Как излагаются история и судьбы корё сарам в публикациях корейцев СНГ?

Хан Валерий Сергеевич – выпускник МГУ,
кандидат философских наук, доцент,
известный специалист по изучению коре сарам.
Работал замдиректора Института истории АН Узбекистана,
директором Центра планирования стратегического развития
Национального университета Узбекистана.
Преподавал в вузах Южной Кореи и США.
Участник более чем 70 международных конференций в 18 странах мира.
Автор около ста научных работ.

 

 

Перестройка в СССР и последующее образование стран СНГ вызвали к жизни всплеск национального самосознания. Вопросы национальной истории, этнокультурной идентичности, национального возрождения стали предметом пристального внимания ученых, публицистов, политиков, общественных организаций. Не обошли эти процессы и корейскую диаспору СНГ. Количество публикаций по коре сарам, вышедших в СССР, странах СНГ и за рубежом растет как снежный ком и уже насчитывает более тысячи наименований.

Значительное число авторов этих публикаций – сами корейцы СНГ. Многие из них не ученые, либо ученые, но не имеющие отношения к общественным наукам. Соответственно, их публикации не проходят экспертного рецензирования, обсуждения на кафедрах и Ученых Советах. В результате для этих публикаций зачастую характерны: незнание имеющейся историографии по коре сарам, субъективная предвзятость, небрежность обращения с историческими источниками, профанация методов полевой работы, значительное количество ошибок и искажение исторических фактов, неоправданные обобщения, эмоционально-экспрессивные оценки, менторское морализаторство, несоответствие текстов заголовкам, эклектизм.

Эмоционально-экспрессивные оценки. Зачастую тексты корейских авторов насыщены множеством эмоционально-окрашенных клише, и иногда это доходит до предельно-экспрессивных форм – в виде гротескной драматизации или пафосного оптимизма.

Так, В. Ким, адвокат, пишет следующее о переселении 1937 года: «Этот акт геноцида по своим масштабам и жестокости не шел в сравнение даже с ужасами средневековой инквизиции». И далее: «Помните! Не допустите вновь на нашу планету это чудовище. Имя этого чудовища Геноцид, Империя, СССР» [5, 9-10]. Судя по этим пассажам, автор не знает значения понятия «геноцид». И действительно ли он считает, что переселение людей из одного места в другое по «жестокости» не идет в сравнение с пытками инквизиции, четвертованием и сожжением на кострах?

Затрагивая постановление СНК СССР и ЦК ВКП о выселении корейцев, А. Кан (докт. биол. наук, завкафедрой защиты растений Андижанского сельхозинститута) пишет: «Не найти второго такого постановления в цивилизованном мире, в сообществе людей»» [4, 3]. Там же: «История корейцев в Средней Азии, она до боли в сердце грустна в прошлом и радостна в недалеком прошлом, настоящем и светлом будущем»». Или: «Светла и радостна жизнь корейского народа в братской семье Узбекистана» [4, 4]. И далее: «Слышало ли о беде корейцев правительство бывшего Союза, если даже и слышало, то делало вид, что члены правительства глухи к людскому горю, но бог услышал и его стон раздавался, как эхо в тиши ночной» [4, 8].

Предвзятость. При предвзятости и заданности аксиологические установки начинают определять конструирование эмпирической базы и соответствующих выводов. Наиболее рельефно такого рода apriori заданные установки выражены в работах Л. Б. Хван, посвященных трудовой армии. Их основной целью является не столько реконструкция исторической реальности, сколько создание эмоционально-негативного семантического фона.

Говоря о мобилизации корейцев в «трудовую армию», Л. Хван пишет: «Их отрывали от семей … и бросали на ликвидацию «узких мест» – на рудники, на строительство оборонных объектов, на предприятия, производящие стратегическую продукцию» [12, 18]. Критический пафос данного предложения трудно понять, поскольку сотни тысяч представителей других народов Центральной Азии (узбеков, таджиков и др.), также «отрывали от семей» и бросали на те же рудники, предприятия и стройки.

Необходимо различать два аспекта данной проблемы. Первый аспект связан с вопросом о трудовой мобилизации в период войны вообще, а второй – с мобилизацией собственно корейцев.

