К приезду Александра Кана

Сегодня в Ташкент прилетает писатель Александр Кан. На мой взгляд, это очень важное событие в литературной жизни города и корейской общественности Узбекистана.

ОТКРЫТЬ ГЛАЗА И НЕ ИСПУГАТЬСЯ

Для начала не будет лишним заметить, что все последующее рассуждение сугубо субъективно и касается существования корейской диаспоры в условиях многонациональной России, со всеми его особенностями, принципиально отличными от условий проживания других этнических групп. Это должно избавить нас от рассуждений общего порядка и всяческих «общенациональных» социально-политических советов (а чаще попросту мечтаний), которые по своей риторической и тавтологической природе абсолютно чужды автору, да и не имеют — в любом случае — особого смысла.

Так вот, что касается особенностей существования корейской диаспоры в России, то отправным и основополагающим моментом его является тот факт, что советские корейцы никогда не имели, не имеют и, вероятно, не будут иметь своих территориальных — геополитических — образований, а следовательно, многие вопросы, актуальные для других, в нашем случае либо вовсе снимаются, либо проецируются на плоскость этнического существования с несколько иными акцентами. И это принципиально важно.

Говоря о прошлом, я в первую очередь вижу… дыру, «социально-политическую дыру, в которой исчезли — мой личный пример типичен для всей корейской диаспоры — мои предки: сталинские репрессии, этническая чистка на Дальнем Востоке в целях обезопасить регион от проникновения японских шпионов, которых объединяла с корейскими поселенцами чисто внешняя схожесть, пристрастное внимание к переселенцам со стороны соответствующих органов. Отсюда ощущение, что что-то не в порядке с твоей физиономией — цвет волос, разрез глаз… Отсюда и многие психо-физические, ментальные искривления у «уродцев». При этом никогда не стоит забывать, что на самом деле беда, случившаяся с людьми в смутные тридцатые годы, никоим образом не определялась этнической окраской, лицо ее, этой беды, совершенно анационально. Репрессии носили чисто политический характер. Любого и в любой момент могли сорвать с насиженного места, за любым могли следить неустанно. Но если все же необходим был компромат, чтобы упечь человека за решетку, то тем же самым корейцам одного внешнего вида было достаточно, чтобы однажды услышать за своими-чужими дверями зловещий стук неотвратимых командорских шагов.

Позвольте здесь ввести понятие этнического экзистенциализма, который я пережил на собственном опыте и который неотъемлем от опыта моих неведомых предков. Бытовое, повседневное его присутствие можно с лихвой наблюдать, к примеру, и сегодня в той же самой Москве — вытеснение инородцев по признаку их элементарной «узнаваемости». Приближающийся милиционер заранее с хищным восторгом взирает на твое лицо. Понятие этнического экзистенциализма требует, разумеется, более серьезного и обстоятельного рассмотрения, мы же при помощи его обозначим основы, на которых будет строиться наше последующее размышление.

* * *

Россия 19-го и 20-го веков — это для меня в первую очередь ее Культура, Литература, Искусство. Здесь не может идти речь об уровне ее цивилизации, непосредственно влияющем на межнациональные отношения, ибо цивилизация и культура являют собой порой понятия взаимоисключающие. Я бы осмелился предположить, что и в сознание большинства представителей корейской диаспоры, не имеющих непосредственного отношения к культуре как особой области человеческой деятельности, фактор русской культуры проник настольно глубоко, что с ее влиянием спорить совершенно бессмысленно. Культура есть конкретное, в России более чем конкретное явление, оставившее неизгладимый след в генетической памяти нескольких поколений корейцев.

