поименные списки всех служащих в министерстве, над назначением и количеством которых был установлен известный контроль. Наглядным доказательством успешности его действий может служить то, что, несмотря на увеличенные в следствие введения реформы расходы, к концу того же 1896 года в казначействе оказалась экономия в 1 660 000 йен, из которых в уплату японского трехмиллионного займа было выдано, за исключением процентов, один миллион; другой же миллион был уплачен осенью следующего года.

Для обеспечения безопасности короля после предстоящего переезда его в строившийся поблизости Миссии новый дворец нужно было позаботиться о реорганизации армии. По просьбе Его Величества были тогда командированы из Сибири наши инструкторы, сформировавшие сперва один, потом другой батальон в 1000 человек каждый, для обучения их военному делу, а в особенности — караульной службе. Наши офицеры и унтер-офицеры исполняли свои обязанности весьма усердно и с большим тактом, обращаясь с подчиненными крайне гуманно и улучшая по возможности их материальное положение введением в ротах по русскому образцу самостоятельного хозяйства, так что солдаты в других частях всячески старались попасть в наши батальоны. Перед моим отъездом из Сеула в конце августа 1897 г. Его Величество, выразив мне на частной аудиенции свою благодарность за оказанное ему Миссией в течение одного с лишком года гостеприимство и другие услуги, прибавил, что признателен более всего за наше содействие в организации королевской гвардии. В том же смысле он высказался и в указе, изданном по отозвании инструкторов (5-го марта 1898 г.): «Лишь благодаря неусыпным стараниям русских военных инструкторов, наши солдаты ознакомились с тактикой, — чем мы очень довольны. Ныне инструкторы оставили нашу службу, и мы желаем, чтобы офицеры разных полков тщательно придерживались правил и методов, которым они научились у русских».

Из предпринятых в то время преобразований и нововведений следует отметить еще следующие:

Учреждение 12-го сентября 1896 г. Государственного Совета [Ыйчжонбу], ведению которого подлежит: издание новых законов, принятие чрезвычайных мер, рассмотрение государственной росписи, обсуждение вообще всех важных дел и проч. — Совет был устроен по образцу нашего Государственного Совета, положения которого служили основою корейского.

Введение в июле 1896 г. нового губернаторского административного устройства и разделение страны на существующие ныне 13 провинций и 342 округа и уезда.

Пересмотр в августе 1896 г. выработанного под японским руководством положения о судоустройстве и введение законами от 23-го марта и 5-го июня 1896 г. уложения о наказаниях. Приведение их в действие было поручено состоявшему с 1890 года на корейской службе в качестве юрисконсульта бывшему американскому генеральному консулу Гретхаузу, который тщательно следил за правильностью судопроизводства и неприменением при допросах пыток. Он же расследовал дело об убийстве королевы, причем выяснение им участия, которое приняли в этом японцы, сильно скомпрометировало их политику в Корее.

Устройство первых почтовых станций в королевстве и основательное исправление разрушенных во время японско-китайской войны телеграфных проводов от Сеула на север к реке Ялу (в кор. чтении Амноккан. — О. С.) и в Гензан (Вонсан. — О. С.) и Фузан (Пусан. — О. С.).

Открытие в Сеуле русской школы, преподавателем которой состоит по сие время Н. Н. Бирюков.

Дарование концессий некоторым иностранцам [не японцам] на постройку железных дорог и разработку горных и растительных богатств страны. Из них две концессии были даны русским компаниям: на эксплуатацию каменноугольных залежей в северо-восточной Корее и на рубку леса в бассейнах реки Тумынь и Ялу; но первою концессионеры никогда не воспользовались, а по второй лишь в новейшее время приступили к разработкам. Кроме того, корейское правительство согласилось, не заключая особого условия с графом Кейзерлингом, чтобы не вызвать конкуренции со стороны японцев, — не препятствовать ему заниматься китобойным промыслом у восточных берегов полуострова и иметь склады в некоторых бухтах.