Если говорить о трудовой мобилизации корейцев, то она явилась по отношению к ним актом политического недоверия со стороны властей. Тотальная мобилизация в «трудармию» по этническому признаку фактически означала дискриминацию – отказ представителям некоторых этнических групп в праве носить оружие и сражаться на фронте.

Однако политическая дискриминация корейцев как защитников Отечества не означает, что в годы войны они не могли быть использованы в качестве трудовых ресурсов. И здесь встает вопрос о трудовой мобилизации вообще. В условиях войны она была единственным условием победы. В связи с этим, нам представляется принципиально неверной ее трактовка как «карательной» политики, без учета конкретно-исторического контекста.

Так, Л. Хван приводит Циркулярное письмо Наркомюста СССР, Прокурора СССР и Комитета по учету и распределению рабочей силы при СНК СССР от 5.03.1942 г., предписывающее принять меры против уклонения граждан от мобилизации для работы на производстве и строительстве. Материалы об уклоняющихся должны передаваться в суд, по решению которого эти граждане направлялись на принудительные работы. В связи с этим автор пишет: «Уклониться, избежать этой участи было невозможно. Государственная карательная машина зорко следила за тем, чтобы ни один трудоспособный, не призванный в действующую армию гражданин, ее не избежал» [12, 16]. А в опубликованной в Интернете версии статьи, она называет поступивший в Каракалпакию циркуляр «черным ПИСЬМОМ» [13].

«Черным письмом» (вероятно, по аналогии с «черной меткой», уведомлением о смертном приговоре среди пиратов и криминальных кругов) называется циркуляр военного времени, когда необходимо было мобилизовать все материальные и трудовые ресурсы, чтобы остановить и отбросить врага.

Как известно, экономические потери, понесенные СССР в первый год войны, были огромны. На территории, оккупированной к ноябрю 1941 г., до войны проживало 45% населения страны, добывалось 63% угля, производилось 68% чугуна, 50% стали и 60% алюминия. В результате оккупации и эвакуации промышленности выбыло из строя сотни предприятий, изготовлявших боеприпасы. Ежемесячные потери от их остановки были колоссальными [2, 505-506; 15, 251-252]. Мобилизация в ряды Красной Армии резко уменьшила число рабочих и служащих.

В этих условиях каждая пара рук была на вес золота. Люди работали на износ, по 13-14 часов в сутки. На предприятия возвращались пенсионеры, за станки вставали подростки. В деревнях женщины впрягались вместо быков и лошадей, они стали основной рабочей силой в шахтах и на лесоповалах. Были отменены отпуска, увеличен рабочий день, введены сверхурочные работы. С лета 1942 г. к работе вынуждены были привлекать инвалидов 3-й группы, а также беременных женщин до 5 месяцев беременности.

Благодаря этим чрезвычайным мерам и титаническому труду всего народа, «военная промышленность уже в первой половине 1942 г. не только восстановила потерянные мощности, но значительно перекрыла их» [2, 506]. Перевод экономики на военные рельсы был осуществлен в течение года, в то время как Германии на это потребовалось 7 лет [15, 252]. В кратчайшие сроки была решена задача, позволившая ликвидировать отставание топливно-энергетической и металлургической базы, обеспечить превосходство в вооружении, что обусловило коренной перелом на карте военных действий и стало залогом победы над фашизмом. Называть эти меры «карательными» и оправдывать «уклоняющихся», в то время как миллионы людей, на фронтах и в тылу, жертвовали всем, чтобы переломить ход войны – значит либо не понимать, что происходило в эти годы, либо сознательно стоять на позициях предвзятого нигилизма относительно того, что имело место в 40-е годы.

Приводя выдержку из письма треста «Коспашуголь» о том, что он получил из Каракалпакской АССР 700 человек рабочей силы, автор восклицает: «вдумайтесь: трудоармейцев «получали» как железнодорожный груз, а не «принимали», как людей’» [12, 18].