В случае российских корейцев вопрос об имперском покорении «ста народов» попросту снимается: корейцы сами в поисках заработков проникали (начало 20-го века) на территорию Дальнего Востока, и никто их не покорял, равно, как и не приглашал. Самоощущение вечного гостя принципиально важно для национального сознания, оно пронизывало, пронизывает и будет — через поколения — пронизывать все их существование: вся ментальная, психологическая и даже физическая их пластика, пластика их движения всегда непосредственно или опосредованно отражает движение, жест, притоп, ухмылку хозяина, отворившего дверь навстречу непрошеному гостю. Оказавшись на чужой территории, кореец автоматически расставался со своей культурой, традициями, национальным духом, и это он понимал как никто другой. По прошествии определенного «испытательного» срока он мог называть себя русским, татарином, якутом, казахом, — кем угодно, и может быть, в самую последнюю очередь корейцем. Но в любом случае он попадал под сильнейшее влияние русской культуры, которая, несомненно, обогащала его, как и многих инородцев, проживавших на территории распавшегося теперь СССР. Дальнейшему искажению национального самосознания способствовала политика государства, не имевшего, повторю здесь, определенного национального лица. Бессмысленно считать, сколько корейцев, родившихся в 30 — 40-е годы, носили такие имена, как Искра, Октябрина, Вилен, Виссарион, Лаврентий и так далее. Социально-политическая мимикрия на таком ономастическом уровне также является отражением некоей всеобщей этнической стерилизации. И только «5-й пункт» в одночасье вскрывал весь ужас политического лицемерия: человек, подающий документы в какую-либо государственную организацию, вынужден был задумываться и сожалеть, кем он мог бы стать, не будь он корейцем или евреем.

Возникает ли теперь мстительное чувство по поводу несправедливого прошлого, желание сводить национальные счеты? Нет и нет! Говорю это только о российских корейцах, ибо по их понятиям гость, не имеющий своего угла в исторически чужом доме, даже и думать об этом не смеет. Быть может, дело в отсутствии почвы, земли, которая — примеров тому бесчисленное множество — так сильно «засасывает», что попытка оторвать от нее человека непременно отдается в его голове залпом безудержного национализма. Сегодня в той же самой цивилизованной Японии многие корейские поселенцы, численность которых достигает одного миллиона, вынуждены чаще всего менять свою национальность и имя в паспорте, дабы иметь благополучную карьеру и просто-напросто спокойно, в достатке, жить. На российской почве, это, как нетрудно догадаться, смысла не имеет.

Драматическое прошлое корейской диаспоры естественно наложило отпечаток на нынешний уровень развития российских корейцев. Историческая справка: путь движения корейцев по России таков: Дальний Восток — Казахстан и Средняя Азия — европейская Россия. Если первые два звена данной цепи — результат политического давления, то последнее звено — следствие вполне цивилизованного перемещения: многие российские корейцы, заканчивая учебные заведения, оставались в России. Формальный образовательный уровень российских корейцев достаточно высок, что вполне объяснимо: инородец помимо генетически заложенного в него трудолюбия, а точнее — уберем второй, вероятно, неуместный корень — трудоголизма, старался обязательно получить высшее образование в те еще памятные времена, когда это было престижно, тем самым как бы охраняя себя от возможных посягательств анонимных хозяев. Добавим к этому несомненные способности к точным наукам, изобразительному искусству, вокалу и так далее. Но нас интересует не формальный, а истинный, фактический уровень сегодняшнего развития, в первую очередь, духовного и интеллектуального, российских корейцев. По этому поводу существует две точки зрения: первая, которую разделяю и я, основывающаяся на абсолютных критериях, и вторая, относительная, соизмеряющаяся с аналогичным уровнем развития зарубежных корейцев, который сегодня в России более чем достаточно, а значит, есть с чем сравнивать.