Назначение С. П. Ремнева помощником корейского управляющего арсеналом в Сеуле.

Отправление первого корейского посольства в Европу, а специально в Россию, на коронацию Его Величества Государя Императора.

Расширение и приведение в порядок главных улиц в столице и ее окрестностях.

Командировка в Корею нашего чиновника министерства финансов, г. Алексеева. В то время, когда известный контроль уже был установлен над расходами в министерствах, одному лишь министерству двора передавались в безотчетное распоряжение причитающиеся ему по бюджету суммы. Деньги эти большею частью исчезали в карманах придворных сановников, и только крохи попадали в личную кассу короля. Он поэтому был весьма рад моему предложению, что я обращусь в Петербург с просьбою о командировке сюда опытного лица для заведывания деньгами, поступающими в министерство двора. Последствием этого было назначение г. Алексеева, но к приезду его в Сеул я уже находился на обратном пути в Россию[4].

Деятельное участие, которое наше правительство тогда принимало в корейских делах, выражалось в присылке вышеупомянутых инструкторов и г. Алексеева, потом в увеличении штата Миссии, назначении вице-консула и военного агента и в пребывании в Сеуле чиновника министерства финансов, г. Покотилова, побудившего затем правление Русско-китайского банка открыть в Корее агентство.

Таково было положение дел в Сеуле ко времени моего выезда отсюда, — пять с половиною лет тому назад. — После тревожных эпизодов китайского и японского владычества и разыгравшихся затем на корейской территории военных действий между соперничавшими соседями наступили тишина и спокойствие. Королю более не нужно было бояться за свою жизнь, придворным интригам, столь обычным на Востоке, не было места в нашей Миссии, корейским сановникам не надоедали настойчивыми требованиями, и они, проникнутые смутным сознанием необходимости реформ, сами принялись за их проведение. Тем не менее естественно, что нам все же немало приходилось бороться против закоренелых злоупотреблений, царивших в правительственных учреждениях, против непотизма и взяточничества чиновников, которые на каждом шагу затрудняли старания ввести нежелательный для них порядок и законность. С другой же стороны, нужно было опять сдерживать высокопарные мечты юной корейской партии, вздумавшей осуществлять возрождение своей родины слишком радикальными мерами. К счастью, успех оставался за умеренно-либеральными стремлениями, благодаря поддержке, оказанной им самим королем.

После многолетнего отсутствия я вновь приехал в Корею осенью прошедшего года, и мне представилась довольно печальная картина ретроградного движения как в политической, так и социальной жизни страны. В правительственных сферах завелись те же неурядицы, какие процветали лет десять тому назад в дореформенные времена, — те же заговоры и интриги против всех и каждого, стоявшего ближе к государственным делам и пользующегося расположением короля[5] или других власть имущих, и те же злоупотребления были в ходу, и те же выжимания из народа последних его сил, последнего гроша. Недисциплинированные и плохо обмундированные солдаты, число которых против прежнего удвоилось, представляют жалкий вид; на казенные должности не назначаются лица смотря по их познаниям, опытности и заслугам, а исключительно по имеющейся у них протекции или по мере жертвуемых ими для этой цели материальных средств, — и как в торговле барыши находятся в прямой зависимости от скорости оборота пущенных в ход капиталов, так и в интересах лиц, раздающих должности, не давать своим протеже долго засиживаться на местах и чаще их менять. Государственное казначейство постоянно страдает безденежьем, несмотря на увеличенные налоги, и на улучшение нравственного и физического быта населения, на устройство школ и технических заведений, на постройку хороших путей сообщения и проч. средств не имеется, ибо большая часть доходов поглощается, за исключением необходимейших расходов на жалование служащим, солдатам и полицейским, бесполезными и непроизводительными покупками и наконец — last but not least (последнее по порядку, но не по важности. — О. С.) — несоразмерными тратами на удовлетворение прихотей Императора, на излишние празднества, постройку дворцов, храмов и королевских кладбищ и на содержание евнухам, гадалкам и шаманам, пользующимся при дворе значительным влиянием и почетом. Последнее обстоятельство следует приписать, кажется, не столько Императору, хотя он несомненно, стал более суеверным прежнего, сколько его главной наложнице, принцессе Ом, которая, происходя из простого семейства и не имея вследствие этого за собою поддержки знатного рода, пользуется женщинами-колдуньями для своих целей.