Что же оскорбительного в термине «получать»? Он вполне употребим в отношении людей – особенно в сводках и отчетах, для которых характерны лаконичность терминологии («Вчера получили подкрепление: мотострелковую роту и взвод минёров» или «Для освоения объекта были получены все необходимые трудовые ресурсы»). В вышеприведенном комментарии очевидна предвзятость: найти в любых, даже в нейтральных сообщениях, касающихся «трудармии», некий негативный подтекст.

В этом же документе, в связи с прибытием новых рабочих, содержится просьба о выделении продовольствия: «В ближайшее время ожидаем дополнительно 300 человек – всего 1000 человек. В связи с этим просим прислать следующие продукты: рис, пшено, консервы, сухие овощи» [Там же]. По этому поводу автор дает следующий комментарий: «Бесплатных трудовых ресурсов Трудармии было мало. Она хотела, чтобы тягловая «рабочая сила» везла с собой и прокорм. По смыслу документа можно уяснить, что даже вопросы организации питания для прибывших трудоармейцев лежали на их отправителях. И можно представить, какую скудную пищу им выделяли из непредусмотренных для них продуктовых резервов» [Там же].

Что означает «она хотела» применительно к «трудовой армии»? Подобная антропоморфизация социально-политических институтов в науке недопустима, поскольку выводит проблему организации дистрибутивных сетей как объективной реальности в сферу призрачных фантомов типа одушевленной «Трудармии», обладающей человеческими желаниями.

Автор завершает свой комментарий по поводу просьбы угольного треста о выделении продовольствия следующим резюме: «Так средневековый палач требовал у родственников приговоренного к повешению мыло для смазывания веревки, чтобы смерть обреченного была менее мучительной» [12, 18].

Для того, чтобы усилить обличительный эффект, Л. Хван использует аналогию; при этом, нарушает правила ее использования как логической операции. Известно, в умозаключении по аналогии на основании знания одних сходных свойств и признаков изучаемых объектов делается вывод о возможном сходстве других свойств и признаков этих объектов. Причем, общие сходные свойства и признаки должны быть того же типа. Но в данной «аналогии» нет ни одного сходного признака, а тем более, одного и того же типа. Угольный трест не средневековый палач (у них разные функции: добыча угля и приведение в исполнение смертного приговора), просьба о выделении продуктов питания – не требование мыла для казни (у них также другие цели: жизнь в одном случае и смерть в другом), а Каракалпакский обком – не родственник мобилизованных корейцев (в одном случае это орган политической власти, а в другом – рядовые колхозники).

Но даже, если в нарушение требований логики закрыть глаза на эту процедуру отождествления (выдачи разного за схожее), то формально правильно построенный вывод, исходя из комментария Л. Хван, должен быть следующим: угольный трест «Коспашуголь» обратился в Каракалпакский обком партии о выделении продуктов для прибывших рабочих из этой республики для того, чтобы их смерть была менее мучительной. В результате такого использования аналогии она лишается логического смысла и перестает быть научной процедурой вывода, подменяясь умозаключением, преследующим сугубо психологические задачи, а именно, придать всему тому, что касается «трудовой армии» уничижительную характеристику.

В оценке «трудармии», наряду с критическим отношением к дискриминационной мобилизации по этническому признаку и отправке в исправительно-трудовые лагеря НКВД, должен присутствовать контекст исторической реальности. Об этом приходится говорить, поскольку в публикациях Л. Хван его ощущение и чувство меры теряются. Так, она пишет, что жизнь корейцев-трудармейцев «ничем не отличалась от жизни заключенных истребительно-концентрационных лагерей» [12, 19]. Нам представляется это кощунством – перед памятью 11 миллионов расстрелянных, повешенных, казненных в газовых камерах; умерших в медицинских экспериментах, от пыток и неимоверного физического истощения узников нацистских концентрационных лагерей.

Профанация методов полевой работы. В приводимых Л. Хван рассказах трудоармейцев есть существенные неточности, которые возникли в результате некорректной методики интервью (не соответствующей социологическим стандартам) и заданной установки на создание тотально негативного образа «трудармии», независимо от того, насколько те или иные его детали соответствуют фактам. В результате этого многие факты, имеющие отношение к участию корейцев в трудовой армии, подверглись искажению и фальсификации.