В силу тяжелого исторического прошлого — японская оккупация, разруха и нищета в стране, постоянная миграция, — корейцы всегда являлись предельными прагматиками и, как было уже сказано, трудоголиками. Без этого, согласитесь, трудно было бы выжить и добиться чего-либо народу, долгое время не имевшему возможности жить самостоятельно и независимо. Следовательно, корейцы, в том числе и российские, попав на чужую землю, всегда старались добиться относительного материального достатка. Это являлось первым и основным условием их существования. Другое дело, имеет ли какое-либо отношение этот фактор к мировоззренческому, интеллектуальному и духовному уровню их развития? Опять же повторю, что говорим мы здесь по самому высокому счету, никак не сравнивая корейцев с представителями других этнических групп, ибо сравнение само по себе уничижительно и порочно: всегда найдется кто-то, кто по уровню развития стоит ниже тебя. Так вот, к сожалению, непосредственной связи между образом, стилем существования и уровнем культурного развития корейцев не прослеживается. И если говорить откровенно, то большинству корейцев этого и не нужно. Я уж не говорю о каком-либо проникновении в мировую культуру через русскую — большинство культурных посылов корейцев сводится к… традиционной пище как самому устойчивому культурному национальному достоянию. Заметьте, как стремительно скатывается культура до уровня наших желудков! Я, конечно же, не призываю к тому, чтобы каждый представитель корейской диаспоры толковал и трактовал темные места в поэзии провансальских трубадуров или тайнопись Дж. Сэлинджера, но обращенность к духовному, не представительская, не, простите за нарушения стиля, тусовочная, а истинная должна быть. Я говорю сейчас о самом большом, на мой взгляд, зле для любого народа, независимо от его численности, — я говорю о мировоззренческом провинциализме, который и заложен в основе многих национальных противоречий.

За примерами далеко ходить не надо: уровень корейских печатных изданий и прочих средств массовой информации, театральных и музыкальных коллективов, коих в общей сложности насчитывается совсем немного на территории бывшего СССР, непозволительно низок. Причин тому много. Основная из них — искусственная зацепка за родной корейский язык — согласитесь, звучит более чем парадоксально! — который, если смотреть правде в глаза, в сегодняшних условиях не имеет никакого будущего. Основная масса представителей корейской диаспоры старшего и среднего поколения, не зная — и это факт — корейского языка, толком не знает и русского. Наблюдается состояние, скажем так, междуязычия: одинокий корабль меж двух маяков, и оба манят — так куда же в конце концов плыть? — особенно в нынешние времена этнического «ренессанса». Для корейцев подобное междуязычие на самом деле оборачивается безъязычием. А те немногие культурные и художественные достижения, которые ознаменованы короткими корейскими именами в России, — результат как генетического, так и культурологического метисианства — слияния корейской и русской крови, и это очень символично и закономерно. Только в этом я вижу выход для замшелой, законсервировавшейся в годы политического безвременья корейской культуры. Этот выход лежит на пути сращения мощного подсознательного пласта национальной — психологической и художественной — пластики (поверьте мне, она более чем замечательна и до сих пор никому не известна, и в первую очередь, это касается области литературы) с российским образованием и российским контекстом. Только это слияние может дать значительный культурологический эффект.

Здесь, однако, я должен внести существенную поправку: понятия культурного уровня народа в случае советских корейцев попросту не существует, ибо корейцы, российские корейцы, это не народ, а, по сути, сообщество одиночек или семейных образований, которые иногда, скажем, по праздникам, встречаются в церкви или культурном центре. И дело здесь не столько в вынужденной рассеянности корейской диаспоры, сколько еще в одной характерной черте корейского менталитета — в острой, необратимой разобщенности корейцев, их изначально недоверии друг к другу, даже взаимной неприязни, в сущности, нелюбви. Происхождение этого странного, мягко говоря, не родственного чувства заключается в комплексе инородца, истязающего себя и своего этнического ближнего, который своим видом, самим своим существованием «уродливо» напоминает ему самого себя — «растиражированного» себя, всегда готового, как исторически сложилось, к унижению. И нет никакой возможности обрести в таком ближнем опору и защиту! Даже знаменитое противостояние Севера и Юга, по моему глубокому убеждению, имеет совершенно иную природу, чем это было в свое время в разделенной Германии. Проблема Севера и Юга в первую очередь не политическая, а мировоззренческая, психологическая, условно говоря, проблема родных братьев Хынбу и Нольбу, классических персонажей древней корейской прозы, — остро ненавидящих и непрестанно унижающих друг друга.