Почти единственный прогресс, который замечается, это в почтово-телеграфном ведомстве и в производимой в открытых портах торговле. Почтовые доходы составляли в 1896 г. 6 300 долларов, а в 1901 г. возросли до 27 130 долл.; доходы с телеграфной сети, соединяющей теперь все главные города провинций и открытые порты со столицею, поднялись с 50 687 долл. в 1899 г. до 112 337 долл. в 1902 г. Сборы морских таможен, находящихся под образцовым управлением г. Броуна, составляли в 1895 г. и 1896 г. средним числом около 717 000 долларов, а в 1902 г. — 1 204 776 долларов.

Что касается политического положения Кореи, то оно за это время значительно изменилось к худшему. Преобладающим влиянием пользуются японцы, которые, хотя и постоянно уверяя корейское правительство в своих попечениях о поддержании самостоятельности страны, не пропускают случая, чтобы подорвать ее. После того, как в 1896 г. японцы должны были отступить на задний план, они изменили свою тактику и если ранее, нисколько, разумеется, не забывая собственных материальных интересов, все-таки хоть в известной степени заботились об упорядочении административных порядков в Корее, то они в течение последних лет, для восстановления и упрочения своего влияния, принимают все меры к политическому и финансовому закрепощению страны и доведению ее до полного упадка. Принцип их тот, что чем хуже сделается внутреннее положение Кореи и чем больше тут расплодятся подкупность, взяточничество, прижимки и взаимные интриги, тем бессильнее она будет противиться их посягательствам, и чем основательнее будут жалобы населения на свое правительство, тем добровольнее оно станет искать японского покровительства, чтобы избавиться от несносных притеснений. Все выгоды при таком образе действий на стороне Японии. Не желая вызвать резкими, опрометчивыми поступками наших протестов или даже войны, она принялась за тихую, закулисную и кропотливую, но систематическую работу подкапывания под здешнее правительство и благосостояние страны, — столь тихую, что сами корейцы этого не замечали, а Россия не имела легального основания остановить ее.

  1. Главными опорами японского влияния следует считать: Многочисленное японское население, проживающее в открытых портах и внутри страны, всего свыше 20000 человек. Если от каждого из них находятся в известной зависимости средним числом около пяти человек корейцев в качестве прислуги, конторщиков, чернорабочих и купцов, поставляющих им или получающих от них товары, или которые были учениками или же пациентами в существующих в портах школах и госпиталях, устроенных японцами, — то можно себе представить, на какую массу они так или иначе могут повлиять, чтобы она служила их интересам.
  2. Оживленные торговые сношения между Японией и Кореей. Корея стала житницей Японии и хорошим рынком для ее произведений. Главнейшие предметы вывозной торговли из корейских портов составляют весьма ценимый на Востоке корейский рис и потом бобы и горох, которых, при общем вывозе [за исключением ценных металлов] за время от 1897 до 1901 г. включительно в среднем на 7 516 609 долл. в год, было отправлено ежегодно 6629346 пудов на 5322976 долл. — Весь годовой оборот японской торговли за то же пятилетие представлял 72 процента общего оборота. Если верно, что в наш век купец тот же воин, и что экономические завоевания прочнее военных, то, при ничтожности нашей торговли и незначительном числе русских в Корее, нашей дипломатии, не располагающей такими средствами, как Япония, представляется здесь очень неровный поединок.