Искажение фактов. Л. Хван определяет трудовую армию как «запроволочную жизнь», приводя фразы Кима Петра (или их авторскую версию): «Жизнь в зонах, бараках, огражденных и охраняемых с утра до вечера» и Ким Хак Сена: «Недалеко от нас в бараке жили женщины-немки. Они работали, как и мы, с утра до вечера под конвоем» [12, 1920].

Итак, была ли «трудармия» для корейцев зоной за колючей проволокой и работой под конвоем? И если да, то был ли подобный режим универсальным, или он был локальным?

Во-первых, корейцы работали как на «обычных» объектах, так в ИТЛ НКВД; как вместе с «обычными» гражданами, так и с заключенными и «спецконтингентом», что могло породить и разные условия их быта и труда. Во-вторых, наряду с общими положениями о режиме пребывания в рабочих колоннах, существовали и конкретные предписания по поводу отдельных категорий «трудармейцев». В связи с этим необходимо изучить вопрос: были ли предписывающие документы относительно корейцев, или на них распространялись только общие положения? В-третьих, в данной ситуации мы также сталкиваемся с проблемой соотношения нормативных предписаний и практики. С одной стороны, есть положения о пребывании в рабочих и строительных колоннах. А с другой стороны, существовала практика на местах, которая могла и не соответствовать нормативным предписаниям.

В 2004 г. в г. Ташкенте мною были проведены интервью с 6-ю бывшими трудармейцами (Ч. Угаем, С. И. Хегаем, А. И. Кимом, К. М. Ли, Е. Н. Тяном и К. А. Кимом). Никто из 4-х трудармейцев, проработавших, как и информанты Л. Хван, в Ухто-Ижемском лагере, не подтвердил факта «особого режима».

Угай Черсик сообщил, что в лагере все трудармейцы и даже заключенные, были «вольнохожденцами», т. е. не охранялись. Например, они ходили в лес по грибы и ягоды, совершали «набеги» на соседние картофельные поля. И только уголовники-рецидивисты работали в сопровождении конвоя.

С. И. Хегай также не подтверждает наличие каких-либо ограждений и охраны: «Территория не охранялась, так как бежать было некуда – везде лес». В. Г. Пак пишет, что на его участке проживало 200 человек: 20 заключенных, 50 немок и 130 корейцев: «Руководили работами заключенные. И начальник участка, и прораб отрабатывали свой срок. Из охраны был только один сержант с погонами НКВД» [9, 33].

Чжен Ин-Су попал по мобилизации в деревню Новая Бровячиха Алтайского края, где корейцы работали с заключенными грузинами на лесозаготовке. Начальником бригад был некто Ульфамов, заключенный. Чжен Ин- Су пишет: «Никаких других начальников мы не знали. Был оперуполномоченный, но в лесу он никогда не появлялся, жил в деревне, куда с отчетом о работе ездил Ульфамов» [14, 29]. Иначе говоря, и здесь корейцы работали без охраны. Не было и колючих заграждений, т. к. бригады жили и работали в лесу: «Жили мы в землянках, которые сами и рыли. С каждым днем мы все дальше уходили в лес. И когда от землянок удалялись на приличное расстояние, то рыли новые. Туда же перевозился и вагончик, в котором жил Ульфамов и где готовилась еда» [14, 29-30].

Как известно, трудмобилизованные корейцы работали и в самом Узбекистане. Как утверждает Е. Н. Тян, в Ангрене, где корейцы работали на шахте и строительстве завода, они жили без охраны. Об этом говорит и тот факт, что они беспрепятственно сбегали в свои колхозы. Их находили и отправляли обратно в Ангрен. К. Ким был отправлен в Джизак, где корейцы работали с узбеками в карьере. Он также свидетельствует, что охраны и ограждений не было. И здесь, корейцы без разрешения возвращались в свои колхозы. О свободе их передвижения говорит и тот факт, что по ночам они совершали рейды к близлежащим селениям и отлавливали собак и ослов, поскольку выдаваемого рациона им не хватало.