Но если, по моему разумению, культурный и мировоззренческий уровень российских корейцев оставляет желать лучшего, то их зарубежные соотечественники отличаются от них отнюдь не в лучшую сторону. И дело даже не в пресловутой русской широте, не в способности россиян в любой момент, независимо от того, чем они занимаются и где служат, порассуждать за стаканом вина о Толстом и Достоевском, а в мировоззренческой широте, взращенной на почве открытости всем — восточным и западным — культурам, в готовности впитывать это роскошное многообразие различных культур. К сожалению, с моими соотечественниками из той же республики Корея дело обстоит намного сложнее. Вырвавшись за короткий срок из состояния нищей, разрушенной сельскохозяйственной страны и обретая ныне статус экономически развитой, они не догадались позаботиться о собственной культуре и вдруг обнаружили за своей спиной бездонную пропасть, отделяющую их от монолита культуры древней.[2] «Национальный монотеизм», ксенофобия (Корея — одно из самых мононациональных государств в мире) усугубляют проблему и делают для корейских граждан реальной опасность остаться провинциальными нуворишами, сменившими деревенские лохмотья на цивилизованную европейскую одежду. Тот факт, что сейчас, когда я пишу эту статью, на моем столе лежат четыре книги — сочинения Кьеркегора, Библия, корейские сказания и проза Евгения Харитонова, а не — Боже упаси! — великий труд Ким Ир Сена, или пособие по менеджменту (простите за, быть может, чрезмерную конкретность и личный характер сравнения), приводит меня в состояние светлого восторга и некоторой оторопи оттого, что со мной могло случиться нечто иное.

Что же касается культурного будущего российских корейцев, то у меня нет никакого основания смотреть вперед с оптимизмом, если учитывать общее состояние российского общества. Появление же отдельных культурных — по самому высокому счету — представителей корейской диаспоры, конечно же, весьма вероятно, но это скорей дело Провидения, скажем так, божественной генетики — вопрос иррациональный и непредсказуемый.

Впрочем, говоря о национальном будущем России, надо сказать, что все-таки это будущее видится мне более ясным и светлым, чем прошлое, ведь затмевавшей прежде глаза пелены политического идиотизма уже нет, и значит, мы все вместе учимся глядеть на мир собственными глазами, фокусировать свое зрение. Пятна и блики постепенно превращаются в контуры, формы, предметы, и оказывается, что многие из них — одушевленные: двигаются, чувствуют и думают и даже — о, Господи! — наполнены духом и смыслом реального существования. От бликов к лицам — так бы я обозначил направленность развития межнациональных отношений и данных размышлений, ведь именно — простите за неизбежный трюизм — из-за незнания своего национального соседа возникает слепое чувство к нему, будь оно восторженным или уничижительным.

А говоря о межнациональном языке общения, было бы странным называть какой-либо иной, кроме единственно возможного. Я могу с полной уверенностью заявить, что для советских (российских) корейцев родным языком может являться и является только русский, и вероятно, если и найдутся ревностные радетели чистоты национального языка, то их окажется очень немного опять же в силу пресловутого корейского прагматизма и трезвой рационалистичности мышления. Даже если говорить о литературе, то в контексте корейской диаспоры проблема снимается: существующие очень немногочисленные профессиональные корейские литераторы пишут только по-русски, а единственно достойный корейскоязычный писатель и драматург Хан Дин, выходец из Северной Кореи, умер в городе Алма-Ате в 1993-м году.