Подобные соображения побудили меня высказываться при случае в нашем министерстве в Петербурге против заключения протокола, подписанного в Токио 13-го апреля 1898 г. бароном Розеном и японским министром иностранных дел Нисси, третья статья которого гласит: «Ввиду широкого развития торговых и промышленных предприятий Японии в Корее и значительного числа японско-подданных, проживающих в этой стране, российское Императорское правительство не будет препятствовать развитию торговых и промышленных сношений между Японией и Кореей». — Помещая в официальной конвенции подобную витиеватую фразу, нужно было опасаться, что она будет истолкована в неблагоприятном для нас смысле, а именно, что мы, отказываясь от политики 1896 года и преобладающего тогда нашего положения, предоставляем японцам приступить к более сподручному им экономическому завоеванию страны.

  1. Сооружение Сеул-Фузанской железной дороги, концессия на которую была выдана японскому синдикату 27-го августа 1898 г. Содержание наиболее важных статей заключенного при этом условия следующее: § 3. Все места, потребные под дорогу, станции, склады и проч. уступаются корейским правительством и принадлежат железнодорожной компании. § 4. На станциях, которые будут поставлены там, где представится нужным, воспрещается жить людям других национальностей. § 7. При заведовании предоставленной компании землей, она будет действовать согласно своему уставу. § 15. Компания ни при каких обстоятельствах не должна продавать акции другим иностранным правительствам и подданным.

Японцы таким образом предупредили возможность перехода линии в чужие руки, и так как число станций нисколько не ограничено и на отведенных для них местах другим иностранцам даже воспрещается жительство, то легко представить, что в недалеком будущем колонии японцев потянутся вдоль дороги сплошною непрерывною полосою поперек всей южной Кореи от Фузана до Сеула. Тут будут царить японские законы, японские полицейские и наконец, вероятно, японские жандармы и солдаты; одним словом, вместе с закладкою первой станции по этой дороге будет положен зачаток японизации страны.

  1. Телеграфная линия между Сеулом и Фузаном, представляющая единственное сооб-щение между Кореею и другими государствами. Ранее существовало еще другое через Ыйджу, на реке Ялу, и Маньчжурию, устроенное при материальной помощи китайцев в 1885 году, но во время китайско-японской войны оно было разрушено. По восстановлении его 19-го июня 1896 г. отправление телеграмм прекратилось опять 3-го июля 1900 г. вследствие повреждении боксерами маньчжурских проводов, и с тех пор сообщение не было возобновлено. Месяца три назад переговоры по этому предмету снова начались по инициативе здешнего китайского посланника, просившего при этом, чтобы корейский министр иностранных дел в своей ноте ему между прочим упомянул о заимообразно когда-то выданных китайским телеграфным обществом на постройку Ыйчжуской линии деньгах. Ввиду того, что китайское правительство, в ведение которого перешла собственность означенного общества, желает лишь признания, но не требует уплаты этого долга, и что корейцы, насколько известно, от этого не отказываются, безуспешность переговоров следует приписать, главным образом, закулисным интригам японцев. Они хорошо понимают, что с восстановлением северной телеграфной линии [или же другой через г. Кёнхын, на р.Тумынь, и Владивосток] они утратят возможность контроля над депешами между иностранными государствами и их представителями в Сеуле или корейским правительством, а во вторых, — доходы их собственной линии от этого пострадают.
  2. Учреждение в Сеуле и открытых портах японских банков. По неимению других банков, японские являются единственными кредитными учреждениями, за исключением одного английского торгового дома в Чемульпо, занимающегося, в качестве агентства Шанхайских банков, денежными операциями с китайскими купцами.
  3. Свободное обращение в Корее ассигнаций японского частного банка Дай-ици-Гинко. В начале восьмидесятых годов в заключенных тогда с иностранными державами договорах, корейское правительство, за отсутствием в Корее монетной системы, могущей удовлетворить потребностям торговли, согласилось на уплату таможенных пошлин мексиканскими долларами или японскими йенами. В начале больше обращались доллары, но с развитием японской торгово-промышленной деятельности в Корее в половине последнего десятилетия и с падением серебряной валюты, доллары были вытеснены йенами. С апреля 1902 г. частный банк Дай-ици-Гинко стал выпускать свои собственные кредитные билеты, обязуясь, согласно имеющейся на них надписи, уплатить по требованию предъявителя в любом отделении его в Корее означенную на билете сумму японскими деньгами. В интересах не только банка, которым в начале сего года уже было выпущено ассигнаций приблизительно на 700 000 йен, но и самой Японии, желательно, разумеется, чтобы таковые сделались полноправными денежными знаками в Корее; стоит только выпускать новые серии их, чтобы уплачивать ими значительную часть расходов по постройке Фузанской железной дороги, выдавать ссуды под товары или торговые предприятия и т. д. Корейское правительство сперва отказывалось дозволить свободное обращение банкнотов, гарантированных лишь трудно поддающимися проверке наличностями частного банка, но оно должно было уступить настойчивым требованиям японской Миссии, грозившей репрессалиями.