Введенные в оборот архивные документы также говорят о том, что в местах, описываемых в данных документах, корейцы не работали в режиме особого контроля (под конвоем). Так, Н. Бугай приводит докладную записку, в которой описывается порядок пребывания трудмобилизованных корейцев, немцев, финнов и представителей других этносов в Тульском угольном бассейне: «В предприятиях Подмосковного угольного бассейна установлено, что особый режим содержания для работающих в шахтах не соблюдался…» (курсив наш – В. Хан) [1, 315].

Или, в приказе от 12.07.1943 г. по СУ № 2 ОСМЧ «Строитель» (г. Беговат), куда были мобилизованы корейцы, отмечается дезертирство, а также тот факт, что «начальники колонн, командиры отрядов, в обязанности которых входит постоянно бывать с трудармейцами, даже не знают, когда целые взводы у них внезапно исчезают» [3]. Конечно, в условиях проволоки и военизированной охраны исчезновение целых взводов было бы невозможным.

В воспоминаниях (в версии Л. Хван) Кима Петра есть фраза: «Ничего не знали о родных» [12, 19]. По словам же других трудармейцев из того же лагеря, они имели связь (хоть и не постоянную) с родными местами. Так, Ч. Угай вспоминает, что некий Ким Максим получил в Ухте денежный перевод из колхоза «Политотдел»; С. Хегай дважды получал посылки по 8 кг риса; рисовые посылки получили также 17 человек из колхоза «Полярная звезда»; К. Ли получил телеграмму от дяди о болезни родителей, а А. Ким – три письма и перевод на сумму 800 рублей от матери. Чжен Ин-су также вспоминает: «Первое время не было писем из дома, но потом переписка наладилась. Даже посылки стали получать регулярно»» [14, 30].

Условия пребывания корейцев в различных рабочих и строительных колоннах могли быть разными. Поэтому выработка более полных представлений о них нуждается в дальнейшей работе, как с архивными документами, так и с информантами – бывшими трудармейцами.

Стремление А. Кана максимально выразить свое эмоциональное отношение к переселению 1937 г. также стало приводить его к прямому искажению фактов. Так, говоря об адаптации корейцев на новых местах, А. Кан пишет, что она «унесла сотни тысяч жизней»» [4, 3], в то время как в Казахстан и Узбекистан всего было переселено менее 180 тысяч корейцев.

Эклектизм. В 2005 г. в Казахстане вышла книга «Корейцы Жамбыльской области: люди конкретных дел»» (гл. редактор А. И. Пак). Несмотря на название в книге много такого, что не имеет к нему отношение. Наряду с разделами, имеющими непосредственное отношение к названию, книга содержит такие разделы как «Культура Кореи»», «Религии»», «Вкратце о происхождении корейских фамилий»», «В мире мудрых мыслей»».

Особенно вызывает недоумение раздел «В мире мудрых мыслей»», представляющий собой эклектический набор высказываний из А. Аверченко, Авиценны, М. Аврелия, П. Абеляра, Аристотеля, Библии, А. Бирса, Будды, Гесиода, А. Доде, Д. Коллинза, Конфуция, Лао-Цзы, Мопассана, Пифагора, Г. Сенкевича, Соломона, Солона, Фалеса, Эдисона. Вот некоторые из них.

«… И нет у человека преимущества перед скотом, потому что все суета! Все идет в одно место: все произошло из праха и все возвратится в прах»» (Библия) [6, 85].

«Что золотое кольцо у свиньи, то женщина красивая и безрассудная» (Библия) [6, 87].

«Уродство – это божий дар некоторым женщинам, благодаря чему они имеют возможность вести добродетельный образ жизни, не умерщвляя плоти»» (А. Бирс) [6, 91].

«Когда легче всего сносить несчастье? – Когда видишь, что твоим врагам еще хуже»» (Фалес) [6, 100].

Весьма странные сентенции для книги, чей предмет – корейцы Жамбылской области. Или какой смысл имеют статьи «Деньги преградили путь на помост Олимпиады в Сеуле»» или о венерических заболеваниях (СПИД, герпеса и сифилиса) в книге Г. Ли «Семейные устои корейцев: коре сэрам»». – Бишкек, 2002 [8]?

Морализаторство. Обладая собственной культурой, коре сарам вовсе не обязательно подражать культуре Кореи, обрекая тем самым себя на комплекс неполноценных корейцев. В этом смысле странными выглядят некоторые рекомендации адептов по «возрождению корейской обрядности», которым «ДОЛЖНЫ» следовать наши корейцы. Так, Г. Ли сетует на то, что поскольку нынешнее поколение не знает традиционной обрядности, корейского языка и соответствующей литературы (?), «с такими обрядами жизненного цикла как: рождение, свадьба, юбилеи (60- летие), похороны и поминки – корейцы знакомятся через устное творчество», а «праздничные мероприятия в условиях Кыргызстана проходят неинтересно» [7, 113, 162]. Не думаем, что идея проводить семейные мероприятия по книгам (более интересно?) вызовет энтузиазм среди корейцев. Культура коре сарам, с точки зрения Г. Ли, ущербна. Достойным же является следование традициям, принятых в Корее. Наши дети, рассуждает автор, не зная корейской культуры, тем самым не знают «правил поведения в обществе» [7, 200]. И вот, автор рекомендует нам при праздновании Нового года по лунному календарю «ежедневно готовить новые блюда в течение 15 дней первого месяца» [7, 188], при опоздании на собрание «извиниться за опоздание и поясным поклоном приветствовать всех собравшихся, получая от присутствующих еле заметные поклоны или одобрительные взгляды» [7, 199] и т. п. [10]

В публикациях корейцев доминирует корпоративная этика, когда не принято критиковать друг друга, даже если речь идет об откровенной профанации науки. На корейских собраниях самые разные люди, независимо от профессии, считают возможном серьезно обсуждать вопросы, имеющие отношение к компетенции науки. Считается, что наличие корейской крови позволяет любому корейцу «компетентно» высказываться по вопросам истории коре сарам, что способствует бурному развитию мифотворчества и самых нелепых фантазий. Трудно такое представить в России или в самой Корее. И нам давно уже надо прекратить практику монополии на истину на основе генетической принадлежности.

Литература

  1. Бугай Н. Ф. «Совершенно секретно’»: информация НКГБ Союза СССР (корейцы в рабочих колоннах и батальонах) // Пак Б. Д., Бугай Н. Ф. 140 лет в России. Очерк истории российских корейцев. – М., 2004.
  2. Вознесенский Н. А. Избранные произведения, 1931-1947. – М., 1979.
  3. ГАТО (Государственный архив Ташкентской области), ф. 657, оп. 1, д. 13, л. 5.
  4. Кан А. А. Корейцы Андижанской области. – Андижон: «Андижон’», 1997.
  5. Ким В. В. Правда – полвека спустя. – Ташкент: «Узбекистан’», 1999.
  6. Корейцы Жамбыльской области: Люди конкретных дел. – Тараз, 2005.
  7. Ли Г. Н. Корейцы Кыргызстана. – Бишкек, 1998.
  8. Ли Г. Н. Семейные устои корейцев: коре сарам. – Бишкек, 2002
  9. Пак В. Г. Узбекистан стал родиной // Чен Н. Дети своего народа. – Т., 2003.
  10. Хан В. С. Корейцы в «трудовой армии» в годы второй мировой войны: историог-рафический обзор // Известия корееведения в Центральной Азии. Выпуск 7 (15). – Алматы: Центр корееведения КазНУ, 2008. – С. 145-178.
  11. Хан В. С., Ким Г. Н. Актуальные проблемы и перспективы корейской диаспоры Центральной Азии // Диаспоры. – М., 2001, № 2-3.
  12. Хван Л. Корейцы Каракалпакстана: вчера и сегодня. – Нукус, 2004.
  13. Хван Л. Б. Трудовая армия: второй удар судьбы по корё сарам (по материалам истории корейцев Каракалпакстана) // http://world.lib.rU/k/kim_o_i/u2-1.shtml
  14. Чжен Ин-Су. На лесоповале // Чен Н. Дети своего народа. – Т., 2003.
  15. Чунтулов В. Т., Кривцова Н. С. и др. Экономическая история СССР. – М., 1987.

***

Источник: “Ариран 1937 (2)

Мы в Telegram

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

Комментирование закрыто.

Translate »