Завершая, я бы хотел напомнить, что исторический опыт корейской диаспоры в условиях бывшего СССР, а ныне России, уникален. Пути выживания ее представителей были сугубо самостоятельными и индивидуальными. У корейца никогда не было рядом плеча этнически ближнего, не было даже ощущения этого плеча — символа целостности любого национального образования. Каждый выбирался в одиночку, не с кем было объединяться и совместно требовать национальных прав. Пресловутая корейская разобщенность, вынужденная необходимость самостоятельного движения и выбора — одиночного в отличие от других народов, имевших свою законную землю, язык и пусть теоретическую, но целостность — при неизбежных ошибках и утратах все-таки укрепляла стойкость духа и волю. В многонациональном контексте России корейцы, быть может, странно и выгодно отличаются от представителей других народов именно своей физической, психологической, ментальной одинокостью, которая ограждала их от расслабляющего чувства коллективизма и стадности, так пагубно влияющего на межнациональные отношения. Если сделать попытку обобщения, то российские корейцы, согласно моему пониманию, представляют собой ни в коем случае не народ и даже не этническую группу, а сообщество, я бы сказал, формальное сообщество разбросанных по необъятным просторам нашей страны личностей. Пройдя сквозь вязкие, смутные десятилетия политического произвола, они не утратили своего национального лица (другой вопрос, чего это им стоило) — и в тяжелые времена обращались не к своему народу, не к группе товарищей, а только и только к самому себе. В этом и заключается, на мой взгляд, истинно национальное и в то же время общечеловеческое — не требовать гарантий прав, уповая на численность и крикливость своих соотечественников, не требовать гарантий от общества, правительства, всего мира и времени, гарантий извне, а полагаться лишь на себя — самодостаточного и наполненного Духом себя.

И напоследок: в классической корейской прозе существует поистине символический и вечный герой Хон Киль Дон. Он неустанно борется за собственное достоинство и самостоянье, побеждает врагов, на месте которых вырастают все новые и новые. Но вот в конце своего славного и победоносного пути, перед тем, как последовать за божественным астральным старцем, забирающим доблестных героев на небо, Хон Киль Дон, закрыв глаза, беседует с восхищенным государем. Государь спрашивает: «Почему ты не открываешь глаз?» Герой отвечает: «Если я их открою, вы испугаетесь…» Мне думается, это и точная модель исторического существования всех народов России до нынешних времен: все мы шли тяжело, драматично, на ощупь, вслепую, прикрывая глаза, зажмуриваясь от ужаса, и у всех нас, в наших глазах и душах, на самом нашем донышке, накапливалось то ужасное, мучительное и неразрешимое, что заставляет нас сегодня так легкомысленно хвататься за оружие, демонстрируя национальную непримиримость. Настало время открыть глаза. Но как страшно это сделать! Как при этом не напугать, не поранить, не обидеть — неистовым огнем или кромешным холодом — своего ближнего? Доблестный Хон Киль Дон так и не открыл глаза, великодушно пощадив своего собеседника, он покинул эту бренную землю. Нам же, простым смертным, ничего не остается, как продолжать идти по ней, но уже не вслепую, не на ощупь, как раньше, а с широко раскрытыми глазами. Однако прежде, чем открыть их, следует набраться великодушия, и тогда сквозь холод, сквозь мрак исторического забвения в них все-таки затеплится маленький и уже негасимый огонь бытия.

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

1 комментарий

  • Сон Георгий:

    Александр, как всегда затронул очень больную тему. Эти проблемы о которых он написал конечно же существуют.Во всех конституциях прописано о равных правах всех народов живущих в этих республиках,но к сожалению это не так и наверняка кажый с этим сталкивался.Я помню как в г.Ташкенте в июне 1959 проходил конкурс худественной самодеятельности,где я занял 1место как певец.Каких трудов стоило конкурсной комиссии протолкнуть меня в числе других лауреатов на телевидение.Это я запомнил на всю жизнь.Александр пишет”У корейца никогда не было рядом плеча этнически ближнего”И с этим я полностью согласен.Надейся только на себя! Есть ли выход?Я прожил долгую жизнь при социализме и поэтому не могу в одночасье поменяться и верить в Бога.Если Он существует,то поймёт меня.Но 10 церковных заповедей я чту.Не буду упоминать все,но одно из них я повторю:”Любите друг друга!”