Неизбежным последствием наводнения страны этими деньгами будет то, что интересы здешнего правительства окажутся настолько тесно связанными с финансовым положением банка, что падение банковых акций повлечет за собою, вместе с понижением стоимости ассигнаций, уменьшение народного богатства, а в случае же, если банк из-за несчастных спекуляций или политических осложнений на Востоке будет вынужден прекратить платежи, необеспеченные билеты сделаются простою макулатурою, а Корея банкрутною. Корейские финансы таким образом будут находиться в полной зависимости от японцев, и странно будет, если дипломатия их не воспользуется этим для своих целей: нужно ей только постращать корейцев возможной несостоятельностью банка, чтобы они согласились на все ее требования. За финансовым рабством последует политическое.

  1. Установление правильного пароходного сообщения, субсидируемого правительством, между корейскими и другими портами на Востоке, и заход парусных судов. Из всех посетивших Корею за время от 1897-го до 1901-го года включ. судов под иностранным флагом японские составляли по количеству 86, по вместимости — 91 процент, не считая судов, принадлежащих всецело или отчасти японцам, но плавающих под корейским флагом, что дает им возможность захода в неоткрытые для торговли порты[6].

К вышеизложенным опорам японского влияния следует еще прибавить обучение в Японии многих из корейской молодежи[7], присутствие в Сеуле, Фузане и Гензане японского войска под предлогом охраны сеттльментов и, наконец, миссия и имеющиеся во всех открытых портах консульства и почтовые отделения с весьма многочисленным штатом чиновников, живущих в прилично отстроенных для них казенных домах.

Все это свидетельствует о предприимчивости, умении и энергии, которые проявляет Япония, не щадя материальных жертв для преследования своих политических целей.

Япония может быть довольна достигнутым своими усилиями результатом. Влияние ее опять стало доминирующим, и корейское правительство не только считает невозможным противиться бесконечным и нередко унизительным для себя требованиям японцев, но, допуская вмешательство их в возникающие с представителями остальных государств вопросы и следуя их советам, отчуждает все симпатии к себе. Само собой разумеется, что японцы более всего употребляют усилия, чтобы ослабить нашу позицию и парализовать деятельность русских, угрожая корейцам, что в случае какой-нибудь уступки нам по тому или другому делу, оно повлечет за собою печальные для них последствия, подорвет дружественные отношения или заставит Японию потребовать для себя еще других более важных концессий.

Наглядной иллюстрацией бесцеремонности их приемов может служить нота японского посланника в Сеуле корейскому министру иностранных дел от 4/17-го февраля сего года, написанная по поводу заявленного нашею Миссией здешнему правительству предложения о выдаче русскому подданному концессии на постройку Сеул-Ыйджуской железной дороги. Начиная с того, что в 1899 г. бывшим министром иностранных дел было, будто бы, заявлено, что корейское правительство само намерено приступить к постройке железных дорог и не даст более иностранцам разрешения строить таковые[8], посланник Хаяси продолжает: «Если капитал будет доставлен “известной Державой” [подразумевается Россия], то она, в торговом или другом каком-либо обмене с почтенным Государством не получит никакой выгоды. Следовательно, это было бы сделано, если не со зверским умыслом против почтенного Правительства, то со злобным намерением произвести путаницу в финансовом управлении; а этого наше Правительство никак не может допустить. Если же почтенное Правительство нарушит сделанное несколько лет тому назад заявление и не обратит внимания на указания и добрые намерения нашего Правительства, а согласится на упомянутое требование, то наше Правительство, для охранения мира на крайнем Востоке предъявит почтенному Правительству требования одною степенью поважнее… Предъявленное неким государством требование следует считать совершенно незаконным, не говоря уже об опасности, которую бы это представляло для независимости почтенного Государства. Поэтому, наверное, благодаря высокому разуму Его Величества Императора и умению сановников почтенного Правительства, в упомянутом требовании будет отказано, согласно взглядам нашего Правительства»[9].

Если японцы позволяют себе подобным образом в официальной ноте, от имени своего правительства, злословить Россию и приписывать действиям ее, если не «зверский умысел, то злобное намерение», то легко представить себе, к каким мерам запугивания они прибегают в частной беседе с корейцами, в особенности, когда идет речь о чисто японских или корейских делах, и им не приходится опасаться, что могут оскорбить честолюбие третьего правительства. Неосновательность их заверений о заботах по поводу «независимости почтенного государства», которой, будто бы, грозит опасность от дарования концессии на железную дорогу, явствует, между прочим из того, что вслед за отказом министерства иностранных дел русскому подданному, они сами приставали к корейцам, к счастью безуспешно, о выдаче им концессии на постройку той же Ыйдчжуской линии. Немало они недавно также интриговали, — не против уступки нам новых льгот, а против приведения в действие старого соглашения о рубке леса на реке Ялу.

Итак, исключительное положение свое в Корее японцы составили себе, благодаря агрессивному, нередко нахальному характеру их политики и нерешительности и слабости здешнего правительства, которое, будучи неуверенным в действительной поддержке со стороны другого государства, а именно русского, на случай серьезного столкновения с Японией, довольствовалось паллиативными мерами, чтобы как-нибудь отделаться от назойливых требований японцев. Одна уступка последовала за другой, и так как японские требования направлены к тому, чтобы довести страну до состояния политического и социального изнеможения, то, одновременно с разложением здешних порядков, упрочилось их влияние.

В последнее время замечаются некоторые перемены во взаимных отношениях между японцами и корейцами. Заносчивость и спесь упоенных своими успехами японцев заставляет корейцев призадумываться; они яснее начинают понимать, к чему ничтожные, по-видимому, уступки их ведут, а отчасти уже повели; старая ненависть сильнее пробуждается, и партия тех, которые довольно открыто заявляют негодование на настоящий слабый, для страны гибельный режим, постоянно растет.

При таком положении дел на Корейском полуострове нам следует задать себе вопрос, каково отразится на наших интересах на Дальнем Востоке, — в Южно-Уссурийском крае и находящейся в сфере нашего влияния Маньчжурии, — если Японии удастся окончательно завладеть Кореей и твердо укрепиться на нашей границе. Может ли нам быть приятно соседство со столь беспокойным, честолюбивым и предприимчивым народом как японцы, которые, несомненно, тотчас же заберут в свои руки торговлю в Северо-Восточном Китае и к тому же заставят нас тратить большие суммы на укрепление в этих краях нашей позиции? Нам это едва ли может быть желательно, и поэтому, если наши руки не связаны осложнениями на Западе или другими соображениями, то нам следует отказаться от пассивной, выжидательной политики последних лет, всячески стараясь устранить возможность подчинения Кореи японскому владычеству. Я не сомневаюсь, что, поддерживая на деле слабого корейского Императора и его правительство против японских посягательств, мы вселим в корейцев убеждение о тождественности корейских и русских интересов и восстановим себе то влияние, которое мы, к сожалению, в начале 1898 года, вследствие необдуманных и непростительных поступков бывшего нашего представителя, в Сеуле утратили.

Одним из первых наших действий в этом направлении может быть требование о выводе японской охраны и жандармов из Кореи, которые, по заключенному между бывшим японским посланником Комура и мною 2-го мая 1896 г. соглашению, имеют быть отозванными, как скоро мир и порядок в стране восстановятся. Им теперь нет raison d’etre (причин для существования. — О. С.), и корейцы очень радуются их выводу, так как присутствие их дает повод к столкновениям с населением. Точно также следует нам не допускать постройки японцами Ыйчжуской железной дороги, если они этого опять будут добиваться, потому что она даст им возможность двинуть свои войска, в случае надобности, через Корею к самой маньчжурской границе и к Владивостоку.

Для поддержания нашего престижа следует, кроме того, озаботиться:

О содержании возможно правильного пароходного сообщения между корейскими портами (в особенности Чемульпо и теми местами, где есть китайская торговля), Дальним, Чифу и Шанхаем, и пересылке почтовой корреспонденции.

Об устройстве банка в Чемульпо и Сеуле, который, вместе с нашими пароходами, явится средством к развитию уже довольно значительной торговли китайских купцов, лучших наших союзников в борьбе с японскою торговою предприимчивостью.

О вывозе риса в Квантунскую область, где теперь получается рис из Тонкина или Сиама, который хуже корейского.

Об издании в Японии на английском языке печатного органа для защиты наших интересов на Дальнем Востоке и опровержения появляющихся в здешних газетах клевет на Россию.

Об облегчении приема корейской молодежи в русские кадетские корпуса и другие заведения.

О постройке при нашей Миссии в Сеуле крайне необходимых помещений для секретаря, драгомана, доктора и студента и дома под консульство в Чемульпо.

Сеул.    К. Вебер

Апрель 1903 г.

Приложение к «Записке о Корее»

Перевод ноты японского Посланника в Сеуле Корейскому Министерству иностранных дел от 4/17-го февраля 1903 г.

Я достоверно узнал, что несколько времени тому назад представитель некоторого государства, по просьбе некоего подданного той же страны потребовал предоставления последнему постройки Сеул-Ыйджуской железной дороги, или, если оказалось бы трудным согласиться на это, разрешить ему снабдить это дело потребным капиталом. Этот Посланник ссылается в настоящем случае на специальное разрешение, данное нашим подданным на постройку Сеул-Фузанской железной дороги.

19-го числа 6 месяца 3 года Гуан-му (6/19 июня 1899 г.) почтенное государство, через тогдашнего Министра Иностранных Дел, г. Пак (-че-суна) официально заявило нашему Поверенному в Делах Хиоки, что корейское правительство, учреждая железнодорожное управление, намерено постепенно само приступить к постройке железных дорог в стране и, за исключением заключенного уже условия, не даст более иностранцам разрешения строить железные дороги. Поэтому в настоящем случае нет решительно никакого основания утвердительно ответить на требование Поверенного в Делах некоего государства. В следствие чего имею честь ныне же заявить Вам взгляды моего правительства на этот вопрос.

От независимости почтенного государства зависит сохранение мира на прибрежьи Тихого океана. С этою целью наше правительство несколько лет тому назад, употребив даже военную силу, пошло на Китай для охранения независимости почтенного государства. Из этого видно, что наше правительство неизменно намерено всегда охранять независимость почтенного государства.

Уступка железных дорог неминуемо нанесет ущерб самостоятельному управлению почтенного государства. Поэтому несомненно следует противиться этому.

Если капитал будет доставлен известной Державой, то она, в торговом или другом каком- либо обмене с почтенным государством не получит никакой выгоды. Следовательно, это было бы сделано, если не со зверским умыслом против почтенного государства, то со злобным намерением произвести путаницу в финансовом управлении, а этого наше правительство никак не может допустить.

Если же почтенное правительство нарушит сделанное несколько лет тому назад заявление и не обратит внимания на указания и добрые намерения нашего правительства, а согласится на упомянутое требование, то наше правительство, для охраны мира не крайнем востоке, предъявит почтенному правительству требования одною степенью поважнее.

Правительство некоего государства, ссылаясь на специально разрешенную Сеул- Фузанскую железную дорогу, приравнивает себя к этому, что совершенно не согласно со справедливостью. Специальное разрешение на Сеул-Фузанскую железную дорогу было в действительности дано на основании заключенного в 1894 году во время войны союза. Вы, следовательно, должны понимать, что правительство другого какого-нибудь государства не может иметь никакого основания приравниться к этому. Предъявленное же неким государством требование следует считать совершенно незаконным, не говоря уже об опасности, которую это представляло для независимости почтенного государства.

Поэтому, наверное, благодаря высокому разуму Его Величества Императора и умению сановников почтенного правительства, в упомянутом требовании будет отказано, согласно и взглядам и нашего правительства.

Новый рисунок

***

[1] Печатается по тексту, хранящемуся в Российском государственном архиве внешней политики, Японский стол, дело 14, с. 123140. Обработка текста О. В. Суковицыной. Орфография и пунктуация оригинала приведены в соответствие с нормами современной орфографии, за исключением ноты японского посланника.

[2] Дата приведена по старому стилю. Королева Мин была убита 26 сентября (по новому стилю 8 октября) 1895 г.

[3] В это время, к сожалению, было убито около 40 человек незаконно промышлявших внутри страны японских подданных, но когда миссия их хотела потребовать вознаграждение (за них), хоть только денежное, и корейское правительство по моему совету дало понять, что потребует в таком случае вознаграждение за убийство королевы, она отказалась от своего намерения.

[4] Считаю долгом тут заметить, что в изданном нашим министерством финансов превосходном сочинении «Описание Кореи» [часть 1, стр. 57] ошибочно приводится, будто бы: «Корейское Правительство обратилось в Россию через посредство своего чрезвычайного посла Минь-юн-хуаня (Мин Ёнхван. — О. С.) (находившегося в Петербурге) с просьбою о присылке также и опытного финансового деятеля для надзора за финансовым и таможенным управлением Кореи». Очень вероятно, что и Минь-юн-хуань передавал нашему министерству просьбу короля, но причиною ей служило личное желание короля поручить нашему чиновнику управление финансами одного лишь министерства двора. Это, разумеется, не исключало возможности управления им делами министерства финансов и таможен в открытых портах, но только в несколько отдалённом будущем, при более близком изучении им страны и народа.

[5] 31-го сентября 1897 г. король принял титул Императора. О таковом намерении поговаривали еще до моего выезда из Кореи, но я сумел убедить его и корейских сановников, желавших снискать себе милость короля предложением нового титула, отложить этот вопрос до более благоприятного времени.

[6] В 1902 г. пароходы нашего Общества китайско-восточной железной дороги, посещавшие вместе с некоторыми парусными русскими судами корейские порты, составляли по количеству 3, по вместимости 9 процентов всех иностранных судов.

[7] О существующих в Сеуле и многих открытых портах японских школах и госпиталях, в которые принимаются также корейцы, было упомянуто раньше.

[8] В действительности подобное официальное заявление было сделано иностранным представителям 8-го января 1899 г.; тем не менее японцы сумели выхлопотать себе 27-го августа того же года концессию на Фузанскую дорогу.

[9] Прилагаемый при сём перевод добытой мной из корейского министерства иностранных дел ноты сделан драгоманом нашей Миссии.

Источник: РАУК – Вебер К.И. Записка о Корее до 1898-го года и после

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »