Ким Г. Н. История иммиграции корейцев. Книга первая. Вторая половина XIX в. – 1945

Ким Герман Николаевич

Ким Герман Николаевич

Дайк-Пресс

Алматы, 1999
МИНИСТЕРСТВО НАУКИ И ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ РЕСПУБЛИКИ КАЗАХСТАН

ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ
ИМЕНИ Р.Б. СУЛЕЙМЕНОВА

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИИЯ СЕРИИ
«КАЗАХСТАНСКИЕ ВОСТОКОВЕДНЫЕ ИССЛЕДОВАНИЯ»

М.К. КОЗЫБАЕВ, Б.Е. КУМЕКОВ, М.Х. АБУСЕИТОВА, К.А. ПИЩУЛИНА, К.Т. ТАЛИПОВ, Ю.Г. БАРАНОВА, Б.А. КАЗГУЛОВ
(АЛМАТЫ, КАЗАХСТАН)

С.Г. КЛЯШТОРНЫЙ (САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, РОССИЯ)
А.М. ХАЗАНОВ (МЕДИСОН, ВИСКОНСИН, США)

доктор исторических наук, профессор С.К. Козыбаев
доктор политических наук, профессор К.Л. Сыроежкин

ISBN 9965-441-10-3

DSC09043В первой книге монографии «История иммиграции корейцев» (424 стр.) исследуется круг проблем, связанных с начальным этапом иммиграции корейцев в российское Приморье, Маньчжурию, Америку, Японию, который начался во второй половине XIX в. и завершился с окончанием второй мировой войны. Автор сконцентрировал внимание на анализ причин переселения, динамики иммиграционных волн, возрастно-половой и социального состава иммигрантов, географии расселения в странах-донорах. Картина массового исхода корейцев предваряется теоретическим осмыслением основных понятий, используемых в исследовании и классификацией иммиграции по основным характеристикам: типу, виду и форме. В книге освещаются аспекты внутриполитического и международного положения Кореи на рубеже прошлого и нынешнего столетий, детерминировавших массовую эмиграцию за пределы полуострова.
В научный оборот вводится обширный массив источников в виде архивных материалов, статистических данных, периодической печати и мемуарной литературы, составивший солидный фундамент для научной исторической реконструкции исследуемого объекта.
Содержание первой книги раскрывает предпосылки социально-экономической адаптации иммигрантов, изменения правового статуса, создания основы современной жизнедеятельности зарубежных корейских диаспор.
Книга рассчитана на историков, востоковедов, преподавателей, аспирантов и студентов, а также предназначена для широкого круга читателей, интересующихся прошлым, настоящим и будущим зарубежных корейцев.

Contents

Foreword

Introduction

Chapter 1. Methodology, Historiography and Sources
1. Immigration as a Subject of the Complex Research
2. Historiography of the Immigration of Koreans
3. Characteristics and Classification of the Sources

Chapter 2. The Situation in Korea and Reasons for the Start of the Massive Emigration
1. Socio-Economic Crisis and Attempts for Reformation
2. The Colonial Policy of Western Great Powers and Japan
3. Demographic Processes and Emigration

Chapter 3. The Migration to the Russian Far East and Deportation
1. Stages of the Migration to the Russian Far East
2. Number and Location of Koreans in the Soviet Far East and Sakhalin
3. Deportation to Kazakhstan and Central Asia

Chapter 4. The Migration to Manchuria and China
1. Prehistory and the New Stage of the Immigration to Manchuria
2. Reasons for the Massive Immigration to Manchuria
3. The Korean Immigrants in the Manchoukuo and China

Chapter 5. The Immigration of Korean to America
1. Presuppositions of the Korean Immigration to America
2. Immigration to Hawaii, California, Mexico and Cuba
3. Unofficial Immigration to the USA

Chapter 6. The Immigration to Japan
1. Prehistory of the Massive Immigration
2. Labor Immigration to Japan in 1924-1937
3. Forced Mobilization of Koreans in 1937-1945

Conclusions

Appendix

Моим родителям: Ким Дюн Бину
и Хегай Ольге посвящаю

Предисловие

Современная Земля – планета иммигрантов, где сотни миллионов людей проживают за пределами своей исторической родины. Наиболее развитые страны Старого света получили определенную фору и выгоду от того, что на целое столетие опередив новую эмиграцию, стали продвигаться за границу. Правительства этих стран, убежденные в пользе внедрения своих граждан в зарубежье, заложили основы эмиграционной политики, призваванной содействовать экспансии на международной арене.
Первые эмигранты покидали свою родину, оставив престарелых родителей, жен , детей и родных, чтобы заложить фундамент новой жизни в неосвоенных доселе местах, глуши, безводной пустыне, непроходимых джунглях. Говоря образно, первые поколение иммигрантов посеяло семена новой жизни, второе – обрабатывало всходы, а третье – приступило к сбору плодов.
История корейской эмиграции насчитывает чуть более ста лет. Корейские иммигранты во всех странах вселения вынесли немало трудностей и лишений, пережили трагедии и дискриминацию, но сумели найти себя в новом обществе. Зарубежные корейские общины не без основания упоминаются в качестве образцовых.
В зарубежной историографии накоплен определенный опыт исследования истории переселения корейцев в страны-реципиенты, политической, социально-экономической деятельности, этнических процессов в иммигрантской диаспоре. Интерес при этом проявлен как историками, так и культурологами, этнографами, демографами и лингвистами.
Скудость фондов западной литературы даже в главных книгохранилищах, закрытость Советского Союза, отсутствие каких-либо отношений с Южной Кореей сводили шансы выполнить данное диссертационное исследование в советский период к нулю. Прозрачность границ постсоветского периода позволили автору неоднократно выезжать в долгосрочные командировки в различные страны, где был собран документальный материал, научная литература о зарубежных корейцах в целом и по истории иммиграции в частности. В этой связи считаю обязанным выразить благодарность всем зарубежным научным фондам, центрам и коллегам, оказавшим мне помощь и поддержку.
Грант «Korea Research Foundation», выделенный автору правительственным фондом Республики Кореи сроком на полтора года с весны 1990 по осень 1991 г. для прохождения годичной программы изучения корейского языка в Институте языкознания Сеульского Национального Университета (SNU) и дальнейшей научной стажировки в Институте Антропологии SNU позволил овладеть навыками корейского языка и дал импульс в определении объекта научного исследования – сходство и различие в истории и современности зарубежных корейцев.
В течение следующего полугодичного пребывание в Сеуле по приглашению “Korea Foundation” научно-исследовательского фонда МИДа Республики Корея в качестве научного сотрудника в Институте кросскультурных исследований SNU автор собрал практически все научные публикации на английском и корейском языках по проблематике исследования.
В кабинетах профессоров Сеульского национального университета Ли Гван Гю и Тэн Гён Су я провел не меньше времени чем в библиотеке по двум причинам: во-первых, как авторитетные специалисты они давали мен ценные советы и консультации: во-вторых, подборка литературы по интересующей меня теме превосходила библиотечный книгофонд, так как она включала неопубликованные манускрипты, доклады и диссертации. Признательность моим корейским учителям выражается словами бесконечной благодарности.
«Гендай гогагу дюку» – « Современная школа языков» в Токио в августе 1991 г. пригласила автора из Сеула в Японию и организовала 15-дневную программу пребывания в Токио, Осака, Кобе, Киото, Нара и других японских городах, где были собраны печатные и устные материалы и автор воочию познакомился с многими аспектами жизни японских корейцев. Прежде всего я признателен руководителю группы – Тосио Такаянаги, а также слушателям школы Токуя Йонедзу, Наихимо Синода, Митико Умедзу, Тосио Такаянаги, Масаёси Мияути, а также аспирантам-руссистам Нацуко Ока и Тору Иноэ.
В феврале-марте 1992 г. по приглашению Института восточных и африканских исследований ( SOAS) Лондонского университета в течение трех недель, на полученный совместно с доктором Россом Кингом грант Британской академии, имел возможность работать в библиотеке SOAS и целенаправленно собирать материал по истории корейской иммиграции. Проживание в Нью-Молдоне – пригороде Лондона, где сосредоточена 5-тысячная корейская диаспора, дало дополнительную информацию, в особенности об иммиграции позднего периода в страны Европы, включая Англию. Надолго сохранится благодарная память о гостеприимстве Р. Кинга. Моя глубокая признательность адресуется также всем коллегам-корееведам из SOAS.
С 1992 г. по настоящее время автору как члену международной комиссии по источникам истории Кореи при Институте национальной истории Республики Корея ежегодно выделяется грант в виде научной литературы, издающейся как в Корее, так и за рубежом., которую можно заказывать по предварительно присланному каталогу. С 1995 г. подобный грант научной и периодической литературы автор получает от “Korea Foundation”.
В июне 1998 г. автор использовал грант фонда Сороса для трехнедельной работы в Ванкувере (Канада), Сан-Франциско и Лос-Анджелесе по сбору материалов, ознакомлению с современной жизнью корейских иммигрантов, интервьюирования респондентов, консультаций с американскими профессорами-авторами монографий по проблематике диссертации.
Данная работа мне давалась бы гораздо трудней и сложней без искренней помощи таких людей как профессор Пак Ен Сок, бывший директор Национального комитета по изучению истории Кореи; профессор Ли Ин Хо, бывший директор Института России Сеульского национального университета, доктор Хан Сан До, докторант Гарвардского университета Франк Хофманн, аспиранты-руссисты Ю Хак Су и Хон Чон Хен, студенты-руссисты Чан Мин Сок, Пак До Ён и многих других, оказавших мне содействие словом и делом. Всем мне хочется сказать вновь: «Камсахамнида!».
Благодарность в адрес моей жены – Зарины Акишевой и сына – Артема Кима это не просто дань традиции или соблюдение проформы, а моя искренняя признательность за многолетнюю поддержку, понимание и терпение.

1. Методология, историография и источники проблемы

1.1 Иммиграция как объект комплексного научного исследования

1.1.1. Основные понятия

К одной из основополагающих методологических проблем изучения иммиграции как объекта комплексного научного исследования относится определение понятийного аппарата, ибо без четкого уяснения его содержания, сущности, места и значения невозможно научно и объективно рассмотреть вопросы, связанные с таким важным аспектом жизнедеятельности всего человечества, как иммиграция.
Понятие «иммиграция» представляется весьма многослойным, имеющим разнообразные вертикальные и горизонтальные категориальные связи в структуре терминологического и понятийного инструментария различных научных дисциплин. Такой посыл обуславливается априорной взаимосвязью и взаимовлиянием всех происходящих политических, экономических, культурных, демографических, правовых и других процессов в человеческом обществе.
Логичность и целесообразность обращения к терминологическим, энциклопедическим и толковым словарям, с целью выяснения опыта определения краеугольного для диссертационного исследования понятия, вероятно, не требует специального объяснения.
В Большой Советской Энциклопедии 1959 г. статья «Иммиграция» отличается своей лаконичностью: « Иммиграция ( от лат. immigraro – вселяюсь) – immigrare – вселение, въезд в страну на постоянное или длительное жительство граждан других стран или временное их поселение в данной стране в целях заработка( сезонная иммиграция )». Словарь иностранных слов, определяет иммиграцию как въезд иностранцев в какую-либо страну на постоянное жительство. В немецком универсальном лексиконе Мейера вместо «иммиграции» используетcя понятие Einwanderung», что означает «въезд», и в отличие от простого слова оно обозначает «въезд иностранцев в другое государство с целью длительного проживания». В американском энциклопедическом словаре Вебстера существительное «Immigration” поясняется как производное от глагола immigrate: 1. Иммиграция – свершившийся или находящийся в процессе акт переселения в другую страну, регион, окружение с целью поселения, противоположный по смыслу глаголу “эмигрировать“ . 2. Совокупность иммигрантов, въехавших в страну в течение определенного промежутка времени.
При всей кажущейся сходности вышеприведенных кратких определений более пристальное рассмотрение выявляет значительные расхождения в их семантическом содержании, о чем речь пойдет позже, после обращения к специальной научной литературе, в которой исследуются проблемы иммиграции.
Прежде всего отметим, что в советской науке исследованию иммиграции не уделялось достаточного внимания, так как в силу закрытости страны как бы не существовало проблемы, а следовательно и объекта научного анализа. Правда, предпринималось изучение иммиграции в западных странах и монографическое наследство советского периода представлено всего лишь несколькими работами.
Так, книга Л.А. Баграмова содержит историко-географический очерк иммиграции в США и анализ экономического и политического положения современных иммигрантов. Ш.А. Богина в монографии «Иммиграция в США накануне и в период гражданской войны ( 1850-1865 гг.)» рассматривает этнический и классовый состав населения США, описывает положение двух крупных национальных групп – ирландских и немецких иммигрантов, а также останавливается на некоторых общих проблемах иммиграции исследуемого периода. Э.П. Плетнев посвятил свою работу более широкой проблеме – экономическим основам иммиграционных процессов при капитализме, обратив основное внимание на США, как стране с наиболее интенсивной иммиграцией. А. Н. Шлепаков исследовал проблемы иммиграции в США с точки зрения ее влияния на формирование и пополнение американского рабочего класса, участия в социалистическом движении. Он особо выделил круг понятий и терминов, которыми оперировал в работе, и дал им краткое определение, упустив, однако, при этом «иммиграцию». В монографическом исследовании С.В. Филиппова рассматриваются вопросы иммиграционной политики и политики США в области гражданства.
Усилия ряда других исследователей акцентировались на исследовании современных миграционных процессов в широком плане как составной части мирового капиталистического хозяйства. В работах Э.М. Аметистова, А.М. Овсюка, М.Д. Панова, Л.А. Солонской и др. дается социально-экономическое положение рабочих-иностранцев из стран «третьего мира» в Западной Европе и США, развернута критика их дискриминации. Г.Е. Жвания, С.А. Иванов, В.А. Карташкин, В.И. Потапов и др. исследуют в своих трудах правовые вопросы, связанные с иммиграционным законодательством и процедурой натурализации в Соединенных Штатах и европейских государствах, определением статусов трудящегося-мигранта, политического беженца, национального меньшинства. Аспекты социально-экономического и культурного развития иммигрантских общин в некоторых странах Америки, Западной Европы и Азии с позиций смежных историко-демографических, географо-экономических и этнографической наук рассматриваются в научных монографиях и статьях В.И. Бирюкова, С.И. Брука, В.И. Козлова, Н.А. Симонии, А. Константинова, Ю. Андреева и др.
Таким образом, иммиграция в зарубежных странах явилась предметом изучения с позиций различных отраслей науки, однако при этом исследователи не эксплицировали развернутым и углубленным образом используемое понятие «иммиграция».
Вопросы территориального движения населения относились в советский период к прерогативе демографической науки, в которой превалировали исследования, касающиеся миграций населения внутри государства, союзных республик, регионов, районов и между типами поселений. Ведущие советские демографы, такие как: М.В. Курман, В.М. Моисеенко, Б.С. Хорев, В.Н. Чапек и др., а также социологи Т.И. Заславская, В.И. Староверов, экономгеографы В.И. Переведенцев, В.В. Покшишевский и др. разработали и ввели в научный оборот понятийный аппарат, исследуемой проблемы.
Более того, демографы М.Б. Денисенко, В.А. Ионцев и Б.С. Хорев издали в 1989 г. учебное пособие «Миграциология», предисловие которого начинается с определения новой науки. По утверждению авторов, «миграциология – это наука, изучающая миграционное движение, обусловленное социально-экономическими отношениями». В то же время они противоречат сами себе, говоря о том, что «являясь одним из важных направлений демографической науки, миграциология в отличие от основного курса «Демографии», рассматривающего самые общие эакономерности пространственной формы движения населения, более глубоко и всесторонне анализирует миграционное движение». Налицо смешение таких понятий как «наука», «отрасль науки» и «учебный курс», однако это не исключает возможности выделения в будущем отдельной отрасли науки, призванной специально исследовать общие и специфические закономерности миграции населения во всех ее видах, типах, формах. В этом смысле термин «миграциология», новый по форме, но старый по существу, наиболее полно воплощает в себе необходимость комплексного подхода к изучению миграций населения.
В научной и иной литературе зачастую используются как равнозначные понятия «миграционное движение», «миграции», «иммиграции», «переселение» и др., в связи с чем по этому вопросу следует внести пояснения.
Прежде всего, необходимо исходить из того, что существуют три основные взаимосвязанные и взаимозависимые формы движения населения: естественное, пространственное и социальное. Пространственное движение синономично территориальному перемещению( движению ), различающемуся на межпоселенные и внутрипоселенные. Межпоселенное перемещение (движение), в свою очередь, равнозначно миграционному движению. Миграционная подвижность в зависимости от продолжительности имеет безвозвратную и возвратную форму. Первая обычно представляет собой собственно миграцию населения в узком смысле и синонимично переселению, вторая состоит из двух других видов миграции: маятниковой и сезонной, которые в совокупности с первой подразумевают миграции в широком смысле понятия. * * термины «миграция» и «миграции» обычно используются равнозначно, на что указал В.В. Покшишевский: «…Видимо, сама жизнь покажет, какое словоупотребление прочнее».

1.1.2. Классификации миграций

Существуют различные подходы к классификации и определению миграции как понятия географической, демографической, социологической и экономической наук. Видимо, правы те авторы, которые предлагают более строго классифицировать миграцию, ограничившись при этом четырьмя основными категориями: видом, типом, формой, характером.
Согласно такой классификации выделяют три основных вида миграций: переселения, сезонную и маятниковую. По типам различают внутренние и внешние переселения, что нашло отражение и в определениях миграции: «Миграция населения – перемещения или переселение населения как внутри страны ( внутренние м.н.), так из одной страны в другую ( внешние м.н. – эмиграция и иммиграция)». Следует указать, что совокупность переселений людей между государствами определяется также как «международная миграция», «межгосударственная миграция». Внешняя миграция, в свою очередь, делится на трансконтинетальную (например, массовое переселение европейцев в США в XIX-XX вв.) и внутриконтинентальную ( современная миграция из одних европейских стран – Италии, Испании, в другие – ФРГ, Францию и пр.).
Для межгосударственной миграции характерны такие понятия как «иммиграция» и «эмиграция». Первое означает въезд в другую страну с целью устройства на работу или на учебу, а также в силу других причин ( объединение семей, трудовая мобилизация), зачастую связанных со сменой гражданства. Во втором случае речь идет о выезде из страны. Соответственно говорят об иммигрантах и эмигрантах. Для внешней миграции, так же как и для внутренней, характерны все основные ее виды: безвозвратная, сезонная и маятниковая. Мигрантов в последнем случае называют «фронтальерами».
По формам осуществления миграция делится на общественно организованную, осуществляемую при участии государственных органов или заинтересованных общественных организаций, предпринимательских кругов и т.п. и с их экономической помощью, и неорганизованную, которая производится силами и средствами самих мигрантов, без материальной и организационной помощи со стороны каких-либо учреждений.
В зависимости от того, предпринимается территориальное перемещение людей по их собственному желанию или независимо от него, миграция делится по характеру на добровольную и принудительную ( интернирование, депортация).
В западной историографии используются иные типы классификации миграций, к примеру, Р. Дж. Прайер из Мельбурнского университета предлагает делить их на три группы: классические, конфликтные и системные. При этом природа принятия решения о выезде у мигранта может быть: а) реальная, путем сравнения доходов и расходов (классические теории); б) вынужденная, под экономическим и политическим давлением (конфликтные); в) многопричинная с относительным напряжением (системные).Что касается направления и причин миграций, то, по мнению автора, по классическим теориям на мигранта действуют больше силы выталкивания, нежели притяжения, а по конфликтным – больше притяжения, чем выталкивания.
У. Р. Бёнинг, сотрудник Международной Организации Труда ( МОТ) в своей монографии, посвященной исследованию международной трудовой миграции делит ее на два типа: регулярную и нерегулярную. Регулярная миграция, в свою очередь, делится на свободное перемещение, постоянное поселение и разрешение оставаться на определенный срок. По ограничениям остаться в стране на жительство и работу иммиграция бывает, в определении автора, конкретной и официальной (деловой).
Страну, из которой выбывают эмигранты, принято называть страной-донором или государством-донором, а страну, принимающую иммигрантов, – страной-реципиентом.
Иммигрантов и эмигрантов называют иначе переселенцами, а в статистике под первыми подразумевают «прибывающих», а под вторыми – «выбывающих»; под терминами «миграционный поток», «прибытие». «выбытие», «приток» и «отток», «вселение» и «выселения»- переселения, миграции. Под объемом иммиграции понимается суммарная величина переселений в страну из других стран в определенный отрезок времени.
Под термином «иммиграция» обычно понимают лишь межгосударственное перемещение или механическое движение населения в горизонтальной территориальной плоскости, однако зачастую ее смешивают с социальным движением населения в вертикальной плоскости, связанным с политическими, экономическими, социальными, культурными процессами среди иммигрантов. Поэтому при комплексном научном анализе следует различать иммиграцию в узком ( межгосударственное территориальное перемещение, переселение ) и широком смысле ( социальная мобильность иммигрантов )
Межгосударственная подвижность населения приобрела в первой половине 1970-х гг. характер массовой трудовой миграции в Западную Европу, её объем английский демограф Дж. Макдональд только за один 1974 г. исчисляет примерно 12 млн. человек. С этого периода понятие «иммиграция» зачастую заменяется словосочетаниями «международная трудовая миграция», «трудовая миграция» «трудовая иммиграция», а синонимами слова «иммигранты» стали выступать самые разнообразные выражения: « трудящийся-мигрант», «трудовые мигранты», «трудовые иммигранты», «рабочие-иммигранты», «гастарбайтеры», «рабочие-иностранцы» и т. д.
Нередко переселившихся в иную страну, и проживших в ней продолжительный период выходцев из одной страны, являющихся по сути иммигрантами, продолжают называть эмигрантами, а их совокупность – «эмиграцией», стереотипный пример: «русские эмигранты» и «русская эмиграция». Такая субституция понятий объясняется, по-видимому, двумя причинами. Во-первых, для особого подчеркивания страны-происхождения эмигрантов; во-вторых, согласно исторической традиции придания эмиграции негативный политический характер, например, «белоэмигранты», «белая эмиграция». В связи с упомянутым смешением понятий «иммиграция» и «эмиграция» закономерен вопрос: где же смысловая граница между ними, т. е., когда человек, пересекший границу другого государства, меняет статус эмигранта на таковой иммигранта?
Трудности в использовании понятий «эмигрант» и «иммигрант» заключаются, в частности, в том, что до сих пор, несмотря на предпринимаемые уже в течение всего уходящего столетия попытки унифицировать критерии, на серьезное внимание к этому вопросу со стороны ООН (прежде всего, МОТ, ОЭСР и других международных организаций), четкого определения этих основных понятий до сих пор нет. Так, в ФРГ иммигрантами считаются «лица, которые пересекают границу с намерением устроиться в стране»; в Японии – «граждане страны и иностранцы, которые приезжают из-за границы», в Йемене – «пассажиры, въезжающие в страну».
Существуют также неясности в дифференциации долгосрочной миграции и изменений места жительства относительно краткой продолжительности, и фактически лишь недавно были предприняты попытки для разработки общей терминологии. Например, в США различие между «постоянной» и «временной» миграцией носит столь категорический характер, что только въехавшие на постоянное жительство являются иммигрантами, а все другие зачисляются в категорию “неиммигранта”.
В диссертации понятие «иммиграция» используется для обозначения территориального перемещения людей, связанного с въездом ( переходом )в другую страну на постоянное или временное жительство. Временность проживания носит относительный характер, однако в современной международной статистике миграций и в иммиграционном законодательстве установлен минимальный срок пребывания в стране, чтобы считаться иммигрантом, – 6 месяцев.
По аналогии с приведенным определением понятие «эмиграция» подразумевает выезд (исход) из своей страны по экономическим, политическим или иным мотивам в целях постоянного или временного проживания в другой стране.
Таким образом, различия в определении упомянутых понятий относительные, так как речь идет об одной и той же категории людей, и сводятся в основном к различиям в направлении движениях, поэтому следует особо подчеркнуть единство и взаимосвязь эмиграционных и иммиграционных процессов.
Многие иммигранты, переселившиеся в другую страну, сталкиваются с экономическими трудностями, вынуждены страдать от официальной и бытовой дискриминации, испытывают трудности от иных экологических, климатических условий, этнического и социо-культурного окружения, что в конечном счете обусловливает возврат в свою страну. Обратный отток иммигрантов в страну-донор определяется как реэмиграция.
В случае возвращения иммигрантов назад в свою страну, вызванного политическими изменениями на исторической родине или в странах- реципиентах речь идет о репатриации. Репатриация в отличие от реэмиграции носит политический оттенок и зачастую отличается организованным характером.

1.1.3. Иммиграция как объект комплексного научного анализа

На современном этапе развития истории человечества, характеризующемся кардинальными изменениями в мире, прежде всего распадом социалистической системы, ликвидацией «железного занавеса», расширением и углублением связей между всеми континентами и абсолютным большинством стран, международная миграция населения стала универсальным феноменом. Современные межгосударственные миграции населения, относящиеся к одному из составных элементов мировой системы народонаселения, хозяйства, культуры и т.д., явились результатом многовековой эволюции процессов территориального перемещения огромных людских масс. Проблемы международной миграции, реализующейся последовательным образом в эмиграции и иммиграции, затрагивают самым непосредственным образом сотни миллионов людей и вызывают интерес с позиций многих общественных и гуманитарных наук. Лишь частичный обзор сайтов в глобальной информационной сети «Интернет» выявил, что практически во всех западных странах действуют множество научных центров, исследовательских институтов, общественных ассоциаций, фондов по изучению разнообразных аспектов иммиграции. Необходимость комплексного научного исследования иммиграции определяется в первую очередь тесной взаимосвязью, переплетенностью и взаимовлиянием иммиграции с политическим, экономическим, правовым, демографическим, культурным развитием стран, охваченных миграционными процессами.

1.1.3.1. Иммиграция и политика.
Международные миграции не относятся к глобальным политическим проблемам, однако, с одной стороны, они являются продуктом межгосударственных отношений, а с другой – играют важную роль в их содержании.
Классическая теория миграции выражается в модели переселения людей из одной страны в другую, основанной на факторах выталкивания и притяжения. Первые в основном экономические: отсутствие земли, безработица, голод, нищета и т.д. Ко второй группе относятся преимущества условий жизни и труда стран-реципиентов по сравнению со страной-донором. Эта модель будет работать при условии, если между странами выхода эмигрантов и входа иммигрантов существуют политические отношения. Отсутствие таковых не исключает полностью фактов эмиграции и иммиграции отдельных лиц или групп людей, но они представляют собой исключения и не входят в рамки классической модели.
Яркий пример взаимосвязи и взаимовлияния иммиграции и политики демонстрирует история советского государства. Политическая иммиграция, основанная более на иллюзиях, чем на конкретном знании советской действительности, началась стихийно и была относительно велика в три первых послереволюционных года. Западные рабочие и крестьяне иммигрировали в страну из-за своих политических убеждений. Советское правительство остановило это движение в 1921 г., когда вынужденным образом ввело НЭП и отказалось от приема неимущих иммигрантов.
Отказ от НЭПа, переход к насильственной коллективизации в деревне и форсированной индустриализации в городе поставили перед советским правительством в области эмиграционной и иммиграционной политики новую цель: достижение полной закрытости общества. Согласно союзному Положению о гражданстве, принятому в 1930 г., иммиграция в СССР свелась к политическому убежищу, которое иностранец мог получить исключительно в случае преследования за «революционно-освободительную деятельность».
Иммиграция и политика в отдельно взятых странах-реципиентах сплавились в иммиграционную политику, которая менялась в зависимости от внутреннего и международного положения. К примеру, история государственной политики Соединенных Штатов в области иммиграции подразделяется на четыре периода: 1) свободное заселение страны, завершившееся образованием США в 1781 г.; 2) 1781-1830 – иммиграция не ограничивается и не регулируется; 3) 1830-1875 – иммиграционный въезд регулируется правовыми актами отдельных штатов; 4) с 1875 г. иммиграция становится предметом строгого и всеобъемлющего контроля со стороны федеральных властей, регулирования ее количественного и качественного состава.
Период до 1875 г. определяется как период свободного допуска в США, когда иммиграция не только не ограничивалась, но и всемерно поощрялась. Подобная политика была обусловлена необходимостью вовлечения миллионов рабочих в процесс экстенсивного развития американской экономики. В связи с массовым наплывом иммигрантов вводятся первые качественные ограничения и в законодательном порядке устанавливается перечень причин, препятствующих въезду в США: состояние здоровья, моральный облик, род занятий, характер въезда, политические убеждения.
Непредвиденный рост численности китайских иммигрантов привел к заключению в 1880 г. нового договора с Китаем, послужившего основой иммиграционного закона 1882 г., согласно которому всякая иммиграция из Китая была приостановлена на 10 лет, затем действие закона продлевалось несколько раз, а в 1904 г. было решено, что он будет оставаться в силе неограниченное время.
Официальный запрет иммиграции корейцев в США в 1907 г. был обусловлен рядом внешнеполитических факторов и аспектов межгосударственных отношений. Во-первых, подобный запрет уже действовал в отношении китайцев. Во-вторых, Корея с 1905 г. находилась под японским протекторатом и на международном уровне ее представляли японские дипломатические круги. В-третьих, запрет иммиграции корейцев и японцев был решен в джентльменском соглашении по данному вопросу между США и Японией.
По весьма условной классификации, проведенной Секретариатом ООН, меры политики в отношении постоянной эмиграции подразделяются следующим образом: 61 государство «разрешает» ее, 15 – «поощряют», а 72 – «противодействуют» ей. По сезонной эмиграции картина иная: 69 стран «разрешают», 27- «поощряют» ее и только 52 – «противодействуют». Иммиграция специально поощряется в 32 странах.
Тесная взаимосвязь иммиграции и межгосударственных отношений, внешних и внутренних политических аспектов стран, охваченных процессами территориального перемещения людей, очевидна. Изучение многих вопросов иммиграции должно опираться на знание истории дипломатии, международных отношений, эмиграционной и иммиграционной политики.

1.1.3.2. Иммиграция и право.
Принцип уважения прав человека является одним из основных принципов международного права. Права человека определяются экономическими, политическими, гражданскими правами и свободами, предусмотренными законами страны, в которой он проживает. В какой мере пользуются правами и свободами люди, пребывающие в стране в статусе иммигранта?
Как известно, одно из фундаментальных прав человека заключается в праве на труд. В юридической литературе отмечается, что формально трудовые права мигрантов регулируются международными соглашениями, заключенными между страной проживания и страной пребывания; частично иммиграционным и трудовым законодательством страны-реципиента; различными нормативными актами и коллективными договорами. Определенное влияние оказывают нормы конвенций и рекомендаций МОТ.
Большое значение для выработки норм, касающихся права на труд имели и имеют конвенции МОТ. Так, в Конвенции о трудящихся мигрантах № 97 (пересмотренной в 1949 г.) предусматривается обязательное предоставление государствами-участниками иммигрантам, законно проживающим на их территории, условий не менее благоприятных, чем те, в которых находятся их собственные граждане, «без дискриминации по признаку национальности, расы, религии и пола» в отношении следующих прав: «заработная плата, включая семейные пособия в тех случаях, когда эти пособия составляют часть заработной платы; рабочее время; сверхурочные работы; оплачиваемые отпуска; ограничения надомного труда; возраст принятия на работу; женский труд и труд подростков. В ряде других конвенций, не посвященных специально иммигрантам, затрагивается вопрос об их праве на труд и на определенные условия труда.
Различные аспекты проблемы регулируются также статьями ряда договоров стран ЕЭС, коллективными договорами скандинавских, арабских стран, множественными двусторонними соглашениями, однако все они характеризуются неполным и нечетким содержанием положений, регламентирующих трудовые права иммигрантов, т.е. недостаточным юридическим закреплением политического и правового статусов субъектов иммиграции.
Другие права, такие, как: право на социальное обеспечение, участие в профессиональных союзах и общественных организациях, на получение образования, доступ к культуре, сохранение и развитие национального языка, отправление религиозных служб и т.д., остаются по сей день актуальными в жизни иммигрантов в силу их половинчатого решения.
Несмотря на провозглашенные во всемирных хартиях, международных конвенциях, коллективных договорах и двусторонних соглашениях принципы равенства иммигрантов с гражданами страны, на самом деле дискриминация политических, социальных и экономических прав является повседневной практикой.
Иммигранты, прошедшие в стране-реципиенте процедуру натурализации и получившие гражданство страны, должны автоматически пользоваться в полном объеме равными правами и свободами. Однако и это далеко не всегда происходит в реальной жизни. К примеру, прибывшие в Нидерланды после 1970 г. жители Суринама – голландской колонии в Латинской Америке, юридически имели голландскую национальность, т.е. гражданство страны. Но с антропологической точки зрения суринамцы – «цветные» и в правовом отношении, являясь соотечественниками голландцев, они остаются «иностранцами» для большинства местного населения. Проблемы, с которыми сталкиваются суринамские и другие иммигранты в Голландии, почти такие же, как и в других европейских странах, и касаются жилья, образования, безработицы.
Корейские иммигранты, внешне схожие с японцами и проживающие в течение более полувека в Японии, а также второе и третье поколения, родившиеся и выросшие в стране, до сих пор испытывают неприкрытую дискриминацию в вопросах трудоустройства. Корейцы в Японии не могут рассчитывать на службу в государственных органах, им запрещено работать в государственных учебных заведениях, средствах массовой информации, здравоохранения и т.д.
Будущее иммигрантов с момента вступления на чужую землю во многом зависит от законодательства государства, принявшего переселенцев, и для того, чтобы понять все последующее политическое, экономическое и социальное развитие иммигрантов, следует всегда иметь ввиду правовую регламентацию условий труда и жизни труда в стране-реципиенте, которая должна на современном этапе соответствовать принятым международным нормам и договоренностям.

1.1.3.3. Иммиграция и экономика.
Иммиграция миллионов людей, пересекавших границы государств и океаны, разделявшие страны выбытия и страны прибытия были в решающей степени обусловлены экономическими причинами, возникшими в результате неравномерности политического, социального и хозяйственного развития этих стран. С. Пармер, оценивая роль международной миграции в капиталистической системе хозяйства, подчеркивает, что «если сравнить международную миграцию с имевшей место в прошлом работорговлей, когда людей превращали в простые орудия производства, чтобы удовлетворить спрос на дешевые рабочие руки, нужные для уборки хлопка, для работы на плантациях, для добычи руд и т. д., наемный труд был шагом вперед по сравнению с системой рабства, но и он представлял собой почти такую же систему использования дешевых рабочих рук господствовавшими силами общества».
Каким образом экономический прогресс, промышленное и аграрное развитие меняли направление, характер, объемы миграции – эти и другие вопросы исследовал У. Герберт в монографии «История привлечения иностранных рабочих в Германии 1880-1980 гг.». Выходцы из различных районов страны до конца прошлого века пополняли ряды рабочих в Америке. Бурный подъем промышленности, высокая аграрная конъюнктура и возросший спрос на рабочие руки обусловили, наряду с другими факторами и стремлением монополий и крупных землевладельцев к получению максимальной прибыли нарастание импорта иностранной рабочей силы. Число иностранных рабочих в Германии, преимущественно из Австро-Венгрии, России, Италии и Нидерландов, более чем удвоилось с конца XIX в. и достигло накануне первой мировой войны 1,2 млн. человек.
В период фашистской диктатуры, в особенности в годы второй мировой войны, германское правительство выработало и внедрило систему принудительного труда, которым в целом были охвачены 10 млн. человек. людей. Если до 1939 г. важным фактором найма иностранных рабочих было экономическое принуждение к миграции, то во время войны германский фашизм использовал для эксплуатации иностранных рабочих неэкономические методы принуждения. Такого рода «возврат к исторически отжившим себя формам эксплуатации рабовладельческого порядка» не был принципиальным решением и был в конечном счете обречен на провал.
В послевоенный период, начиная со второй половины 1950-х гг., правительство Западной Германии заключило ряд договоров с европейскими и азиатскими странами об использовании рабочей силы. Существовало много причин, побуждавших господствующую систему вербовать рабочую силу за рубежом. Основными были следующие: дефицит внутреннего рынка труда и растущий спрос на дешевую рабочую силу вследствие форсированного темпа экспансии экономики.
Германские монополии и предпринимательские союзы высказались за такую форму использования труда иностранцев, которая им казалась наиболее соответствующей интересам получения прибыли. Они выступили за постоянную ротацию иностранной рабочей силы в виде «гастарбайтеров», которые по истечении контракта должны были покинуть страну. Правительство Западной Германии заявило, что ФРГ не является страной иммиграции, хотя большое количество иностранцев фактически находились в статусе иммигрантов. С помощью постоянной ротации рынок рабочей силы должен быть лучше приспособлен к циклу конъюнктура-кризис. Использованную рабочую силу можно было таким образом быстрее сменить, а также во время кризиса «реэкспортировать» часть безработных за рубеж.
Более низкая зарплата иностранных рабочих (с разницей до 20 процентов) частично покрывалась за счет аккордной, сменной и ночной работы. Аккордной работой были заняты около одной трети, а в многосменный труд было вовлечено около половины всех иностранных рабочих. Иностранные рабочие, как правило, сконцентрированы в тех производственных сферах, в которых они выполняют прежде всего неквалифицированную, тяжелую и опасную для здоровья работу.
Монополии и государство в ФРГ сэкономили на «гастарбайтерах» огромные финансовые средства, так как не предоставляли им социальных программ, не создавали пенсионных и страховые фондов, не субсидировали образование и культуру. Иммиграция сотен тысяч иностранных рабочих, бесспорно, принесла Западной Германии сверхприбыли, однако следует признать, что та предоставила также некоторые выгоды странам-донорам, в которых ощущались перенаселение, избыток на национальном рынке труда и куда поступали денежные средства от эмигрантов.

1.1.3.6. Иммиграция и статистика.
Статистический учет иммиграции в зарубежных странах до сих пор не являлся предметом специального исследования, хотя в ряде монографических исследований встречаются упоминания о методах сбора информации, практиковавшиеся в отдельно взятой стране.
В учебной и научной литературе существует мнение о том, что в учете международных миграций особых проблем нет и в целом он затруднений не вызывает. Данная точка зрения, основанная на общих представлениях об оформлении въездных документов и прохождении пограничного и таможенного контроля, не отвечает реальной действительности и в целом неверна. Б.С. Хорев и В.Н. Чапек считают, что «из всей первичной демографической статистики наименее всего разработана именно статистика о международной иммиграции (с точки зрения объема, совместимости и сравнимости)», причем наибольшая «путаница» касается статистики миграций рабочей силы.
Достоверные статистические данные имеют важное значение не только для определения международной миграции как таковой, но и для анализа тех или иных вопросов миграционной политики. Они дают возможность рассмотреть, например, насколько эффективно было действие того или иного правительственного решения в отношении миграции, каковы его результаты, последствия и т.п., сравнить миграционные потоки в тех или иных регионах мира.
Определенные трудности обусловлены также разнородностью источников данных о международной миграции, на что особое внимание было обращено в “Демографическом ежегоднике” ООН за 1978 г., в котором большой раздел впервые специально посвящен современной статистике миграций. В нем, в частности, обобщены определения понятий «иммигрант» и «эмигрант», применяемых статистикой государств-членов ООН и показаны главные источники данных по международной миграции.
Гораздо сложнее обстоит дело с нелегальной иммиграцией, к примеру численность только нелегальных «брасейрос» ( мексиканские сезонные сельхозрабочие, поденщики ) из Мексики в США оценивается от 1 млн. до 3 млн. человек. Нелегально число прибывающих в поисках работы нелегалов составляет 250-300 тыс. человек. Возможности юридически оформленного въезда мексиканцев в США ограничены. В то же время стимулом для развития нелегальной иммиграции являются те обстоятельства, что уровень безработицы составляет 20-30 процентов, а средний доход в пять-семь раз ниже, чем в США. Нелегальная иммиграция из стран Азии и Африки имеет также значительные объемы в европейских странах. В такой классически закрытой для иностранцев стране, как Япония, на сегодняшний день, по некоторым оценкам, насчитывается свыше 100 тыс. нелегально находящихся корейцев.
Возвращаясь к статистическому анализу официальной иммиграции, отметим, что исследователи выделяют три основных источника сведений по международной миграции: пограничный контроль, регистры населения, различные анкеты, среди которых главное место принадлежат переписям населения. Этот источник позволяет изучать международные миграции в течение определенного периода, т.е. выявлять динамику изучаемого явления. Данные, получаемые из этого источника, являются наиболее достоверными.
Вообще же, считают эксперты ООН, анализ международной миграции должен основываться частично на статистике пассажиров судов и самолетов (английская статистика, например, еще совсем недавно не учитывала мигрирующих воздушным путем ), на статистике разрешений, выдаваемых на работу, и данных переписей населения, а не на статистике миграции как таковой. На Европейской демографической конференции в Страсбурге (сентябрь, 1966 г.), уделившей большое внимание международным миграциям, было отмечено, что многие государства более заинтересованы в сведениях о вновь прибывающих к ним работать, чем в учете тех, кто уезжает из страны. Так, во Франции статистика до сих пор учитывает только въезд трудящихся мигрантов и членов их семей, эмигрантами считаются лишь выходцы из Алжира, возвращающиеся обратно. В Бельгии и Нидерландах ведется строгий контроль за числом разрешений на труд, вручаемых иммигрантам ежегодно, но на каждый данный момент практически невозможно оценить общую численность иностранных рабочих (за исключением дат переписей населения). В Саудовской Аравии эмигрантами считаются иностранцы, покидающие страну. В США вообще не определяют данную категорию лиц, хотя ежегодно из страны выезжают десятки тысяч человек.

1.1.3.7. Иммиграция и демография.
Международные (межконтинентальные и межгосударственные) миграции населения представляют несомненный интерес с точки зрения их демографического изучения. Эмигранты и иммигранты это группы людей, которые условно делились на возрастные когорты, по половому признаку, семейному положению. Важные вопросы иммиграции связаны с ее объемами, т.е. численностью иммигрантов, динамикой изменений в их количестве, рождаемостью и смертностью, а также географией расселения в странах-реципиентах.
Общая численность иностранных рабочих, находившихся в странах Западной Европы после второй мировой войны, оценивается 30 млн. человек. В большей части эти рабочие после довольно продолжительного пребывания в иммиграции возвратились на родину.
В Азии наиболее крупные межгосударственные перемещения людей в послевоенные десятилетия были связаны не с трудовой иммиграцией, а с возникшими новыми политическими реалиями. После раздела Палестины в 1947 г. более 700 тыс. палестинским арабам пришлось бежать с территорий, занятых Израилем. Выход Пакистана из состава Индии отразился на взаимном обмене свыше 7 млн. человек с обеих сторон, и еще свыше 1 млн. беженцев переместилось в последующий период. В 1971 г. в результате конфликта в бывшем Восточном Пакистане почти 10 млн. бенгальцев нашли убежище в соседних штатах Индии. Иммиграции служили основным фактором роста населения в США, Канаде, Австралии, в некоторых районах Азии с относительно небольшим населением. Так, более чем половина из 3,1 млн. жителей Гонконга родились за границей. В Кувейте, где население в 1965 г. составило менее 0,5 млн. человек, 65 процентов жителей также были выходцами из других стран.
Новый центр миграционной подвижности сформировался в 60-70-х гг. в Латинской Америке, куда переместились 8 млн. человек. Миграционные потоки в данном регионе носили прежде всего «внутриконтинентальный характер», например в Аргентине находятся свыше 1 млн. парагвайцев и боливийцев, в Венесуэле – около 700 тыс. колумбийцев.
После ликвидации рабства миграции африканцев ограничивались пределами континента. В Центральной и Восточной Африке миграция шла в южном направлении, особенно в Южно-Африканскую Республику; в Западной Африке – преимущественно в Гану. Например, около половины трудоспособных мужчин государства Лесото иммигрировали в поисках работы в ЮАР. В 60-70-х гг. из Африки в Европу переселилось не менее 2 млн. европейских колонистов. В те же годы сотни тысяч африканцев из Алжира, Марокко и Туниса пополнили армию рабочих-иммигрантов в странах Европейского сообщества.
Современные международные миграции уже не оказывают влияния на прирост населения в континентальных масштабах, как это было в прошлом. Однако их роль весьма значительна для отдельных стран. Классический пример преимущественно иммиграционной страны – государство Израиль, большую часть населения которого ныне составляют евреи – выходцы из США, европейских и ближневосточных стран, бывшего Советского Союза.
Иммиграционная политика во многих странах-реципиентах направлена на селекцию иммигрантов в целях улучшения сложившейся половозрастной структуры. В Канаде, например, в 1987-1988 гг. на уровне правительства был поставлен вопрос о предоставления прав на иммиграцию в первую очередь многодетным семьям с целью «омоложения» населения страны.
Фактор международной иммиграции оказывает значительное влияние на формирование и развитие демографических процессов во многих странах Европы, Америки, Азии и Австралии. Такие важные составные компоненты демографической характеристики населения, как этнический состав, численность, возрастная структура, половой состав, территориальное размещение и т.д., во многом зависят от иммиграционных потоков, имевших место в прошлом и продолжающихся в настоящее время. Этим объясняется закономерность исследования иммиграции специфическими методами демографической науки.

1.1.3.8. Иммиграция и этносоциология.
Переселение людей в зарубежную страну, отличающуюся иной экологией, хозяйственным укладом, политическим устройством, культурой, языком и т.д., с одной стороны, неизбежно приводит к необходимости усвоения «новых правил общежития», а с другой стороны – вносит существенные коррективы в этнические и социальные характеристики самих иммигрантов. Важное значение кроме эволюционных процессов в широком и узком смысле адаптации иммиграции имеет проводимая правительством страны-реципиента политика в отношении иммигрантов.
Большинство государств в период «старой иммиграции» стремилось к ускоренной ассимиляции иностранного населения и осуществляло соответственно политику «американизации», «японизации» или «китаизации».
Проблема американизации, например, занимает в течение длительного периода внимание исследователей социальных и гуманитарных наук. Интерес к ней возрастал с расширением «географии» иммиграции, увеличением ее полиэтничности и особенно массовым притоком в страну выходцев из Восточной и Южной Европы, азиатских стран. Появились различные теории ассимилятивных процессов: «англоконформизм», теории «плавильного котла», «культурного плюрализма». Возникли общественные и научные течения, отличавшиеся различным подходом к этой проблеме. При многочисленности оттенков, характерных для их платформ, можно выделить два основных противоположных течения, особенно проявившиеся в начале XX в. Это в первую очередь «нейтивисты», наиболее активным выразителем которых была Лига ограничения иммиграции. Идеологическая платформа «нейтивистов» исключала саму возможность ассимиляции, «врастания» в жизнь Америки «новых» иммигрантов.
Оппоненты «нейтивистов» считали необходимым всячески ускорить процесс американизации, при этом под американизацией они имели ввиду не только приобретение иммигрантами прав гражданства и овладение английским языком, но и «подлинное подтягивание иммигрантов до американских экономических и моральных стандартов, послушание законам, воспитание самоконтроля и чувства социальной ответственности перед американскими институтами».
Полувековая практика японских колониальных властей, направленная на насильственную ассимиляцию корейцев, не дала никаких результатов, напротив привела к росту национального самосознания. Почти столетняя история корейских иммигрантов в Японии также продемонстрировала «живучесть» этнических стереотипов поведения и сознания, обычаев, традиций, несмотря на частичную или даже полную утерю родного языка.
В послевоенный период, когда несостоятельность скорого эффекта ассимиляции стала очевидной и в связи с новым наплывом иммигрантов из разных регионов мира в Европу и США, исследователи стали говорить о необходимости социальной интеграции иноэтнического населения в общество страны-реципиента. Американский ученый корейского происхождения Хэ Вон Му, пытавшийся проследить динамику интеграционных процессов среди новых корейских иммигрантов в США в 1960-1980 гг., пришел к выводу, что корейская диаспора – это сложное социально-этническое образование, находящееся на разных уровнях интеграции, состоящее из индивидов различной ориентации по отношению к традиционным корейским и новым американским системам ценностей, к системе межэтнических связей и этнической идентичности.
Перелом в теоретических взглядах исследователей этнических процессов произошел в середине 1960-х гг. Возникла специальная отрасль обществоведения, посвященная изучению динамики этнических процессов в контексте социальных взаимодействий и вобравшая в себя идеи и подходы социологии, культурной антропологии, психологии. Примерно к этому периоду относится начало формирования в советской науке нового направления, которой стало именоваться этносоциологией. Первый коллективный труд под таким заголовком вышел в свет в 1984 г. и был посвящен общим и специальным методам этносоциологического анализа, раскрывающим особенности социальных явлений в «национальной среде и национальное многообразие социальной жизни» исключительно на материалах Советского Союза.
Миграционные процессы, являясь неотъемлемым компонентом общественных отношений, проявляются во всем многообразии социальных и этнических связей, что в конечном счете вызывает необходимость использования исследователями вопросов иммиграции этносоциологических методов сбора и научного анализа полученных материалов.

1.1.3.9. Иммиграция и история. При исследовании иммиграции необходим диалектический подход, предусматривающий не только описание общественного поведения индивидов, но, главным образом, фокусирующийся на причинно-следственном анализе миграционных процессов, происходящих в контексте политического, социально-экономического и культурного развития стран, охваченных этими процессами. Естественно, что принципы каузальности, контекстуальности и диалектики применяются во всех социальных науках, однако речь здесь идет об универсальных и интегральных функциях, присущих исключительно исторической науке. Иммиграция исследуется рядом наук, в каждой из которых рассматривают ту или иную ее сторон с позиций своего основного предмета. Исторически развитие изучения научных объектов проходит несколько этапов: дифференциация знаний, междисциплинарное исследование, взаимодействие наук и выработка комплексных методов исследования.
Дифференциация изучения миграции, проявившаяся на рубеже веков, продолжалась до середины нынешнего столетия, когда началось резкое расширение и углубление специализации изучения. Развитие междисциплинарных исследований иммиграции в 50-60-х гг. было продиктовано комплексом актуальных вопросов, возникшим в процессе массовых межгосударственных переселений послевоенного периода. К 60-80-ым гг. относится выработка основных подходов комплексного изучения рассматриваемой проблемы.
Многообразие политических, социальных, экономических, географических, демографических и прочих аспектов иммиграции и объективная необходимость ее комплексного изучения закономерно приводят к комплексному характеру исследований самой истории иммиграций. Но у этой комплексности есть своя специфика, которая выражается в том, что хотя отдельные аспекты истории иммиграции и рассматриваются в различных науках, но каждая из них при этом взаимодействует с исторической наукой. Последняя, таким образом, участвует в разработке всех аспектов истории иммиграции, и не просто участвует, но и интегрирует все полученные при этом знания, являясь единственной конкретной наукой, которая исследует историю иммиграции не в отдельных аспектах, а во всей ее совокупности.
Развитие отечественной исторической науки в области изучения международной миграции не может осуществляться только на материалах иммиграционных и эмиграционных процессов, происходивших в прошлом и имеющих место в современной суверенной Республике Казахстан. Поэтому одна из задач современной казахстанской исторической науки заключается в ликвидации отставания в изучении зарубежной проблематики иммиграции, как составной и неотъемлемой части всеобщей истории.

1.2. Историография

История иммиграции корейцев – особый объект для научных изысканий. Имеется обширная литература, характеризующаяся в качественном отношении разветвленностью подходов, предметным разнообразием, что находит выражение в различных способах и уровнях подачи конкретно-исторического материала Прогресс исторической науки основывается на имеющихся достижениях исследовательского опыта, на объективной оценке вклада предшественников в разработку научной проблемы. Несмотря на отсутствие специальных исследований, посвященных истории иммиграции корейцев, в отечественной, советской и зарубежной исторической науке уделялось значительное внимание переселению корейцев в отдельно взятые страны, и поэтому назрела необходимость осмыслить основные вехи пройденного пути и подвести предварительные итоги.
Весь массив научной литературы по проблеме исследования, разделенный на пять групп, рассматривается в хронологической последовательности, причем сначала дается характеристика трудов, касающихся переселения корейцев на русский Дальний Восток, депортации в Казахстан и Среднюю Азию, а затем истории иммиграции в другие зарубежные страны.

1.2.1 Русская дореволюционная историография.
Уже в первые годы переселения корейцев на российский Дальний Восток появились работы русских авторов, в которых так или иначе обращено внимание на причины массовой иммиграции, социально-экономическое и правовое положение пришельцев в Приморье. Поскольку интерес к корейским переселенцам диктовался прежде всего соображениями прагматическими, нежели академическими, то неудивительно, что в числе первых авторов были государственные деятели царской администрации на Дальнем Востоке, чиновники, военные, писатели и публицисты.
Традиционное деление русской литературы, будь то художественная или общественно-политическая, на триаду направлений: монархическое, буржуазное и демократическое может быть приемлемым и в нашем случае. Однако возможен и другой критерий группирования авторов: боровшихся против “желтой колонизации” Приморья, за ограничение и запрет корейской иммиграции и, напротив, симпатизировавших переселенцам – корейцам, выступавших в их защиту.
К наиболее ярким представителям первой группы авторов следует отнести прежде всего П. Унтербергера, который в конце XIX в. занимал пост губернатора Приморской области, а в 1905-1910 гг. являлся Приамурским генерал-губернатором. Содержание первого труда Унтербергера отражает в целом сдержанное отношение губернатора к корейскому населению Приморья. Вторая книга была закончена генерал-губернатором после поражения России в русско-японской войне, аннексии Кореи рвущейся к гегемонии на Дальнем Востоке Японией и второй волны корейской иммиграции в Приморье и в ней он выступил против переселения корейцев. В своих практических делах Унтербергер ввел ряд ограничительных и запретительных мер, существенно сдерживавших приток корейских иммигрантов и не позволявших использование их труда в добывающей промышленности, строительных работах и т.п.. Ценность работ Унтербергера определяется прежде всего их богатой фактологической наполненностью, что же касается его рассуждений и выводов, то они во многом требуют от современного историка критического осмысления.
Среди других авторов первого направления следует назвать И. Надарова, и других царских чиновников и офицеров, которые в силу своих должностных обязанностей имели непосредственный опыт общения с корейскими переселенцами и поэтому использовали в своих работах как личные наблюдения, так и материалы официального характера.
Всех авторов монархического направления объединяет сугубо утилитарный подход к вопросам переселения и проживания корейцев в пределах России. Прежде всего, они желали русскую колонизацию Дальнего Востока, однако вялая миграция крестьян из западных и центральных регионов империи, с одной стороны, и необходимость скорейшего экономического и военного освоения края – с другой, вынуждала их выбирать меньшее из двух зол “желтой колонизации”: китайской или корейской. Как элемент трудолюбивый, законопослушный, к тому же склонный к обрусению корейцы были предпочтительнее в Приморье, чем китайцы.
К авторам буржуазного направления историографии дореволюционного периода коре сарам* ( * коре сарам – самоназвание и этноним корейцев в России и Советском Союзе – прим. Г.К. ) относятся А. Панов и другие которые в своих трудах рассматривали состояние и перспективы земледельческого и промышленного развития дальневосточной окраины и, в этой связи, обращались вскользь и фрагментарно к корейскому вопросу как составной части проблемы “желтой колонизации”.
Более подробные сведения и заслуживающие внимания рассуждения о корейских переселенцах содержатся в статье Н. Недачина, в которой автор утверждает, что “Едва ли история может предоставить лучший материал (имеются в виду корейцы-прим. Г. К. ) для завершения предстоящей миссии утвердиться на Дальнем Востоке”. Н. Недачин предполагал следующие конкретные шаги по урегулированию корейского вопроса: наметить направлением корейского заселения таежные земли в противоположную от границ сторону, не создавать новых поселений в полосе Амурской железной дороги и Посьетском участке, отводить казенные земли на общих основаниях, в частное владение передавать на мужскую душу по 5 десятин, а на семью не более 30 десятин, шире использовать труд корейцев в промышленности, транспорте и строительном деле и так далее. В целом же Недачин считал, что “для того чтобы корейская колонизация шла правильно и дала ожидаемые результаты, необходимо создать для корейцев такие условия, которые побудили их привязаться к новой родине”.
Среди представителей демократического направления были также крупные чиновники, к примеру заведующий переселением в Южно-Уссурийский край в 1882-1892 гг. Ф. Буссе, известный русский путешественник Н. Пржевальский и другие.
Работы вышеперечисленных авторов так называемого демократического направления объединяет прежде всего чувство симпатии к корейскому населению на русской земле. Они, естественно, не лишены слабых сторон, неточностей и ошибок, а сами авторы в силу принадлежности к разным социальным категориям, должностной и профессиональной дифференциации высказывают порой по одним и тем же важным вопросам противоположные друг другу мнения.
Иммиграция корейцев в приграничные с Россией китайские территории упоминалась в связи переселением в русское Приморье в ряде работ дореволюционных авторов и прежде всего А. Лубенцова, а также в фундаментальном коллективном труде «Описание Кореи». Переселение в Америку и Японию осталось для русских исследователей незамеченным.

1.2. 2. Историография советского периода
Уже в первые годы советской власти появляются работы по истории переселения, динамике численности и географии расселения корейского населения на Дальнем Востоке. Особое внимание в них обращено на хозяйственную деятельность, и в частности на корейские приемы земледелия, развитие рисосеяния в крае.
На рубеже 20-30-х гг. в издательствах Москвы и Дальневосточного края вышли в свет специальные работы и статьи о советских корейцах. Во всех публикациях, посвященных успехам социалистического строительства в области сельского хозяйства и пролетарской культуры, упоминается то, что “Великая Октябрьская революция освободила трудящихся корейцев от национального и социального гнета”. После депортации корейцев наступает длительный период запрета на исследование истории насильственно переселенного народа.
Первая монографическая попытка изучения истории советских корейцев связана с книгой Ким Сын Хва, хронологический диапазон которой охватывает период с середины XIX в. до середины 30-х гг. текущего столетия, т.е. депортации в Казахстан и Среднюю Азию. Автор дает обобщенное представление о численности, социальной структуре, хозяйственных занятиях корейцев, становлении советской системы народного образования, о формах и методах культурно-просветительной работы, зарождении национального театра и литературы. Заключение монографии Ким Сын Хва представляет собой не традиционное подытоживание и положений исследования, а содержит краткие новые сведения о полеводческой деятельности корейских переселенческих колхозов Узбекистана и Казахстана, участии ряда корейцев в Отечественной войне, функционировании корейского театра. В силу известных обстоятельств ни книга, ни более поздняя докторская диссертация, в которой хронологические рамки раздвинуты до середины 60-х гг. не содержат ни строчки о депортации 1937 г., и в этом надо видеть не вину автора , а скорее его беду.
Несомненно, что с депортацией связаны кардинальные изменения в жизни советских корейцев, поэтому любой вопрос из истории диаспоры ныне прямо или косвенно увязывается с насильственным переселением и его последствиями. Приоритет здесь принадлежит П. Н. Киму, автору советского периода, сумевшему защитить диссертацию о «деятельности Коммунистической партии Узбекистана по организационно-хозяйственному укреплению корейских колхозов (1937-1941 гг.)».
С конца 1980-х гг. произошла заметная активизация исследователей связавших свой интерес с историей и культурой советских корейцев, чему есть причины и объяснения. Во-первых, продекларированные Горбачевым демократизация и гласность открыли ученым глаза, предоставив доступ к секретным архивным документам и вынули изо рта кляп, дав возможность выплескивать эмоции и факты на страницы газет, журналов, публиковать статьи и книги. Во-вторых, продуктивность исследователей была востребована небывалым этническим ренессансом, взрывом интереса к своим истокам и корням. В-третьих, корейские культурные центры выполняли определенную организаторскую функцию в деле изучения истории диаспоры. В-четвертых, правительство Республики Кореи, южнокорейские исследовательские центры, фонды, общества, ассоциации и частные лица стимулировали интерес отечественных исследователей тем, что субсидировали поиск, выявление, ксерокопирование и издание архивных материалов, публикацию книг, приглашали на языковые и научные стажировки, а также на международные конференции и семинары.
А. И. Петров в своем диссертационном исследовании, посвященном анализу социально-экономического положения корейского населения на «русском Дальнем Востоке в эпоху российского капитализма, 1861-февраль 1917 г.», дает обзор корейской иммиграции, содержание которого в целом повторяет известный конкретно-исторический материал монографии Ким Сын Хва, к слову, не упоминаемой диссертантом.
Сахалинские корейцы, вывезенные обманом и силой в 1939-1944 гг. японскими колониальными властями и оставшиеся после войны в южной части острова представляли собой еще одну запретную тему для исторических исследований. Первая и пока единственная работа, посвященная изучению истории и современных проблем сахалинских корейцев, принадлежит профессору Бок Зи Коу. Во второй главе брошюры автор дает краткую поэтапную характеристику трудовой иммиграции и мобилизации корейцев на принадлежавшую японцам часть Сахалина.
В советский период основные усилия исследователей корейской диаспоры в Советском Союзе акцентировались на изучении этнографии, искусства, фольклора, образования, этноязыкового поведения, материальной и духовной культуры.
В начале 1930-х гг. появилось несколько публикаций о корейцах в Маньчжурии. Одна из первых статей принадлежит И. Леонидову, который рассматривает причины иммиграции, дает сведения о численности переселенцев во второй половине 1920-х гг., хозяйственной деятельности и правовом положении корейского населения. «Корейцы в Маньчжурии» написана на основе «сведений, почерпнутых главным образом из рассказов живых свидетелей, и цифровых данных из ежегодника «Маммо-Ненкан» за 1932 г., корейского журнала «Хесунг» за октябрь 1931 г. и корейских газет». В статье приводятся статистические данные о корейской иммиграции в Манчжурию с 1917 по 1928 гг., расселение корейского населения, условия земельной аренды и вопросы налогообложения.
В монографии « Империализм в Маньчжурии» В. Аварин вкратце рассмотрел суть «корейского вопроса», заключавшегося в том, что корейские иммигранты вынуждены были страдать из-за колониальных амбиций Японии и дискриминации маньчжурских властей.
В монографии Л.В.Забровской «Политика цинской империи в Корее 1876-1910 гг.» рассматриваются эволюция межгосударственных отношений цинского Китая и Кореи, их торговые связи, а также причины и условия переселения корейцев в Маньчжурию, точнее говоря в Цзяньдао, в конце XIX – XX в. Автор вкратце касается вопроса определения статуса корейских переселенцев в свете японо-китайского договора 1909 г.
О корейцах в Японии за весь советский период появилась всего лишь одна научная статья Х. Юрикова, не считая двух-трех заметок в общественно-политических журналах. Автор статьи справедливо отмечает, что факт проживания в Японии свыше 600 тыс. корейцев « имеет ряд аспектов: исторический, культурно-этнографический, социально-экономический, правовой и, наконец, но не в последнюю очередь по своей значимости – политический». В статье рассматриваются в основных чертах два вопроса: история появления корейцев в Японии и современная жизнедеятельность корейской диаспоры. Опираясь на публикации японских и корейских исследователей Х. Юриков дает в целом верную периодизацию истории корейской эмиграции в Японию, раскрывает картину трудовой деятельности, характеризует современное правовое положение корейцев, состояние культуры и образования в иммигрантской среде.
Книга Е.П. Севастьянова и Н.Е. Корсаковой «Позолоченное гетто» представляет собой очерки о жизни в США эмигрантов из Китая, Кореи и Японии, подготовленные на «основе изучения научных источников и материалов», а также личных впечатлений авторов, которые в течение многих лет находились в служебной командировке в Соединенных Штатах. В главе, посвященной «эмигрантам из страны-отшельницы», даются краткие очерки переселения корейцев на сахарные плантации Гавайских островов и иммиграции «невест по фотографиям». Остальные две главы содержат сведения о социо-культурных аспектах современной жизни корейских иммигрантов в американских городах.

1.2.3. Отечественная историография
С появлением на современной карте мира суверенного государства Казахстан правомерно говорить отдельно об отечественной историографии проблемы. Г. В. Кан – автор двух книг, из которых монографию «История корейцев Казахстана» следует считать фундаментальным трудом, написанным на строго документальной основе и охватывающим все ее этапы и периоды. Книга состоит из шести глав . В первой главе “ Предыстория корейцев Казахстана “ в ней рассказывается об известных науке древних связях корейцев со Средней Азией и Казахстаном о первых переселенцах конца XIX – начала XX вв., а также о добровольном переселении корейцев-рисоводов с Дальнего Востока в Казахстан в 1928 г. Вторая глава посвящена депортации. В ней показано, что корейцы, переселенные в Казахстан, пережили два этапа переселения. Первый, с осени 1937 до весны 1938 г., хорошо известен. Весной 1938 г. начался второй этап переселения уже внутри Казахстана, которому подверглось почти 60 процентов корейцев. В третье главе рассматривается устройство корейцев в Казахстане. Четвертая глава посвящена жизни корейцев Казахстана в 40-50-х гг. В пятой главе рассказывается об истории корейской газеты и театра. Заключительная, шестая, глава посвящена проблемам возрождения культуры, всей жизни корейской диаспоры в современных условиях.
В книге Г. Н. Кима и Д. В. Мена «История и культура корейцев Казахстана» на основе широкого использования архивных материалов и других документов с позиций системного научного подхода исследуется история корейцев Казахстана. Депортация с Дальнего Востока, хозяйственное обустройство переселенцев, демографические процессы, трудовая деятельность и развитие духовной культуры корейцев республики нашли отражение в исследовательской части книги, авторство которой принадлежит Г.Н. Киму. В книгу включены документы из различных фондов ЦГА Республики Казахстан, ряда областных архивов, а также архива Президента Республики Казахстан.
К шестидесятилетию проживания корейцев в Казахстане авторским коллективом в составе Г. В. Кана, В. С. Ана, Г. Н. Кима и Д. В. Мена была подготовлена своего рода уникальная книга «Корейцы Казахстана: Иллюстрированная история». Текст каждой из четырнадцати глав дается на трех языках: корейском, русском и английском языках, затем следует иллюстративный материал, поэтому книга доступна самым широким кругам. Всего в нее вошли около 500 черно – белых и свыше 150 цветных фотографий..
Появились работы о корейцах Казахстана регионального и локального плана. К исторической судьбе корейцев проявляют искренний интерес исследователи иной национальности. Шестидесятилетию проживания корейцев в Казахстане посвятила свою книгу Ж. У. Ковжасарова. В ней на основе рассекреченных архивных документов отражается история экологической, хозяйственной и социальной адаптации переселенцев в прикаспийском регионе.
Книга «История, культура и язык коре сарам», изданная в 1993 г., представляет собой первый опыт общего историографического обзора и наиболее полного библиографического указателя литературы. Историографическая часть книги выполнена Г. Кимом и опубликована на трех языках: русском, корейском и английском, библиографическая – совместно с Р. Кингом, профессором Института восточных и африканских исследований Лондонского университета. Дореволюционная русская библиография содержит 275 наименований; список советской литературы состоит из 400 наименований, а зарубежной – из 70.
Вопросы переселения корейцев в Китай, США, Японию, Россию и другие страны, социально-экономической адаптации иммигрантов и их правового положения, современной жизнедеятельности, перспективы дальнейшего сохранения этнического самосознания, национальной культуры и языка, достижения прогресса в странах постоянного проживания получили освещение в книге Г.Н. Кима «Корейцы за рубежом: прошлое, настоящее и будущее». В ней содержится обширный библиографический материал, включающий также книги и статьи о современных корейских иммигрантах в странах Западной Европы, Латинской Америки, Австралии и Канады. Автором опубликован также ряд статей о корейцах в Китае, США и Японии на страницах газеты «Ленин кичи» и «Коре ильбо» на корейском и русском языках.
Следует отметить, что полиэтнический состав населения суверенного Казахстана нашел закономерное отражение в отечественной науке появлением ряда исследований, посвященных истории депортации немцев, курдов, греков, переселения уйгуров и других народов. Можно говорить о формировании нового для казахстанской науки направления – диаспорологии, которая включает в себя такую актуальную тему, как история, современность и перспективы зарубежных казахов.

1.2.4. Историография проблемы в странах СНГ
Проживание значительного по численности корейского населения в других странах ближнего зарубежья, прежде всего в России и Узбекистане, послужило одной из причин активности ученых именно корейской национальности в исследовании истории своего этноса.
Многолетние научные поиски и исследования иркутского профессора Б.Д. Пака увенчались к середине 90-х гг. двумя капитальными трудами. В 1993 г. в Москве была издана первая книга, в которой освещаются причины переселения корейцев на русский Дальний Восток, их социально-экономическое и правовое положение, участие корейской эмиграции в революционном движении против царизма в антияпонской борьбе за независимость Кореи. Автор исследует также политику царского самодержавия в отношении притока корейских переселенцев и позицию по этому вопросу демократически настроенных представителей России.
Во второй монографии «Корейцы в Советской России (1917- конец1930 гг.» Б.Д. Пак анализирует экономическое, политическое и правовое положение корейского населения в Советской России со времени установления советской власти в 1917 г. до депортации сталинским режимом корейцев из Дальневосточного края в Казахстан и Среднюю Азию. На основе новых архивных документов и ряда других материалов, впервые вводимых в научных оборот, автор освещает борьбу корейских трудящихся против иностранной интервенции на Дальнем Востоке. Центральное место в монографии занимает показ процессов, которые происходили в ходе советизации края, проведения землеустроительных работ и в особенности в период так называемого “развернутого строительства социализма” в конце 20-х в первой половине 30-х гг. Глава седьмая о депортации корейского населения написана профессором В.Ф. Ли при участии доцента МГУ Е.У. Кима.
Н.Ф. Бугай, один из первых российских историков вскрывший многие бывшие секретные советские архивные фонды и исследовавший на документальной основе историю депортаций народов периода сталинского тоталитаризма, посвятил ряд статей насильственному переселению корейцев 1937 года.
Профессор П.Г. Ким на основе архивных источников, материалов периодической печати, воспоминаний участников событий в научно-популярной форме излагает историю корейцев, депортированных в 1937-1938 гг. в Узбекистан. В книге показана борьба корейских переселенцев с трудностями, выпавшими на их долю, анализируется процесс складывания и развития межнациональных отношений узбекского народа и корейских переселенцев, рассказывается о приобщении их к активному участию во всех сферах общественной жизни, о возрождении национальной культуры, традиции и обычаев.
В коллективной монографии Г. Д. Тягай и В.П. Пака «Национальная идея и просветительство в Корее в начале XX в.» раскрываются исторические предпосылки современной модернизации южнокорейского общества. В четвертой главе авторы попытались «показать роль эмиграции в становлении национального самосознания, формирования духовных сил для борьбы с колониализмом» в 1905-1914 гг. В ней содержаться некоторые фрагментарные сведения вторичного характера о переселении и численности зарубежных корейцев в рассматриваемый период.
Отметим, что зарубежные корейцы так и не стали объектом специальных научных изысканий современных исследователей ближнего зарубежья. Ни в России, ни в Узбекистане, ни в какой-либо другой стране постсоветского пространства не отмечено появление сколько-нибудь заметных публикаций, за исключением нескольких газетно-журнальных очерков о современной жизни корейцев в Америке, Японии, Германии, Канаде и Австралии.

1.2.5. Зарубежная историография
1.2.5.1. Переселение на российский Дальний Восток и депортация Интерес к Корее и корейцам в западных странах начал проявляться лишь во второй половине прошлого века, когда Страна утренней свежести под давлением мировых держав была вынуждена отказаться от вековой политики изоляционизма. Дореволюционная зарубежная литература о корейских переселенцах на русском Дальнем Востоке незначительна, и к наиболее известным работам следует отнести дневниковые записи английской путешественницы Изабеллы Бишоп
В середине 1950-х гг. на Западе появляются первые работы, в которых встречаются упоминания о корейцах в Советском Союзе. Примером может служить книга В. Коларза, содержащая сведения об иммиграции корейцев на российский Дальний Восток, хозяйственной и культурной адаптации, производственной деятельности, развитии сети национальных школ, печати и литературы. Коларз – один из первых, кто подошел к теме насильственного переселения корейцев и в целом верно оценил внешнюю и внутреннюю политическую ситуацию в дальневосточном регионе, сложившуюся накануне депортации.
В 60-70-х гг. Дж. Стефан, Дж. Гинсбург и другие зарубежные исследователи выпустили ряд специальных статей, посвященных изучению советских корейцев.
В 80-х гг. наибольшую активность проявляют ряд ученых западных стран, выходцев из Южной Кореи. Профессор Ким Ен Су из Киля, Шин Юн Ча из Сан Франциско издали книги, представляющие собой совокупность впечатлений, путевых заметок поездок по Советскому Союзу и очерков по истории и культуре советских корейцев.
Из всей совокупности зарубежной историографии особого внимания заслуживает монография профессора Хельсинского университета Ко Сон Му, освещающая довольно широкий спектр вопросов истории появления корейцев в России и насильственного переселения в Казахстан и Среднюю Азию; этнокультурной жизни советских корейцев; рисоводства в корейских колхозах и совхозах; языка и речи; корейского театра и литературы
С начала 90-х гг. наблюдается повышенный интерес к корейцам в России, Казахстане и Узбекистане со стороны южно-корейских исследователей. Одно из первых солидных исследований принадлежит перу профессоров-антропологов Сеульского национального университета Ли Гван Гю и Тен Генг Су. Материалом книги послужили как вторичные источники, так и данные, полученные авторами в ходе своей полевой работы в Казахстане, Узбекистане и России. Книга состоит из десяти разделов, и в первом из них рассматриваются вопросы переселения корейцев на русский Дальний Восток с конца 60-х гг. прошлого столетия до начала 20-х гг. нынешнего века, а также раскрываются причины, ход и последствия депортации, сталинская переселенческая политика 40-60-х гг.
Ло Ен Дон, южнокорейский юрист, защитивший в Москве кандидатскую диссертацию, опубликовал на ее основе монографию, в которой рассматриваются вопросы правового статуса российских корейцев, аспекты международного законодательства и проблемы репатриации сахалинских корейцев. Хотя юридическую ответственность за насильственную мобилизацию корейских рабочих, со всеми вытекающими последствиями, несут прежде всего японские власти, автор книги считает, что правительство Южной Кореи должно оказывать сахалинским корейцам правовую протекцию.

1.2.5.2. Переселение в Маньчжурию и Китай.
Начало массовой корейской эмиграции в Маньчжурию хронологически совпадает с переселением на русский Дальний Восток, однако в отличие от богатства русской дореволюционной историографии вопроса, литература позднеманьчжурского периода чрезвычайно скудна. Авторство ряда публикаций конца 1920-х годов о появлении корейского населения в северо-восточной территории принадлежит корейцам, проживавшим в Маньчжурии. Ю Чжен в докладе о положении корейских иммигрантов в трех провинциях Китая дает краткий обзор переселения, уделяя основное внимание социально-экономическим условиям проживания и распространении коммунистического влияния среди корейского населения Манчжурии. Cодержание второй публикации Ю Чжена представляет в сущности тавтологию упомянутого доклада.
В 1931 г. группой преподавателей Пхеньянского миссионерского колледжа под руководством Ли Хуна К. при финансовой поддержке Американского географического общества были осуществлены полевые обследования 29 селений корейских иммигрантов в Маньчжурии. В опроснике экспедиции содержались вопросы о причинах переселения, длительности проживания, желании вернуться назад в Корею и др. Данные опросных листов послужили эмпирической основой двух публикаций, появившихся на следующий год: одной на корейском языке, изданной в Пхеньяне отдельной брошюрой, и второй – в виде научной статьи опубликованной на английском языке в американском журнале “Географическое обозрение”. Статья снабжена схематическими картами расселения корейских иммигрантов и статистическими данными численности корейского населения в Маньчжурии.
В начале 1950-х гг. английский исследователь Ф.Ц. Джоунс в монографии «Маньчжурия с 1931 года», посвященной изучению истории образования марионеточного государства Маньчжоу-го и проводимой ее правительством внутренней и внешней политики, в главе 4 «Отношение к национальным меньшинствам» лишь в общих чертах коснулся вопросов правового и социально-экономического положения корейских иммигрантов.
В период «большого скачка» и в последовавшие годы «великой культурной революции», отмеченные всплеском великоханьских настроений информация о корейцах, в том числе и научная, носила явно идеологический и строго дозированный характер. Штиль в историографии затянулся до середины 1980-х гг., когда робкий интерес к своей истории и современной жизни в КНР стали проявлять китайские обществоведы корейского происхождения. Ряд книг общего, справочного характера и статей были подготовлены преподавателями Енбенского корейского университета и сотрудниками Центрального института национальностей в Пекине. Всем работам были присущи следующие особенности: во-первых, акцентирование антияпонского национально-освободительного движения корейских иммигрантов, во-вторых, пристальное внимание их социальной и политической дискриминации маньчжурскими и японскими властями и откровенная апологетика национально-культурной политики Коммунистической партии Китая.
Конец 80-нач. 90-х гг. знаменуют подлинный научный прорыв в изучении корейской диаспоры Китая, включая историю ее формирования, причем свой вклад внесли как китайские, так и южнокорейские и западные исследователи. Проявлению такого международного интереса содействовала прежде всего нормализация отношений между КНР и другими капиталистическими странами, в том числе и с Республикой Корея, что предоставило ученым возможность собирать материалы и проводить исследования в Енбенском автономном корейском национальном округе.
Из китайских исследователей особо выделяется Пяо Чхангю – профессора Енбенского университета, автора серии статей по истории корейцев в Китае. Одна из работ Пяо, опубликованная на английском языке в сборнике «Корейцы в Китае», изданном под редакцией профессоров Со Дэ Сук и Э. Шульца является в некотором роде итогом его исследования вопросов переселения жителей Корейского полуострова на Северо-Восток Китая в средневековый период истории. Сборник был издан Центром корееведческих исследований Гавайского университета в Гонолулу, и в нем содержались работы пяти китайских авторов, двух американских и одного японского, посвященные аспектам национальной политики КНР, антияпонскому освободительному движению, политической активности, литературному творчеству китайских корейцев, т. е., выходящие за рамки исследуемого нами предметного поля.
В кратком предисловии к своей монографии Ли Чхэ Джин, профессор-политолог университета Канзас, признается, что в свою первую поездку в Китай он был поражен высоким уровнем образования китайских корейцев и это определило выбор его научного интереса. Восемь раз побывал Ли Чхэ Джин в Китае, где собрал внушительный письменный материал, услышал истории сотен корейцев об их жизни в Енбене и использовал эти источники при написании книги «Корейцы – национальное меньшинство в Китае. Политика национального образования». В первом разделе монографии, озаглавленном «Исторический очерк», автор, обстоятельным образом повествуя об истории организации образования, функционирования корейских школ и охвата корейских детей образованием, раскрывает картину переселения корейцев в Маньчжурию с конца XIX в. до нач. 40-х гг. уходящего столетия.
Своеобразный бум, возникший в конце 80-х-нач. 90-х гг. в южнокорейской историографии китайских корейцев, породил множество публикаций. При этом, пожалуй, трудно назвать другую проблему, которая бы с таким постоянством изучалась южнокорейскими исследователями, как антияпонское освободительное движение. Новое поколение историков, такие, как Ким Донг Хва, Пак Хван, Пак Чан Ук, Юн Бъёнг Сок, Янг Со Чжон, исследуют вопросы военной подготовки бойцов освободительной армии, боевые операции партизанских отрядов, биографии лидеров корейского национального движения, дают сведения, касающиеся численности участников антияпонской вооруженной борьбы, и связанные с ней данные о территориальной подвижности корейского населения.
Интенсивность процессов переселения, динамика численности иммигрантов, география расселения и другие интересующие нас аспекты зависели от правового статуса корейцев в Маньчжурии, составлявшего один из краеугольных камней так называемого “корейского вопроса”. Анализу правового статуса корейских иммигрантов в период правления маньчжурской династии и образования Маньчжоу-го посвящены работы Квон Рипа, Пак Ёнг Сока, Пак Квон Хви и др. Иммиграция корейцев в Маньчжурии, в особенности в 30-40-х гг. самым непосредственным образом зависела от политики, проводимой японской колониальной администрации в Корее и марионеточным правительством “независимого маньчжурского государства”. Изучению правительственных мер по поощрению переселения корейцев, использования иммигрантов в качестве инструмента для достижения своих целей, установления полицейского контроля над корейских населением и т.д. уделено основное внимание в трудах Квон Ку Хуна, Ким Ки Хуна, Ли Сан Куна, Пак Хан Сика, Со Чун Иля и др.
Среди всей научной литературы наибольший интерес представляют исследования по истории иммиграции корейцев, представленные научными трудами Ким Вон Сока, и других авторов. Для многих публикаций характерно сходство не только содержания, но и теоретических построений, однако по мере углубления в существо вопроса ряд исследователей ввели в научный оборот новые источники, в особенности по географии происхождения переселенцев, численности иммигрантов в отдельных районах Маньчжурии, возрастно-половой структуре корейского населения, процессов реэмиграции и т.д. Авторами в целом верно раскрывается причинно-следственная связь в переселенческом движении корейцев конца прошлого века до окончания второй мировой войны, однако заметно тяготение к сужению хронологических рамок в пределах 1920- 1930-х гг., т.е. в период апогея иммиграции в Маньчжурию. Особо ценным представляется анализ механизма «субсидированного коллективного переселения», осуществленного японской колониальной администрацией в целях освоения новых захваченных территорий.

1.2.5.3. Иммиграция корейцев в Америку.
Феномен иммиграции корейцев, становления и развития корейской диаспоры наиболее полно изучен в Соединенных Штатах, однако до сих пор массив научной исторической, этнографической и культурологической литературы не стал объектом специального историографического анализа. В этой связи представляется необходимым прежде всего выделить из всей совокупности публикаций наиболее значимые исследования, освещающие ключевые вопросы истории переселения корейцев в Америку в рассматриваемый в настоящей работе период.
Один из первых трудов о корейских иммигрантах в Америку принадлежит Уоррену Киму, который в течение сорока лет работал в различных корейских общественных организациях в США и собирал материалы для своей будущей книги. Книга вышла в свет в 1959 г. в г. Ридлей ( штат Калифорния ) на корейском языке под названием «50-летняя история корейцев в Америке, а затем была периздана в 1971 г. в Сеуле на английском языке. Она состоит из 6 разделов: 1. Миграции; 2. Религиозная и культурная жизнь; 3. Образование организаций; 4. Политическая жизнь в Америке: 1905-1918; 5. Политическая активность в Корее и за рубежом; 6. Политическая активность в Америке: 1918-1948. Как видно из структуры книги автор сосредоточил свое внимание на политической и общественной жизни первых корейских иммигрантов в Америке. В первом разделе У. Ким раскрывает картину прибытия корейских иммигрантов на Гавайи, дает сведения о численности прибывающий групп, условиях размещения и труда на сахарных плантациях. Далее автор связывает ставшую регулярной миграцию на Гавайи с единовременным переселением одной тысячи корейцев в 1905 г. в Мексику и несколько сот корейцев в 1921 г. на Кубу. В работе указывается, что после запрета японскими колониальными властями трудовой эмиграции корейцев в Америку разрешение было выдано лишь нескольким группам студентов, и упоминается иммиграция «невест по фотографиям». В целом труд У. Кима не отмечен глубоким научным анализом, однако описательный характер книги не умаляет ее основного достоинства, заключающегося в цельном эмпирическом изложении полувековой истории корейских иммигрантов раннего периода в Америке.
Первой подлинно научной монографией как по истории корейцев в Америке, так и современной характеристике корейцев и проблемам диаспоры является труд профессора Чой Бонг Юна « Корейцы в Америке». Она состоит их трех разделов. В первом рассматриваются внутриполитическое и социально-экономическое положение Кореи и ее международные отношения в конце прошлого и начале нынешнего века как контекст начавшейся эмиграции. В шести главах второго раздела исследуются вопросы истории иммиграции, формирования корейской общины на Гавайских островах и на американском континенте, развития корейского антияпонского освободительного движения и экономической жизни корейской диаспоры в Соединенных Штатах. Анализируя причины ранней иммиграции Чой уделяет особое внимание роли Г. Аллена и Д. Дэшлера в ее инициации. Тяжелые условия существования и эксплуатация корейцев на сахарных плантациях доказываются автором привлечением богатого архивного материала и воспоминаниями первых иммигрантов. Последний раздел посвящен исследованию иммиграции послевоенного периода и современных процессов, происходящих в корейской диаспоре США. Зачастую в ее содержании автор вновь возвращается к переселению раннего периода, и такое хронологическое и предметное смешение затрудняет порой восприятие презентуемого материала.
К одним из самых плодовитых исследователей истории корейцев в США относится профессор Ким Хюнг Чан, автор многочисленных статей, под редакцией которого вышли в свет также несколько монографий. Ким Хюн Чан дает исторический, демографический и социологический анализ корейской диаспоры, а его последний труд посвящен биографии Ан Чхан Хо – легендарной личности среди первых корейских иммигрантов, признанному за свою политическую борьбу за права корейцев в Америке и освобождение Кореи от японского колониального режима национальным героем.
В конце 70-х – нач. 80-х гг. наблюдается заметная активизация в исследовании широкой палитры аспектов, связанных с прошлым и настоящим корейской общины в Америке. Одна из причин повышения научного интереса заключается в том, что многие южнокорейские выпускники американских университетов, получившие степени магистров проявили своеобразную избирательность в выборе тем своих докторских диссертаций. В этот период многие десятки магистерских и докторских работ были посвящены исследованию корейцев в Америке с позиций различных гуманитарных наук.
Работы этого периода отличаются отходом от характерного прежнего широкого охвата, и им свойственны более узкая специализация, повышенный уровень организации и интерпретации материала. Существенно продвинулось изучение механизма адаптации и аккультурации иммигрантов новой волны, вопросов развития малого и среднего бизнеса, проблем сохранения этнического сознания, национальной культуры и языка, взаимоотношений с иноэтнической средой, преемственности и противоречий разных поколений, аспектов образования и т.д.
В интересующем нас аспекте следует отметить, что многочисленные статьи по истории ранней иммиграции повторяют известные сведения, тиражируют достигнутые раннее выводы о причинах эмиграции из Кореи и переселения на Гавайи и в целом не представляют значительного научного вклада. Многие публикации дублируются в различных коллективных сборниках статей, журналах, материалах конференций, изданных в США и Корее. К тому же одни и те же статьи появлялись на английском и корейском языке.
Исключение представляют ряд статей, посвященных изучению истории появления первых женщин-кореянок на Гавайях и американском континенте. Интерес к этой теме проявили Соня Сунно, Эстер Аринага, Алиса Чай, Юн Сик Янг и Алиса Янг Маррей. Все исследовательницы единодушны во мнении, что прибытие на Гавайи молодых кореянок придало общине неженатых корейских мужчин стабильность, сыграло определяющую роль в обретении корней на американской почве и появлении второго поколения американских корейцев.
В целом 70-80-е гг. были отмечены новым подъемом феминистского движения, которое закономерным образом проявилось также в научных исследованиях. К слову сказать, «женская тема» не исчерпывается лишь историей ранней иммиграции, ибо именно в этот период особое внимание ученых привлекают психологические аспекты и проблемы многих тысяч женщинок-кореянок, иммигрировавших в США в качестве жен американских военнослужащих; традиции и инновации в статусе женщины в корейско-американской семье и общине; вопросы образования и трудовой деятельности кореянок и т.д.
Бесспорно, что пальма выдающегося вклада в дело исторического исследования гавайской эпопеи корейских иммигрантов принадлежит Вэйну Паттерсону, автору десятков статей на эту тему и фундаментальной монографии «Первые корейские поселенцы в Америке. Иммиграция на Гавайи, 1896-1910», вышедшей в свет в 1988 г. В монографии получили углубленную разработку узловые вопросы интересующей нас проблемы, сгруппированные в пять основных блоков. В первом блоке исследуется американская дипломатия в отношении Кореи и роль Г. Аллена в принятии корейским королем указа о разрешении эмиграции своих подданных в Америку. Второй блок касается методов и приемов, использованных гавайскими плантаторами для лоббирования корейской иммиграции и технологии переправки рабочих из Кореи на Гавайи. В третьем внимание сконцентрировано на кризисе корейского общества в поздний период правления династии Ли (1392-1910), послужившей причиной массового исхода корейцев. С ним тесно увязан следующий круг вопросов, сфокусированный на японской политике в Корее. Наконец, последний аспект связан с нюансами американо-японских отношений, имевших место на рубеже прошлого и нынешнего столетий. Историческая реконструкция ранней истории корейской иммиграции в Америку построена на солидном источниковом фундаменте. В. Паттерсону, несомненно, принадлежит приоритет в вводе в научный оборот внушительного массива новых архивных документов.
Упомянутый пробел в историографическом анализе в определенной степени компенсируется традициями составления американскими исследователями аннотированных библиографий. Первый подобный библиографические указатель о корейцах на Гавайях, вышедший в свет в 1970 г., составил Артур Гарднер. Библиография А. Гарднера содержит 223 наименования, включающие в себя все виды публикаций, начиная от газетных заметок и кончая монографиями. В указателе даются приложения в виде перечня корейских общественных организаций, корейских газет и журналов. В начале 1980 г. почти одновременно появились аннотированные библиографии о корейцах в Америке, выполненные Кристофером Кимом. Ввиду незначительного объема библиографии К. Кима уместны комментарии лишь в отношении указателя второго автора. Чой Кюн Хи разделила все публикации на работы общего справочного характера и специальные исследования, в которые включила научные доклады, статьи, сборники статей, монографии и диссертации, общее количество которых составляет 257 наименований. Краткие аннотации дают общее представление о предмете научного поиска авторов и основных итогах исследования. Библиография снабжена полным списком авторов, алфавитным указателем публикаций и детальным предметным указателем, что придает ей особую ценность и существенным образом содействует более эффективной ориентации в информационном пространстве.

1.2.5.4. Иммиграция в Японию.
В середине 80-х гг. в Японии вышла в свет книга Онума Ясуаки « Позади фасадного мифа об обществе одной нации», в которой доказывается, что Япония ни в прошлом, ни в настоящем не может считаться абсолютно мононациональной страной. Японские официальные круги всегда пытались скрыть за мифом моноэтничности острые проблемы, связанные с проживанием на островах корейской диаспоры, насчитывающей свыше 600 тыс. человек. Поэтому остаются до сих пор нерешенными вопросы правового статуса корейских иммигрантов, сохранения и развития национальной культуры, языка, полной интеграции в японское общество с предоставлением им равных с японцами политических прав и социальных привилегий. Даже при беглом просмотре библиографии имеющейся научной литературы о корейцах в Японии отмечается чрезвычайная частотность употребления в заголовках книг и статей слова «проблема» в разных вариациях и сочетаниях.
Если иммиграция в Россию, Маньчжурию и США носила в своей основе добровольный характер, то в Японию сотни тысяч корейцев были вывезены насильственно и подверглись массовой дискриминации, продолжающейся по сей день. Хотя первоначально иммиграция корейцев в метрополию носила как будто добровольный характер, но эта «добровольность» была вынужденной, что отмечено уже в первых публикациях японских авторов. В 1917 г. Кушинда Тамизо в статье, озаглавленной “Импорт корейских рабочих” пишет, что из-за невыносимых условий жизни в Корее многие жители готовы покинуть страну и японские предприниматели покупают и ввозят в страну дешевую рабочую силу. В конце 20-х гг. другой японский автор Сакай Тошио в статье “Причина, по которой корейские рабочие прибывают в Осаку” подверждает вынужденные обстоятельства эмиграции из Кореи и наличие спроса на рынке труда в префектуре Осака. Корейские иммигранты в Японии выполняли самые опасные и тяжелые виды физического труда, и тысячи молодых мужчин работали в угольных забоях на Хоккайдо. Оцуки Бунпей пишет в своих статьях о проблемах корейских шахтеров, связанных с условиями труда и жизни. О проблемах корейских рабочих, желавших выехать в Японию в разгар мировой экономической депрессии, статья Сенсея Эйсуке и о новых проблемах корейских иммигрантов, проживавших в Японии материал Такеды Юко, опубликованный в 1938 г.
После продолжительного перерыва в исследованиях, вызванного войной и ее последствиями, в 1951 г. был опубликован обстоятельный доклад «Корейское национальное меньшинство в Японии 1904-1950 гг.» Эдварда Вагнера, первого западного исследователя, который по сути является научной монографией. Цель работы по словам автора, заключалась в «коллекции документальных материалов и в интерпретации полученных данных о миграции большой численности корейцев в 1904-1950 гг.» Вагнер, ссылаясь на отсутствие предшествовавших исследований, аргументирует причину широкого временного охвата и хронологический принцип построения своего труда. Основная часть доклада состоит из пяти разделов: 1. Аспекты ранней корейской миграции в Японию (1904-1937); 2. Корейское национальное меньшинство в Японии военного периода ( 1937-1945 ); 3. Корейское национальное меньшинство в Японии послевоенного периода ( 15 августа 1945-15 августа 1948 ); 4. Роль Кореи в период американской оккупации; 5. Корейское национальное меньшинство после 1948 г. Разделы предваряет краткий исторический обзор о появлении корейцев на японских островах с древних времен до начала нынешнего века.
Э. Вагнер в целом внес значительный вклад в выявление и в ввод в научный оборот документальных источников, в особенности материалов из файлов главнокомандования американской армии в Японии и Корее, министерства внутренних дел Кореи, «форин оффиса» ( МИД) США, американской оккупационной администрации в Японии. Кроме того, автор широко использовал в составлении доклада корейскую, японскую и американскую периодическую печать.
Отличительной особенностью содержания всей работы, включая разделы об иммиграции корейцев в 1904 –1945 гг., является явный политологический крен в интерпретации материала. Картина динамики миграционного процесса, изменения численности, состава и географического размещения корейцев получилась весьма мозаичной, ибо в ней фрагментарно отображаются многие другие косвенные вопросы, что затрудняет восприятие самой ее сути.
Работа снабжена некоторыми статистическими таблицамии, копией устава общества «Кёвакай», библиографией, списком используемых сокращений, обогащающих содержание работы. Несомненно, что труд Вагнера представляет удачную попытку проанализировать «корейский вопрос» в Японии.
Среди появившихся в 60-70-х гг. множества публикаций о корейцах в Японии выделим лишь специальные исследования об иммиграции, к которым следует отнести книгу японского корейца Кан Джэ Она «История переселения корейцев в Японию» и статью “ Оценки численности корейского населения в Японии в 1910-1945” Тамуры Тошиики.
Коллективная монография “Корейцы в Японии: этнический конфликт и аккомодация”, изданная в 1981 г. под редакцией американских профессоров Ли Чхан Со и Джорджа Дэ Воса, явилась своеобразным собранием достижений в изучении исторических, правовых, социально-кульурных аспектов корейского этнического меньшинства в «Стране восходящего Солнца». Она состоит из шести разделов, из которых второй «Опыт колониального правления 1910-1945 гг.» – написан в соавторстве двух редакторов и содержит анализ трудовой миграции корейцев, политики японского правительства в отношении иммигрантов, специфики жилищных условий в корейских гетто, перехода к осуществлению принудительной мобилизации и сопротивления корейского населения агрессивным военным действиям Японии. Раздел содержит статистические сведения о возрастно-половой структуре корейской иммигрантской общины и территориальном размещении в крупнейших японских городах в 1920 – 1945 гг.
Монография «Происхождение корейской общины в Японии 1910-1923» Майкла Вайнера, профессора Шеффилдского университета, изданная в 1989 г., носит фундаментальный характер по широте охватываемых проблем, эмпирической насыщенности и логике научного анализа. В структурном плане она организована в шесть глав: 1. Политика Японии в отношении к Корее в 1868-1910 гг.; 2. От Кореи к Чосону: Первая фаза колониального правления; 3. Иммиграция корейских рабочих в Японию в 1910-1923 гг.; 4. Корейские рабочие и формирование рабочих организаций в Японии; 5. Движение корейских студентов в Японии. От национализма к социализму; 6. Миф и реальность: Великое землетрясение в Канто.
М. Вайнер ограничил в названии книги хронологические рамки своего исследования моментом аннексии Кореи и природной катастрофой 1923 г. , унесшей жизни десятков тысяч японцев и принесшей самые трагические последствия для корейцев в Японии. Однако в содержании он посвятил две главы периоду, предшествовавшему аннексии, от чего работа только выиграла, ибо без изучения предыстории корейско-японских отношений и колониальной политики периода протектората трудно понять природу основных факторов, детерминировавших массовую эмиграции корейцев и обусловивших иммиграцию в Японию.
Содержание монографии дополнено богатым и полезным приложением в виде карт, статистических таблиц, исторических документов; полной библиографией, детальным предметным и именным указателем.
К 50-летней годовщине освобождения Кореи Сеульским Институтом по изучению проблем объединения страны выпустило 10-томную серию под общим названием « Корейцы в мире». К написанию научно-популярных книг были привлечены профессора университетов и журналисты: Квон Тхэ Вон – автор второго тома о корейцах в Китае; Шестой том – о корейских диаспорах в странах Латинской Америки, седьмой – в странах Европы; восьмой – в Юго-Восточной Азии и АТР; девятый – в странах Ближнего Востока и Африки. Первый и последний тома представляют собой справочники и указатели.

1.3. Источники
Одна из основных задач любого исторического исследования – максимальное выявление, объективная интерпретация и критическое осмысление источниковой базы. К специфике источниковой основы диссертационного исследования относится ряд ее особенностей: во-первых, широчайшая географическая дислокация ее составляющих частей за пределами как Казахстана, так и Кореи в странах азиатского, европейского и американского континентов; во-вторых, источники по истории иммиграции корейцев характеризуются чрезвычайной дисперсностью хранения в архивных учреждениях, библиотеках, научных центрах и т.д; в-третьих, источники по теме исследования отличает отсутствие какой-либо их систематизации и они до сих не явились объектом специального источниковедческого анализа. Последняя специфическая особенность источникового корпуса диссертации заключается в разноязычной форме исполнения, поэтому дополнительная сложность научного исследования актуализируется в адекватном восприятии содержания источников на корейском, английском, японском, китайском и других иностранных языках.
Источниковой основой исследования послужил комплекс разнохарактерных, но взаимодополняющих архивных, статистических, литературных и устных материалов. Широта и разнообразие комбинации источников обусловили комплексный подход с позиций различных социальных наук, использование различных методов научного анализа, при неизменном, однако, соблюдении основополагающего принципа историзма. Источниковая база диссертации дифференцируется по следующим основным группам: архивные материалы, сборники документов, статистические материалы, периодическая печать, мемуарная литература.

1.3.1. Архивные материалы
Архивные документы составляют основу для изучения истории переселения корейцев на российский Дальний Восток и депортации в Казахстан и Среднюю Азию и находятся в государственных архивах в ряде городов Сибири, Дальнего Востока, Казахстана и Узбекистана.

1.3.1.1. Центральный государственный архив РСФСР Дальнего Востока (ЦГА РСФСР ДВ г. Томск ).* ( * здесь и далее автором используются прежние и новые названия архивных учреждения)
Несомненно, что наиболее богатым по содержанию архивных материалов по истории корейцев дальневосточного периода являлся ЦГА РСФСР Дальнего Востока, находившийся ранее в г. Томске. Документы о появлении первых корейских переселенцев, массовом переходе через границу и оседании в русских пределах, численности иммигрантов, местах поселения, хозяйственной деятельности и т.п. отложились в фондах Главного управления Восточной Сибири, Приморского областного управления, Канцелярий приамурского генерал губернатора, губернаторов Приморской, Камчатской и Сахалинской областей. Имеются сведения о создании корейских обществ, издании газет, организации школ, религиозной активности. Документы освещают также вопросы правого статуса корейских переселенцев: о приобретении ими «русских билетов» и принятии российского подданства.
Фонды советского периода: Дальневосточного революционного комитета, губернских ревкомов, Дальневосточного краевого исполкома Совета рабочих, крестьянских, казачьих и красноармейских депутатов, губернских, областных и районных исполкомов содержат документы с разнобразными сведениями о «нацменах». Документы фондов Дальневосточного управления НКЗ РСФСР и управлений земледелия различных уровней хранят материалы о коллективизации среди корейского населения, создании корейских колхозов и хозяйственной деятельности корейских крестьян.
К сожалению, в силу известных обстоятельств автор имел возможность ознакомиться лишь с некоторыми документами с грифами «секретно», «совершенно секретно», «не подлежит оглашении» и т.д. о подготовке и осуществлении депортации корейцев.

1.3.1.2. Государственный архив Российской Федерации Приморского края ( ГА РФ ПК ). Фонды ГА РФ ПК содержат многие документы по теме диссертации, уже выявленные ранее в ЦГА РСФСР ДВ, однако некоторые архивные материалы представляют чрезвычайную ценность. К таковым следует прежде всего отнести следующие: Волостные итоги сельскохозяйственной переписи Приморской губернии 1923 г. ( ф. П-61 – Приморский губком РКП (б ), оп. 1., д. 206, л. 1 об, 2, 8, 14, 20, 26, 32 ) ; Обзор по землеустройству корейского населения в Приморской губернии по итогам переписей 1917 и 1923 гг. ( ф. П-61, оп. 1, д. 202, л. 1-25 ); Материалы 7-й губпартконференции РКП(б), содержащие данные о численности корейского населения в Приморье, плотности расселения, землеустройстве и гражданстве корейцев ( ф. П-61, оп.1, д. 569, л. 302-329 ) ; Итоги переписи корейского населения Владивостокского округа 1929 г. ( ф. П-183 – Владивостокский окружной отдел статистики, оп. 2,д. 5, л. 1-49; Документы, представляющие собой решения, постановления, справки, записки и телефонограммы по вопросам подготовки и исполнения мероприятий по «выселению корейцев» ( ф. П-1 – Дальневосточный крайком ВКП(б) , оп. 1, д. 682 ) и т.д. Сведения о корейцах содержатся также в документах фондов Дальневосточного Краевого исполнительного комитета , Приморского облисполкома ( ф. П-25 ), райисполкомов ( фонды: П-30- Ханкайский РИК; П-49 – Посьетский; П-76 – Сучанский; П-143- Ольгинский; П-223 – Гродековский; П- 935 – Молотовский и т.д. )

1.3.1.3. Государственный архив Хабаровского края ( ГАХК). Архивные документы, выявленные в ГАХК по теме исследования, отличаются редкой для источников по истории корейцев систематизированностью, ибо архивные сотрудники Т.И. Косицына и Н.А. Соловьева составили три специальных тематических перечня: 1. Корейцы на русском Дальнем Востоке; 2. Переселение корейцев ( 1911-1937 гг.); 3. Политические репрессии в отношении корейского населения (1933-1937). Общее количество обработанных архивных фондов – 24, дел 231, единиц хранения – 526. Таким образом, нет необходимости повторять общую характеристику материалов архива.
В диссертации были использованы наиболее информативные документы по теме исследования, такие как: материалы корейской комиссии при Дальревкоме ( ф.58 – Дальревком, оп. 1, д. 64, л. 3-9; д. 62, л. 1-8; д. 64, л. 1-12; ); О мерах борьбы с массовым переходом корейцами государственной границы ( ф.58, оп.1, д. 66, л. 16-19); о вербовке и переброске корейских рабочих на Урал ( ф. П-137 – Хабаровский Крайисполком, оп.11, д. 1, л. 147-161) ; О запрещении переселения из Кореи в Приморье ( ф. П-137, оп.11, д. 1, л. 93-94 ), О переселении корейцев в Кур-Даргинский район ( ф. П-304 – Хабаровская переселенческая партия, оп.1. д. 17, л. 8-11,14-18, 20-24; д. 41, л. 123-124, 153-159 об., 168-170; д. 17, л. 75-78 ) и другие.

1.3.1.4. Государственные архивы Иркутской, Омской и Новосибирской областей. В фондах государственных архивов ряда сибирских областей содержатся сведения о появлении корейских переселенцев, участии в гражданской войне и вооруженном борьбе против иностранной интервенции, численности корейских партизанских отрядов и бойцов. В диссертации использованы лишь некоторые документы из упомянутых архивов.
1.3.1.5. Центральный государственный архив Республики Казахстан ( ЦГА РК ). В ряде фондов ЦГА РК, относящиеся к дореволюционному периоду хранятся дела, в которых содержатся документы о прибытии первых корейцев в Степной край, о выдаче им вида на жительство и принятии в российское подданство.
Историческое событие, связанное с организованным прибытием в 1928 г. нескольких десятков корейских семей в Казахстан, зафиксировано в ряде партийно-правительственных документов, хранящихся в фондах ЦГА РК, Архива Президента Республики Казахстан, а также партийно-советских и хозяйственных органов среднего и низового уровня.
Автор использовал преимущественно материалы из фондов 1208 – Переселенческий отдел при СНК КазССР, 1481 – Наркомат земледелия КазССР, 1728- Бюро по учету и рабочей силы при СНК КазССР. Важным историческим источником, обнаруженном в фонде 698 является архивный документ со сведениями о числе родившися, умерших и вступивших в брак корейцев в 1938 и 1939 гг.

1.3.1.6. Государственные архивы Алма-Атинской, Джамбулской, Караган-динской, Кзыл-Ординской, Талды-Курганской, Чимкентской областей. В диссертации использованы некоторые сведения статистического характера и демографические данные о корейском населении, содержащиеся в фондах переселенческих отделов облисполкомов, а также в фондах облстатуправлений и облсельхозуправлений
1.3.1.7. Центральный государственный архив Республики Узбекистан ( ЦГА РУ). Фонд Р- 837 Переселенческого управления при СНК Узбекской ССР и фонд Р -100 СНК УзССР представляли наибольший интерес для исследования, так как в них находятся архивные дела о корейских переселенцах и их обустройстве в Узбекистане.

1.3.2. Сборники документов
Большой резонанс в научных кругах вызвало появление в 1992 г. “Белой книги о депортации корейского населения России в 30-40-х годах, “ авторами-составителями которой являются российские историки Ли У Хе ( Ли В.Ф. ) и Ким Ен Ун ( Ким Е.Н. ). В ней впервые обнародованы раннее строго засекреченные директивы, постановления, шифрограммы, донесения, отчеты, письма и другие уникальные документы по истории депортации советских корейцев. Документы распределены составителями по трем разделам: первый – “Канун депортации,“ второй – “Депортация как государственный терроризм и покушение на права человека,“ третий – “Корейские спецпереселенцы в системе “победившего социализма.“ Вместо предисловия книги опубликована статья профессора Ли У Хе “Трагедия и возрождение российских корейцев“. Документы, опубликованные в сборнике, снабжены обстоятельными комментариями, что ставит его в разряд научных трудов.
Авторы-составители продолжили свою работу, и пять лет спустя в 1997 г. вышла в свет вторая книга под одноименным названием. Она состоит из пяти разделов.
В первом разделе приводятся документы, которые характеризуют историю корейской иммиграции в Приморье, противоречивую политику царского правительства, молодого советского российского и советского союзного государства в отношении корейцев. Второй раздел содержит документы о том, в какой обстановке происходила депортация, сколько и куда было переселено и каковы были потери корейского населения после переселения. Третий раздел свидетельствует об усилиях союзного правительства по организации приема и расселения в местах высылки корейцев. Четвертый раздел содержит документы по обустройству корейцев в Казахстане и Узбекистане. Пятый раздел посвящен вопросу правительственной реабилитации российских корейцев, многие из опубликованных документов впервые пущены в научный оборот.
В 1997 г. в год трагического юбилея – 60-летия депортации корейцев в Москве был издан своего рода уникальный труд, со стереотипным названием «Книга памяти» и подзаголовком «Архивные списки депортированных российских корейцев в 1937 году». Авторами-составителями выступили южнокорейский исследователь Пак Чон Хе и российский ученый О. А. Ли, выявившие важные исторические документы в различных фондах Государственного архива Приморского края.
Книга имеет огромное моральное значение, ибо воздает должное всем потерпевшим от преступной акции сталинского авторитарного режима, а оставшиеся в живых, а также потомки погибших и умерших могут обнаружить свои имена и имена своих родных.
С точки зрения исследователя, материалы книги дают богатую пищу для научного анализа, так как за внешней простотой документов содержатся весьма систематизированные и разнообразные сведения. Приведенные списки в основном трех видов: посемейные, повагонные и поколхозные, однако есть и специальные, такие, как: списки учителей и учащихся национальных корейских школ; сельской интеллигенции; старших вагонов; повагонной разбивки семей из одного колхоза.
Каждый список озаглавлен, а также указаны номер вагона и место выселения. Все списки содержат следующую структуру:
1.Порядковый номер.
2.Фамилия, имя и отчество.
3.Год рождения.
4.Партийность.
5.Номер паспорта.
6.Примечание.
Во многих списках имеются графы «степень родства», «место работы», «должность», что придает им особую информативность. Немаловажным представляется для исследователя и содержание примечаний.
Данные списков позволяют уточнить численность депортированных корейцев, возрастную, половую и социальную структуру, уровень образования, правовой статус, средний размер семьи, количество семей и жителей корейских колхозов и т.д.
В 1998 г. в Сеуле был издан под редакцией Шим Енг Соба и Ким Г.Н первый том из запланированной 5-томной серии «История корейцев Казахстана. Сборник архивных документов». В сборник вошли ранее не публиковавшиеся документы из Государственного архива Хабаровского края и архива Президента Республики Казахстан. Он состоит из пяти разделов. Первый раздел содержит документы о численности корейского населения Дальневосточного края непосредственно перед депортацией, репрессиях среди корейских партийных, советских работников и рядовых трудящихся. Во второй раздел помещены архивные материалы о подготовке и отправке вагонов и эшелонов с депортантами. Третий раздел посвящен вопросам прибытия, приема, размещения корейского населения в Казахстане, хозяйственной деятельности корейских переселенческих колхозов в начальный период. Содержание двух остальных разделов не представляет интереса для темы диссертационного исследования.
Отличительные особенности рассматриваемого сборника заключаются в двух показателях: во-первых, он явился плодом большой группы отечественных и южнокорейских исследователей ( авторы-составители: Ким Г.Н., Мен Д.В., Чжан Вон Чан, Бэк Тэ Хён, Ли Ен Сок, Шин Кым Бом ); во-вторых, все документы, опубликованные на языке оригинала, снабжены аннотациями на корейском языке. В настоящий момент завершается работа над рукописью второго и комплектуется архивный материал для третьего тома.
Массовая трудовая иммиграция корейских рабочих в Японию в 1910-30 гг., повлекшая за собой различные социальные проблемы в обществе и в корейской иммигрантской среде, вынудили официальные японские власти обратить на это пристальное внимание. Центральные правительственные органы и администрация префектур и городов, в которых поселялись корейские иммигранты, установили регистрацию, учет и контроль над численностью, расселением, трудовой деятельностью, а самое главное – надзор над политическими настроениями. В этой связи в 1920-1930 гг. проводились обследования среди корейского населения, материалы которых были позже опубликованы в виде коллекций всевозможных документов и сведений.
Особое недоверие испытывали официальные круги к интеллектуальной и наиболее активной части корейского населения в лице нескольких тысяч студентов, обучавшихся в японских университетах и других учебных заведениях. Не случайно, что первая коллекция документов и материалов о корейцах была посвящена «Характеристике корейских студентов в Японии» и издана уже в 1920 г. Сбор сведений и составление сборника документов поручалось министерству просвещения.
В начале 1920 г. в департаменте общих дел был образован “отдел обследования”, основными функциями которого явились сбор и обработка информации о корейских рабочих в регионах Осака-Кобе и Токио-Иокогама. Разнохарактерные материалы и сведения, в том числе и демографические данные, собранные в течение трех лет, легли в основу сборника, изданного в 1924 г.
В 1923 г. в районе Канто ( центральная часть о. Хонсю ) произошло мощное землетрясение, повлекшее за собой многотысячные людские жертвы и разрушения и антикорейскую истерию, переросшую в массовую бойню и интернирование корейских иммигрантов, поэтому отделом социальных вопросов министерства иностранных дел были собраны документы, связанные с этими историческими событиями, и опубликованы три года спустя в сборнике « Великое землетрясение 1923 г. в Японии», содержащем весьма значимые для исследования исторические сведения.
С середины 20-х гг. функции сбора материалов о корейцах взяли на себя отделы социальных вопросов и биржи по трудоустройству ряда префектур, в том числе Осака и Фукуока, где сконцентрировались значительные по численности группы корейских рабочих. В начале 1930 г. такая же работа проводилась в префектуре Кобе. Разнообразные документы и статистические данные были изданы в специальных коллекциях.
Сведения о насильственной трудовой мобилизации корейских рабочих в Японию, на Курильские острова, Сахалин и другие колониальные территории не афишировались и хранились в файлах различных японских ведомств вплоть до начала 60-х гг. Значительный вклад в выявление и публикацию документов по истории переселения корейцев в Японии в целом и насильственной миграции в частности внес Пак Кён Сик, опубликовавший ряд сборников.
Парадокс, заключавшийся в отсутствии каких-либо историографических исследований корейской диаспоры в Америке при наличии огромного количества исследований и публикаций, характерен также для источниковедения проблемы, ибо специальных сборников или коллекций документов и материалов по истории корейских иммигрантов в США не обнаружилось. То же самое касается, к сожалению, источников по истории корейцев в Китае.
В диссертации используются также такие широко известные мировому корееведению источники по истории Кореи, как средневековая хроника Ким Бусика “Самгук саги”, “Описание Кореи”, а также годовые отчеты японского генерал-губернаторства в Корее , издававшиеся в 1909-1923 гг., однако лишь в той части, где они касались непосредственно темы исследования.
Историю иммиграции корейцев из Кореи и колониального японского генерал-губернаторства невозможно изучать без знания отношений между мировыми державами и Японии. Этим вызвано использовании в диссертации материалов ряда сборников документов международных договоров.
Один из первых сборников международных договоров, заключенных в 1842-1925 гг. и регулировавших двусторонние и многосторонние отношения между Россией, Кореей, Китаем и Японией, был составлен Э. Д. Гриммом и издан в 1927 г. в Москве издательством Института Востоковедения. В нем опубликованы такие важные документы, как: Тяньцзинская конвенция от 15 апреля 1885 г., заключенная между Японией и Китаем и регулировавшая их отношение к Корее; Симоносекский мирный договор от 17 апреля 1895 г. между Китаем и Японией, русско-японское соглашение о Корее от 14 мая 1896 г., Московский протокол 9 июня 1896 г., установивший юридическое равенство позиций России и Японии в Корее.
Тексты договоров, заключенных Кореей с другими государствами, содержатся в других сборниках, опубликованных за рубежом, к примеру в 1921 г. в Вашингтоне под заголовком “Корея: договоры и соглашения.” Следующий сборник вышел в 1949 г. в Пхеньяне и содержал тексты всех договоров, имеющих отношение к Корее в 1876-1945 гг., в том числе наиважнейшие из них: договор от 17 ноября 1895 г. о японском протекторате; “Договор семи статей” от 24 июля 1907 г. о переходе управления внутренними делами Кореи в руки японского генерального резидента; договор от 29 августа 1910 г. об аннексии Кореи и др.
Научные сотрудники Института исследования Азиатской культуры при университете Халлим ( Республика Корея ) подготовили и издали в 1987 г. сборник документов «Политика Соединенных Штатов в отношении Кореи. 1834 – июнь 1950.» Документы, имеющие происхождение из Государственного департамента США, касаются таких вопросов, как «открытие Кореи» западными державами, ранняя американская политика в отношении Кореи, китайско-японская война, установление протектората и аннексия Кореи.

1.3.3. Статистические материалы
Выбор темы диссертационного исследования и направление «главного научного удара» предполагали самое широкое использование статистических данных, опубликованных как отдельными специальными изданиями, так и в структуре иных печатных трудов. Важнейшим эмпирическим источником изучения историко-демографических процессов, включая этнические аспекты, являются материалы переписей населения. Исторический анализ статистических данных переписей отличает от демографических, социологических, философских и прочих исследований прежде всего диахронным подходом и поэтому предполагает сравнительный анализ предыдущего учета народонаселения. В силу широкой известности материалов переписей населения в качестве исторического источника его общая характеристика опускается. Упомянем лишь то, что использовалось в предлагаемой диссертации.
В основу исследования легли материалы первой Всеобщей переписи населения Российской империи 1897 г.; всесоюзных переписей населения 1926 и 1939 гг.; специальных, так называемых сельскохозяйственных, переписей корейского населения ДВК 1923 и 1929 гг.; переписей населения Кореи колониального периода 1912, 1925, 1930 гг. и первой Всеобщей переписи населения Республики Корея 1949 г.
Статистические данные о корейских иммигрантах 1907-1936 гг. в Китае использовались из ежегодников «Маньчжурия», издававшихся в Токио. В ежегодниках содержалась статистика численности и плотности корейского населения по регионам Маньчжурии, городским поселениям; динамика роста, возрастного состава, количества школ и корейских учащихся, хозяйственной деятельности иммигрантов и т.д.
В 1958 г. Бюро переписи населения министерства торговли США опубликовало аналитический обзор «Население Маньчжурии», содержащий статистический и описательный материал о корейском населении Китая с 1910 по 1940 г., который позволяет верифицировать сведения японского происхождения. В обзор включены демографические таблицы и диаграммы, а также карты расселения корейских иммигрантов.

1.3.4. Периодическая печать
Материалы периодической печати обладают наибольшей оперативностью в охвате происходящих в обществе процессов. При изучении истории иммиграции корейцев периодическая печать выполняла функцию дополнительного исторического источника в силу двух основных причин. Во-первых, материалы по теме диссертации крайне редко печатались на страницах газет и журналов в странах-реципиентах корейских иммигрантов. Лишь особые случаи, такие как, «дело Д. Стивенса» и «дело М. Стюард» в США» ( см. раздел 5 ) , «Ванбаошанский» и «Хунчунский» инциденты в Маньчжурии ( см. раздел 4 ) или землетрясение в Канто в Японии ( см. раздел 6 ) вызывали всплеск публикаций, которые надолго исчезали со страниц периодической печати. Во-вторых, информационные листовки и газеты, издававшиеся совершенно малыми тиражами иммигрантскими общинами раннего периода, отличаются чрезвычайно плохой сохранностью и многие номера полностью утеряны.
В 1920-х гг. в Маньчжурии издавались газеты «Енбен ильбо» и «Кильдон ильбо». Японские колониальные власти с целью пропаганды среди корейского населения и усиления своего влияния на Северо-Востоке Китая стали издавать под своим контролем ежедневные газеты на японском языке «Кандо ильбо», «Кандо синмун», еженедельники «Кандо тхонсин», «Кандо хвехвабо» и др. С 1928 по 1931 г. издавалась газета на корейском национальном письме и иероглифике « Мин Сэнгбо». С захватом Манчжурии японцами издание корейских газет прекратилось.
В первые годы пребывания корейских иммигрантов в Америке издавались 5 еженедельных газет и 4 ежемесячных журнала в мимиографической форме, а с 1907 г. – уже 10 еженедельных газет и 2 журнала, большинство из которых вскоре прекратили существование. К газетам, стабильно выходившим в последующие десятилетия, относились «Синхан минбо», издававшаяся в Лос Анджелесе, и «Хансон синбо» – в Гонолулу. В газетах печатались новости из Кореи, освещались важные мероприятия в корейской общине, деятельность корейских ассоциаций и обществ, объявления о религиозных службах и проблемы иммигрантов. Важное место отводилось антияпонской агитации и пропаганде национально-освободительного движения.
Важные исторические сведения содержат публикации о ранних корейских иммигрантах на Гавайских островах и в Калифорнии, напечатанные в журнале «Кориа Ревью», издававшемся на английском языке с 1902 по 1922 г. К примеру, в статье «Ночь, проведенная среди корейцев на Гавайаях», появившейся декабре 1903 г., пастор С. Моор пишет об условиях жизни и труда корейских иммигрантов на сахарных плантациях, дает также сведения о численности, составе, уровне образования и религиозности корейцев. Дж. Джоунс, американский миссионер, сыгравший значительную роль в иммиграции корейцев на Гавайи ( см. раздел 5 ) опубликовал в 1906 г. две статьи, в которых он положительно оценивает переселения и считает, что корейцам в Америке живется лучше, чем в Корее. В 1910-1920 гг. на страницах журнала публиковались в основном материалы, связанные с вопросами отношения американского правительства к японскому колониальному режиму в Корее. Несмотря на чрезвычайную политическую ангажированность журнала в нем иногда выходили материалы о жизни корейской общины.
В 1910 г. в Корее был запрещен выпуск всех корейских газет и журналов, кроме тех, которые являлись органами японского правительства, и говорить о выпуске корейских газет в самой Японии не приходится. Известно, однако, что экстремистские антияпонские группировки корейских студентов выпускали нелегально печатные листовки. Одна из таких группировок, организованная в 1923 г. и известная под названием «Футейша», издавала журнал «Футейша сенджин», в котором выступала за отмену всех ограничений на свободный въезд корейцев в Японию.
До Октябрьской революции на российском Дальнем Востоке издавались несколько газет на корейском языке. «Хяджо синмун» выходила с 26 февраля по 26 мая 1908 г., всего три месяца, и было издано 75 номеров. Другая газета- «Тэдонг конгбо»- издавалась во Владивостоке с 11 ноября 1908 г. по 24 апреля 1910 г. Кроме этих газет выходили также «Дэхан мяиль синбо», «Конгнип синбо» и «Хабсэнг синбо». Содержание газетных публикаций не только играло важную роль в качестве источников информации, но и вносило вклад в антияпонское патриотическое воспитание корейского населения.
После установления советской власти с марта 1923 г. стала издаваться газета «Сэнбон», печатный орган корейской секции губернского комитета РКП(б). Вероятнее всего, с 1929 г. редакция «Сэнбон» переводится в Хабаровск, и с 1930 г. газета становится ежедневным печатным органом Далькрайкома ВКП(б) и Далькрайсовпрофа. В 1932 г. на советском Дальнем Востоке на корейском языке издаются 7 газет и 6 журналов.
После депортации корейцев в Казахстан и Среднюю Азию с 15 мая 1938 г. стала выходить единственная газета советских корейцев под названием «Ленин кичи». В 1978 г. редакция была переведена в столицу Казахстана. С 1991 г. газета стала выходить под новым названием «Коре ильбо». С конца 1980 гг. по настоящее время в газетах «Ленин кичи» были опубликованы ряд материалов о корейских диаспорах в Китае, Америке, Японии, Канаде, Австралии и других странах.

1.3.5. Мемуарная литература
В 1970-80-х гг. в западной, в особенности американской исторической науке, широкое развитие получило новое направление исследования, получившее название «oral history», т. е. «устная» или «оральная история». Речь здесь идет, собственно, не о новой отрасли науки, а о методе создания эмпирической основы исследуемой проблемы. В советской и отечественной историографии использование устных источников, мемуаров и воспоминаний имеет определенные научные традиции.
Проекты «оральной истории» по самым разнообразным темам внедрялись во многих научных центрах, в их реализации принимали участие целые группы ученых. Подобные проекты коснулись также американских корейцев, и в результате в последние годы появился ряд великолепных сборников воспоминаний иммигрантов первого поколения. Опубликованные мемуары существенным образом содействуют дополнению и уточнению научных знаний по истории иммиграции корейцев на Гавайи и в США.
В 1961 г. впервые вышла в свет книга мемуаров Эсурка Имсена Чарра «Золотые горы. Автобиография корейского иммигранта 1895-1960», которая была переиздана вновь в 1996 г. с предисловием В. Паттерсона. Э.И. Чарр ( Ча Ый Сэк ) родился в 1895 г. в северной Корее и в возрасте 10 лет один, без родителей, отправился на Гавайи, а затем переправился в континентальную часть Америки и умер в возрасте 91 год в Портлендском госпитале для военных ветеранов. Книга, над которой Чарр работал в течение 20 лет, представляет собой, по словам В. Паттерсона, историю жизни одного из семи тысяч корейцев, прибывших в 1903-1905 гг. в Соединенные Штаты.
Издательство Гавайского университета выпустило в 1986 г. автобиографическую книгу Питера Хюна «Мансе! Формирование корейского американца», в которой рассказывается период его жизни в Корее. В 1995 г. в этом же издательстве была опубликована посмертно вторая книга П. Хюна «В новом мире. Формирование корейского американца».
П. Хюн прожил долгую и необычную для первых корейских иммигрантов в Америке жизнь. Во-первых, он был числе немногих корейских детей, рожденных на Гавайях в 1906 г. Через 9 месяцев родители вернулись назад в Корею, где его отец активно занимался общественной и политической деятельностью. В 1924 г. П. Хюн вернулся со своими младшими братьями и сестрами на Гавайи, где его отец служил с 1923 г. пастором корейской методисткой церкви. П. Хюн выполнял разные виды работ и учился в разных американских колледжах, изучал философию и театральное искусство в Индиане. После окончания колледжа работал во многих любительских и профессиональных театрах Нью Йорка, Массачусетса, Калифорнии и Монреаля. П. Хюн был одним из немногих азиатов, кто в 1930-40-х гг. пробился в театральную среду Америки и пытался найти свое место в режиссуре авангардного театра. Во время второй мировой войны он служил в американской армии и в сентябре 1945 г. был послан военным переводчиком в Корею. После возвращения в 1946 г. на Гавайи он занялся мелким бизнесом. Умер в 1993 г. в возрасте 87 лет, оставив в Америке двух дочерей и сына.
Во втором номере журнала Корейского американского исторического общества “Occasional Papers” были опубликованы две коллекции мемуаров: первая – “Документы из Орегона”, вторая – “ Семья Кан”. Первая коллекция представляет материалы интервью, проведенных профессором Уильямом Смиттом В.К среди корейских иммигрантов на Гавайях в начале 1930-х гг. и хранившихся затем в архивах Орегонского университета. Вторая коллекция, составленная Пак Ю Сун, выпускницей Вашингтонского университета, является историей двух поколений семьи Кан.
Книгу «Дороги в рай. Воспоминания первых корейских иммигрантов на Гавайах», изданную в 1998 г. «Академией корееведения» в Лос-Анджелесе следует по праву считать значительным вкладом в изучение истории появления и формирования корейской диаспоры в Америке. Дэйзи Чун Роудс в течение ряда лет ездила на Гавайи, где встречалась с оставшимися в живых иммигрантами первого поколения и их детьми, рожденными на Гавайях и записывала на диктофон воспоминания этих людей. Затем она провела литературную обработку аудиоматериалов, легших в основу книги. «Дороги в рай» содержат мемуары 33 человек, включая саму Д.Ч. Роудс. В ярких, живых воспоминаниях рассказывается о причинах иммиграции, подготовке к отправке, дальней дороге с остановкой в Японии, условиях жизни на Гавайах, судьбе «невест по фотографиям» и о многом другом.
Как уже упоминалось, к 60-летию депортации корейцев вышли в свет несколько книг, среди которых одна явила собой сборник воспоминаний, документов и свидетельств переживших насильственное выселение из Дальнего Востока и переселения в Казахстан и Узбекистан. Уже одни названия воспоминаний говорят об их содержании: «Этого мне никогда не забыть», «Страшный был год», «Конечный маршрут – Северный Казахстан», «Воспоминания спецпереселенца» и т.д. В первом разделе книги опубликованы научные статьи профессоров М.Н. Пака, С.Г. Нам и М.Н. Хана по дальневосточному периоду истории корейцев, о причинах и осуществлении депортации.
В Казахстане также появился первый опыт издания коллекций воспоминаний корейцев. В специальном выпуске литературно-художественного и общественно-политического журнала «Нива» № 2 за 1997 г. опубликован исторический очерк И. Куренькова «Из плена лет и лживых наветов», написанный на основе архивных документов и свидетельств депортированных корейцев в Акмолинский район Карагандинской, а с 1939 г. – Акмолинской области. Заключительная часть очерка озаглавлена «Свидетельства очевидцев» и состоит из кратких, но очень ценных воспоминаний 14 человек, переживших депортацию. Ценность их заключается в том, что обнаружились свидетельства о депортации корейцев из корейского села Благословенное на Дальнем Востоке в Астраханскую область с временным поселением в г. Астрахани и близлежащих рыбацких поселках. В декабре 1941 г. все корейцы были депортированы вторично, но уже в Казахстан.
Необходимо оговорить заранее, что в ряде случаев некоторые опубликованные материалы в виде книг, статей, отчетов, докладов и т.д. использовались в качестве дополнительных источников, в особенности это касается изданий, появившихся либо синхронно, либо сразу в след за рассматриваемыми историческими фактами, событиями и процессами.
Таким образом, источниковая основа диссертации, несмотря на ассиметричность ее составных частей, разнокалиберность исторических документов, разноплановость содержания, характеризуется прочностью и устойчивостью, достаточными для построения научной конструкции. Вся совокупность выявленных и уже введенных ранее в оборот исторических источников служила для концептуально и тематически цельного научного анализа истории иммиграции корейцев.

2.  Положение Кореи и причины начала массовой эмиграции корейцев

2.1.Социально-экономический кризис и  попытки реформирования

   На закате династии Ли, правившей Кореей свыше пятисот лет (1392-1910)   в стране возникло множество внутренних социально-экономических и внешнеполитических проблем и она не была готова вступить в новую капиталистическую эру. К середине XIX в. централизованная государственная власть ослабла,   казна испытывала острый хронический финансовый дефицит, усиливались сепаратистские тенденции, росло массовое разорение крестьянства. Социально-экономический кризис усугубился  природными катаклизмами: наводнениями, неурожаями, вследствие которых страну охватывали голод и эпидемии. В этот период западные державы, приступив к активным действиям по колонизации восточной Азии,   вынудили Корею отказаться от проводимой ею в течение нескольких веков политики строгой самоизоляции.  

2.1.1.  Правление Тэвонгуна и реформы

   22 января 1864 г.   наследником корейского престола стал Ли Мен Бок – 12 летний племянник последнего короля ( вана ), получивший тронное имя Коджон.  Ввиду малолетства короля Коджона ( 1852-1919 )  правление страной в качестве регента взял в свои руки его отец Ли Ха Ынг (1820-1898), известный в истории Кореи как Тэвонгун, что означает «великий  наследный принц».

   Десятилетие правление принца-регента отличалось попыткой укрепления централизованного государства, реформирования военного дела, денежной системы, местного управления, борьбы с коррупцией и казнокрадством, введением новых налогов. Амбициозность Тэвонгуна проявилась в стремлении возвысить ванскую власть как символ могучего централизованного государства.  Он приказал восстановить разрушенный во время Имджинской войны дворец Кёнбоккун – резиденцию правящего дома, возвести ряд новых дорогостоящих дворцов. Опасаясь иностранных вторжений и иноземных влияний, подрывающих устои традиционного корейского общества Тэвонгун проводил жесткую политику изоляционизма Кореи.       

   Большое внимание Тэвонгун уделял укреплению армии, предназначаемой им для отражения нападений иноземных врагов, подавления сепаратистских выступлений феодалов и подавления крестьянских бунтов. В Японии закупалось огнестрельное оружие: ружья и пушки, ремонтировались обветшалые и сооружались новые крепости и форты, усиливалась береговая охрана.

   Борьбу с сепаратизмом в стране Тэвонгун начал со смещения со всех правительственных постов выходцев из рода андонских Кимов, ставленники которых узурпировали власть на местах. Чтобы ослабить влияние местной знати, Тэвонгун продолжил борьбу против конфуцианских «храмов славы» – совонов, вокруг которых сложились сильные объединения феодалов. Несмотря на недовольство и сопротивление крупных янбанов, Тэвонгуну удалось в 1871 г.  из 600 совонов оставить только 47.  

   Для покрытия расходов, связанных с реализацией своих амбициозных  планов,  в  декабре 1866 г. Тэвонгун приступил к проведению денежной реформы, в результате которой  одна новая монета стала равняться 100 старым.  Распространение монеты с принудительным  курсом обмена привело к росту цен на продовольствие и другие товары.  Правительство продолжало вводить новые налоги, а старые налоги увеличило в размерах.  Все эти непопулярные меры привели в последней трети XIX в. к  волнениям крестьянских масс. К этому времени относится начало перехода корейских крестьян границ с Россией и Маньчжурией с отходнической целью или намерением остаться на новых неосвоенных местах.  Стремление к выживанию оставшихся без средств существования корейских люмпен-аграриев преодолело страх быть смертельно наказанным за несанкционированное нарушение государственных пределов.   

2.1.2. Государственное и административное устройство.     Суть проводимых Тэвонгуном реформ заключалась в попытке возродить сильную центральную власть. Согласно параграфа 3 торжественной клятвы, данной 7 января 1895 г. корейский король, отныне император, управлял государством при содействии Государственного Совета (Ыйчжонбу).*   

   Вторым высшим правительственным учреждением Кореи являлся Императорский совет ( Чунчхувон ), исполнявший функцию совещательного собрания. Чунчхувон всецело подчинялся Государственному совету, и его роль в государственно-административной машине была незначительной.   Государственному совету подчинялись 8 министерств.

   Министерства находились в ведении  министров, которым предоставлялось право издавать приказы, каждому по своему ведомству, а также давать предписания и указания  местным властям и полиции, обнародовать объявления для сведения населения. Все министры пользовались одинаковой властью по отношению к полиции и местным властям, постановления которых могли быть отменены министрами. В руках министров сосредоточивался главный надзор за личным составом министерства, дела по служебному движению чиновников и награждению их почетными степенями.

   В  1864 г.  Тэвонгун издал указ о подчинении  всех провинциальных ведомств только распоряжениям центральных институтов власти, тем самым он пытался пресечь вмешательство в административные дела местных влиятельных кланов.

   С конца XIV в. Корея делилась на 8 провинций:   Кёнги ( столичная ),  Чхунчхон, Чолла, Кёнсан, Канвон, Хванхэ, Пхёнан и Хамгён.  С введением реформ 1895 г. провинции Чхунчхон, Чолла, Кёнсан, Пхёнан и Хамгён были разделены на южную и северную  части, в результате чего получилось 13 провинций. Новое административное устройство страны  предусматривало  подразделение 13 провинций на 341 более мелкую единицу: округа и уезды.  Округа и уезды, в свою очередь, подразделялись на волости, а последние на деревни. Столицей государства был Хансон ( Ханъянг ), ставший таковым 25 октября 1394 г. и   переименованный после освобождения Кореи в 1945 г. в современный Сеул.  

   Для управления каждой провинцией министр внутренних дел назначал  губернатора (кванчхальса). Округами и уездами управляли начальники, причем начальники округов в отличие от уездных начальников не только обладали административно-судебными функциями, включая право принуждения к уплате налогов, но и осуществляли руководство военными формированиями округов. Высшие чиновники, до уездных начальников включительно, служили, как правило,  4 года, затем им продлевали срок полномочий  на два или за особые заслуги на четыре года.

   Низшую ступень государственной и административной власти занимали мелкие чиновники волостей – мён (в провинции Пхёнандо волость называется пан, а в Хамгёндо – са – прим. Г.К.), следившие за своевременным поступлением налогов в государственную казну с деревень, входивших в данную волость. Каждая волость делилась в прежние времена на деревни – ли, селения – чхон и поселки тон, а в конце XIX в. только на деревни – ли.      

   В целом административное устройство страны было подчинено задачам государственной эксплуатации всего крестьянского населения. Достоинства местных правителей законы оценивали по тому, как  «процветает земледелие, растет податное население, преуспевают школы, совершенствуется военное дело, равномерно распределяются налоги и повинности, сокращаются судебные тяжбы и прекращаются мошенничества».

2.1.3. Социальная ( сословная ) структура.    Гражданское и военное чиновничество составляло привилегированное сословие  – янбаней, которые делились на столичных и провинциальных. Столичные янбаны представляли собой высшую чиновничью и военную аристократию. В поздний период династии Чосон, в связи с увеличением численности служилого сословия и  превращением этого сословия в практически наследственное, термин «янбан»  стал обозначать не традиционную совокупность  гражданского и военного чиновного сословия, а что-то подобное европейскому дворянству. Однако, в отличие от последнего, благодаря наличию института наложниц и большому числу детей в янбанских семьях, а также практике приписки простолюдинов к янбанским родам, в Корее имел место гипертрофированный рост численности лиц, претендующих на членство в традиционном правящем слое. По свидетельству А.Г. Лубенцова в конце XIX в. к янбанскому сословию принадлежало около одной трети населения. Однако реальная доля чиновничества, состоявшего на действительной гражданской и военной  государственной службе, составляла не более 2 процентов  населения страны.     С янбанским сословием были связаны существенные привилегии и преимущества, официально признанные за ними, но на практике, янбаны с течением времени стали пользоваться значительно более широкими правами и в конце концов сделались всесильными. К привилегиям янбанского сословия относилось прежде всего освобождение от воинской и натуральных повинностей, а до 1872 г.  также от уплаты подушной подати. Не только личность янбана, но и его жилище были неприкосновенными.

   По закону янбанское достоинство приобреталось следующими способами: поступлением на государственную службу; передачей  по наследству, как законорожденному сыну потомственного янбана; возведением в это достоинство специальным королевским указом. Янбанское  достоинство утрачивалось также тремя способами: по суду, рождением от неравного брака и за давностью, если члены семьи не поступали в течение продолжительного времени на государственную службу.

   Следующую ступень в иерархической лестнице корейского общества составляли так называемые средние люди – чунъины,  которые были переходной ступенью от янбанов к простонародью и отличались своей малочисленностью.  К среднему классу относились переводчики, астрономы, судьи, писцы, художники, врачи и др. Среднее сословие пользовалось в Корее всеобщим уважением и некоторыми привилегиями, такими,  например, как право носить одинаковый с янбанами головной убор, освобождение от воинской и натуральной повинностей.  Янбаны обращались с лицами среднего сословия почти как с равными.

   Ниже чунъинов в правовом отношении находился простой народ- санъмины, основная масса которого состояла из крестьян-землевладельцев. Несколько ниже крестьян были торговцы. К следующей социальной группе принадлежали «мелкие», или «низкие» люди, чхонины. В нее входили  «семь разрядов общественных лиц» и «восемь разрядов частных». К первому разряду принадлежали гейши, слуги при дворцах, мелкие служащие в провинциальных учреждениях, торговцы. Во второй разряд входили буддийские монахи, певцы, танцовщицы, музыканты, актеры, шаманки и лица «грязных, презираемых» профессий, или  пэкчоны, – мясники, забойщики скота, кожевники, сапожники и др. Эта группа занимала самое низкое положение среди других сословий и была ограничена в правах, в присвоении имен и фамилий, в заключении  браков и выборе места для погребения.

   К бесправному «подлому» сословию относились рабы (ноби), делившиеся на две категории: наследственных и временных, которые в Корее всегда строго различались.   В то время как дети первых всегда являлись рабами, дети вторых в большинстве случаев становились свободными. Наследственные рабы считались полной собственностью своего господина, который мог продать их, отдать в наем, подарить, распорядиться по своему усмотрению. Наследственные рабы делились по признаку своей принадлежности на государственных (в том числе дворцовых) и частных.   Государственные рабы-  конноби – были приписаны ко дворцу, центральным ведомствам и местным учреждениям. Они обрабатывали государственные земли, воздвигали дворцы, строили крепости и корабли, добывали руду и выполняли другие повинности.  

   Частные ноби составляли часть имущества янбаней, их можно было продать или купить. П.М. Делоткевич, посетивший Корею в 1885-1886 гг., писал: «Некоторые помещики имеют до 1000 душ прислуги. Крепостное право по сие время существует в Корее. Взрослый кореец продается от 240 до 300 тыс. каш ( неизвестная денежная единица – Прим. Г.К.), что на наши деньги составляет до 200 металлических рублей».   

   Жещины-ноби ценились выше, чем мужчины,  так как зависимость и повинность наследовалось по материнской линии, т.е. человек, родившийся от брака между ноби, становился рабом того хозяина, которому принадлежала его мать.  

   Сословные права и ограничения в Корее строго соблюдались вплоть до конца XIXв. В соответствии с сословной принадлежностью регламен-тировались жилище, пища и одежда – простому народу запрещалось жить в больших домах, носить шелковую одежду и кожаную обувь.  Простолюдин  должен был  оказывать различные знаки почтения янбанам, беспрекословно выполнять все их требования «Всякий кореец, – писал А.Г. Лубенцов,- при встрече с дворянином обязан остановиться и отвесить поясной поклон, а если верхом, то сойти с лошади и оказать тот же акт почтения. Несоблюдение этого обычая влечет за собой немедленную экзекуцию тут же на месте или в ближайшем населенном пункте». 

   Сословные ограничения и институт рабства были отменены в Корее законодательно  в 1888 г. Люди «грязных, презираемых» профессий были уравнены со всеми остальными слоями общества. Ликвидировалось официальное неприятие торговой или коммерческой деятельности  как недостойного янбанского достоинства занятия, и янбаны, оставившие государственные чины,  могли без ограничения  заниматься предпринима-тельством. Однако в реальной жизни все эти нововведения   претворялись в практику очень медленно, а  традиционные социальные правила оставались  в силе еще продолжительное время.  

   2.1.4.  Землевладение и землепользование.    Несмотря на застойный характер феодального строя Кореи, под влиянием вторжения капиталистических держав в экономике страны произошли серьезные изменения. Вопрос о земельной собственности и землевладении в Корее, – основополагающий вопрос рассматриваемого периода, является во многом спорным: остаются дискуссионными положения о характере феодальной собственности на землю и соотношении между государственной собственностью и частным землевладением.  Землевладение было близким к частной собственности: по корейским законам владетель земли мог ее продать, разделить и передать по наследству. Большинство советских историков признавало, что характерной чертой феодализма в Корее было существование государственной собственности на землю.  

   Наиболее обширными государственными землевладениями, сохранившимися до конца XIX в., были дворцовые земли, доходы от которых предназначались на содержание центральных и провинциальных учреждений, а также крупных чиновников. Земли давались чиновникам в зависимости от ранга: губернатор получал 50 кёль* * Кёль – основная мера земельной площади, служащая одновременно единицей обложения поземельной податью. В переводе на современную земельную меру 1 кёль полей первого ( низшего ) разряда составлял 2758 пхён ( 1 пхён = 3,31 кв.м. ) , а высшего, шестого – 10 442 пхён )  пахотной земли, начальник округа – 40 кёль. Эти земли передавались вместе с приписанными к ним крестьянами. Дворцовые земли были свободны от всех государственных налогов  и не вносились в обыкновенные земельные реестры провинциальных управлений. Крестьяне, работавшие на дворцовых землях, вместо уплаты поземельного налога в общегосударственную казну вносили ее в дворцовое ведомство.               

   Земли правительственных, гражданских и военных учреждений по закону освобождались от налоговых повинностей, но с них взималась земельная подать, собираемая теми учреждениями, на содержание которых она  предназначалась. В конце XIX в. многие категории государственных земель были упразднены. В 1898 г. почтовые и военно-поселенческие земли вместе с другими казенными землями перешли в введение министерства двора и были розданы в аренду. Общая площадь государственных земель к началу XX в. составляла всего 1/20 общей площади обрабатываемых земель.   Государственная собственность сохранилась только на земли, приписанные к центральным и провинциальным учреждениям. Помещичье землевладение стало господствующим и крестьяне – мелкие собственники – составляли очень небольшой процент в корейской деревне.    Частные  владения крупных феодалов создавались из земель, розданных за заслуги или просто дарованных, а также самовольно захваченных государственных земель и крестьянских наделов.

   После отмены в 1864 г. крепостной зависимости корейские крестьяне превратились в своем большинстве в арендаторов помещичьей или государственной земли.  По материалам проведенного в начале XX в. японским правительством обследования трех провинций:  Хванхе, Пхёнан и Хамгён,   арендаторы составляли  до 70 процентов всех крестьян. Если арендаторы преобладали в деревнях северных провинций, то на юге,  где товарно-денежные отношения были развиты сильнее и интенсивнее шел процесс обнищания крестьянства, они составляли абсолютное большинство. Таким образом, в южных, т. е. основных земледельческих провинциях Кореи, аренда стала основным типом землепользования.  Аренда помещичьих или государственных земель не обеспечивала крестьянской семье даже  прожиточный минимум. За 50 лет (1850-1900)  число крестьянских дворов в стране сократилось на 160 тыс.  

   К концу XIX в. образовался класс крупных землевладельцев, поместья которых составляли несколько сотен и даже тысячи  тё* (* тё – мера земли, равная 0,99 га ) землиБольшинство крупных землевладельцев жило в Сеуле, свои же земли они сдавали в аренду крестьянам. В их владениях работали  управляющие – сыямы, получавшие за свою службу плату рисом или земельный участок в размере от 0,3 до 0,5 тё.

   Основным источником дохода управляющих являлись  принудительные поборы и другие поступления от арендаторов. Иногда управляющие сдавали помещичью землю от своего имени в субаренду за более высокую плату. Многие сыямы  превратились таким способом в новых деревенских богачей, начавших скупать земли у своих прежних хозяев, крестьян, храмов и монастырей. В их хозяйстве применялись наемная рабочая сила или бесплатный труд закабаленных арендаторов.

   Незначительный  слой свободных крестьян-землевладельцев не выдерживал конкуренции помещиков и ростовщиков, и многие крестьяне были вынуждены продавать свои наделы за бесценок. Перевод уплаты налогов в денежной форме в 1894 г. заставил многих корейских крестьян обратиться к местным и японским ростовщикам для получения ссуд под высокие проценты. Несвоевременный возврат ссуд и процентов зачастую являлся  причиной потери крестьянами свои земельных наделов.

   Свободные крестьяне жили в деревнях-общинах. Как пишет М.Н. Пак,  «свободные крестьяне ( янины ) сохраняли на протяжении всего средневековья свою сельскую общинную организацию, а порою в рамках ее и кровнородственные связи, так до XX в.   в Корее сохранились немало селений, жители которых состояли из представителей одного рода Ли, Ким Чхве и т.д.   

   В зависимости от числа семей, входящих в деревню количества обрабатываемых полей деревни облагались натуральным налогом и должны были выполнять трудовую повинность. Ответственность за исполнение распоряжений властей возлагались на деревенские советы, выполнявшие административные функции. Деревня являлась единицей  налогового обложения и источником дохода государства и в то же время была низшей административной единицей, что облегчало ее эксплуатацию. При создании низших административных единиц правительство учитывало естественно сложившиеся коллективы – общины, и поэтому административная единица совпадала, как правило, с общиной. Деревня-община представляла собой социальную единицу.  «Крестьяне жили обособленными деревенскими общинами, которые носили замкнутый и самодовлеющий характер. По своей структуре все  деревенские общины были похожи друг на друга».  

   Каждой деревне принадлежала определенная территория со строго обозначенными границами, в которую входили как обработанные, так и необработанные участки. Обрабатываемая земля распределялась на основе надельной системы. Каждому мужчине давался определенный участок земли. Каждые 20 лет чиновники обмеривали и перемежевывали все поля, затем составляли на них списки, которые хранились в палате финансов. Эти наделы закреплялись за каждой семьей на правах вечного владения.

   В конце  XIX  в., с проникновением иностранных товаров в Корею, увеличилась роль обмена в корейской деревне. В стране существовала  сеть местных рынков, на которых крестьяне обменивали продукты сельского хозяйства на изделия бродячих ремесленников. Обмен обычно совершался или в натуральной форме или эквивалентом товаров выступали деньги.

   Несмотря на проникновение в корейскую деревню товарных отношений, в  ее социальной организации продолжали играть большую роль общинные связи. Основу их составляло совместное пользование землей, источниками орошения и системой ирригации, без которых немыслимо поливное земледелие. Крестьяне коллективным трудом сооружали, ремонтировали и эксплуатировали оросительную систему, зачастую водопользование объединяло несколько близлежащих деревень.   

   Принцип общинного землепользования и землевладения осуществлялся в рамках государственной собственности. Несмотря на разложение общинного землевладения, отношения крестьян к друг другу и к правящему сословию продолжали в значительной мере регулироваться обычаями, основанными на коллективном ведении хозяйства. Еще сохранялись древние принципы общинной деятельности и круговой поруки.

   Традиционные формы взаимопомощи использовались феодальным государством, а позднее японскими властями как одна из форм угнетения общин. Крестьяне, связанные круговой порукой, оказывались ответственными друг за друга. Если кто-либо не мог внести разного рода подати или отработать феодальные повинности, ответственность возлагалась на родственников или соседей.

   Деревня имела также органы самоуправления – деревенские советы -тонъе, куда входили по одному представителю от каждого семейства. Из самой состоятельной и авторитетной семьи выбирался деревенский староста- тончжан. Староста, или сельский глава, следил за внутренним порядком в деревне. Если деревня принадлежала помещику, то он помогал при сборе арендной платы, вел учет налога и устанавливал количественно жертвоприношения, причитающиеся с каждого дома для оплаты расходов по спискам правительства. Тончжан собирал подати с крестьян, а затем вносил их государственным чиновникам.

   Деревенский совет рассматривал дела, касающиеся сельской школы, регистрации хозяйства и земель, а также земледельческих усовершенствований. В руках совета находились общественные  земли, лес, кладбище и т.п., общинный дом и жертвенная хижина, а также казна, образованная из вступительных паев и отдельных сборов, производимых в особых, чрезвычайных случаях. Например, если в деревню прибывала новая семья, то ее глава должен был уплатить вступительный пай, чтобы получить одинаковые права в деревенском совете.

   В связи с реформами, проведенными в последнем десятилетии XIX в., на местное самоуправление были возложены еще две задачи, имеющие важное государственное значение: производство ежегодной всенародной переписи и устройство, а также содержание запасных хлебных магазинов.  

   Анализ состояния сельского хозяйства Кореи второй половины XIX в. дает основание для вывода о прогрессирующем кризисе натурального хозяйства. Несмотря на довольно развитую систему агротехники, методов и приемов поливного земледелия сельское хозяйство страны носило экстенсивный характер и в сильной степени зависело от погодных условий. Кризис, вызванный социально-экономическими противоречиями, усугубился рядом неурожайных лет, в особенности в северных провинциях, выразился  в массовом разорении корейского крестьянства, эрозии  традиционной организации общественной жизни,  усилении имущественного расслоения аграрного населения, росте крестьянских бунтов и восстаний и эмиграции обеземелившихся, оставшихся без средств существования  крестьян в российское Приморье и Маньчжурию.

2.1.5.     Ремесло и промышленность.     Натуральный характер крестьянских хозяйств в Корее обусловил широкое распространение в стране ко второй половине XIX в. домашних ремесел, удовлетворявших в  основном потребность сельчан в предметах первой необходимости. В то же время в корейских городах были развиты такие ремесла, как  производство бумаги, фарфоровых и фаянсовых изделий, металлических изделий, обуви, украшений и т.д.  В городах было немало так называемых государственных ремесленников (кончжан), которые делились на «столичных мастеров» (кенкончжан), приписанных к  правительственным ведомствам, и провинциальных ( вэкончжан ), относившихся к управлению провинциальных городов.

   Основным заказчиком и потребителем высококачественной продукции ремесленного производства являлось государство – ванский двор, аристократия, центральные правительственные учреждения, армия.  «Столичные мастера»  славились искусными кузнецами, оружейниками, литейщиками, лучниками, сапожниками, гончарами, ювелирами и т.д. Насчитывалось до 130 специализаций корейских ремесленников.

   Во второй половине XIX в. традиционная организация ремесленного дела претерпела значительные изменения, вызванные распадом государственной собственности на землю и развитием товарно-денежных отношений.  В 1866 г. численность государственных ремесленников составляла 5,5 тыс. человек.  С ликвидацией непосредственной зависимости от государства усилился процесс освобождения столичных и провинциальных мастеров.

   Свободные ремесленники объединялись в цехи ( ке ) по выработке полотна, бумаги, фарфора, металлоизделий и другой продукции.  Они платили в казну налоги за право изготовления того или иного товара.  

   Наряду с ремесленными мастерскими, где основой производства был труд ремесленника и членов его семьи, в доколониальной Корее стали появляться предприятия типа простой капиталистической мануфактуры. Мануфактуры имелись главным образом в Сеуле, провинциальных центрах и открытых для иностранцев морских портовых городах. На мануфактурных предприятиях были также заняты наемные рабочие. Некоторые виды  производства требовали значительных трудовых ресурсов, как, например, в горнодобывающих  промыслах, где численность рабочих составляла несколько сотен человек.

   К началу нынешнего века на Корейском полуострове насчитывалось 160 обнаруженных месторождений полезных ископаемых и действовало свыше 70 рудников. Первые русские путешественники, военные и миссионеры и иностранцы из западных стран, побывавшие в Корее, высказали различные мнения о минеральных запасах страны, однако большинство из них вынесли убеждение о наличии богатых залежей благородных металлов: золота и серебра и других ископаемых.

   Такое разногласие взглядов на минеральные богатства Кореи являлось следствием многих причин. Во-первых,  в стране не проводилось сколько-нибудь организованных геологических исследований, к примеру в Пруссии, которая была по площади всего в полтора раза больше, разведано 2963 месторождения по сравнению со 160 в Корее. Во-вторых,  не было четкого правительственного контроля за разработкой рудников, вследствие чего отсутствовали достоверные сведения о положении горного дела в стране.

   В  конце XIX в.  корейское правительство под давлением западных держав и Японии приступило к выдаче концессий в горнорудной промышленности  иностранным предпринимателям. С другой стороны, именно иностранные инвестиции, вложенные в разработку минеральных месторождений, привнесение рациональной организации горного дела, прогрессивной технологии добычи и переработки руд, несомненно, могли внести значительный вклад в  промышленное развитие страны.

   В июле 1895 г.  американскими предпринимателями («Korean Development Company»)  была получена концессия на 25 лет разработки всяких месторождений в уезде  Унсан провинции Северная Пхёнан. Согласно условиям концессии, из 100 акций, на которые разделен основной капитал предприятия, 25 были переданы безвозмездно корейскому императору; зато рудники, оборудование, инвентарь и добытые компанией ископаемые освобождались от всех пошлин и налогов. В 1898 г. на приисках  «Korean Development Company»  работали 40 иностранных специалистов и 1200 корейских рабочих.  На развитие предприятия было затрачено к тому времени 100 тыс. фунтов стерлингов, к тому же американцы выкупили у императора его 25 акций за единовременную плату в 20 тыс. фунтов стерлингов и за ежегодную ренту в размере 2500 фунтов стерлингов.

   В 1896-1900 гг.  корейское правительство выдало концессии англичанам Дж. Берн-Мардоку,  Дж. Алексу,  немцу  Вальтеру,  японцам Тацуро Фукуци, Танаке,  Кихахиро Окуре и др.

   В конце XIX-  нач.  XX в.  в столице и некоторых крупных городах  помимо капиталистических мануфактур, принадлежащих корейским владельцам, стали появляться первые смешанные японо-корейские и другие иностранные предприятия. В декабре 1900 г. была основана японо-корейская компания по электрическому освещению Пусана. В 1902 г. в Пусане появилась смешанное предприятие по очистке риса. В 1903 г. в Инчхоне открылась табачная фабрика, владельцами которой были два англичанина и один грек. Во всех открытых портах работали японские, а в Пусане и Инчхоне – американские предприятия по переработке риса. Японцам принадлежали многочисленные винокуренные заводы.  

   Ввиду чрезвычайной неразвитости индустрии численность рабочих в Корее к началу колониального периода была совершенно незначительной. В 1910 г. в добывающей промышленности, железнодорожном транспорте и морских портах были заняты наиболее крупные группы рабочих, состоящие  из   10 тыс., 7 тыс. и 22 тыс. человек  соответственно.  

 2.1.6.    Торговля 

   К середине XIX в.  в ремесленно-промышленном  производстве значительная роль принадлежала скупщикам товаров, которые выступали  посредниками между производителями и потребителями товаров.  Они скупали по оптовым ценам различные ремесленные и мануфактурные изделия у цеховых ремесленников, перепродавали их, принимали заказы на поставку товаров, а также занимались  различными кредитно-ростовщическими операциями.

   В этот период наблюдалось заметное расширение внутренней торговли, по стране раскинулась сеть местных рынков. Если в начале века действовало 1343 различных рынков, то концу века их число увеличилось до 1617.

   Торговые отношения в доколониальной Корее регламентировались государством.  Специфическая особенность их  заключалась в том, что государство давало в откуп многочисленным купеческим гильдиям  монополию по продаже строго определенных видов товаров. Гильдии платили за это установленный в определенном размере налог.

   Каждая гильдия управлялась ее главой (ёнви), являвшимся ее полновластным представителем. Он собирал от членов гильдии ежемесячные взносы, принимал новых членов, поддерживал отношения с правительственными чиновниками и главами других гильдий, вносил от имени гильдии налог в казну.

   Все купцы в Корее делились на две категории: странствующих  (попусанов)  и оседлых (чвасанов), причем первая была гораздо многочисленнее и объединяла тысячи мелких торговцев (коробейников), разносивших по всей стране товары повседневного спроса. Попусаны  держали в руках всю розничную торговлю в стране, играли важную роль в развитии связей между отдельными районами Кореи, славились сильным корпоративным духом.

   Странствующие купцы имели хорошо организованную централизованную структуру. Главное управление находилось в столице, представительства  находились во всех провинциальных центрах страны. Основную массу  попусанов составляли  мелкие коробейники, но среди них были разбогатевшие купцы и лица, не имевшие ничего общего с разносной торговлей. Материальные привилегии, дух взаимопомощи, щедрые подношения, влиятельность и популярность в народных массах нередко  привлекали в ряды  «попусанхве» (торговой ассоциации странствующих купцов)  высоких правительственных  чиновников.

   Гильдии оседлых купцов ограничивали свою деятельность крупнейшими городами страны, в которых они содержали торговые лавки, а наиболее богатые  и влиятельные – торговые ряды, кварталы и даже целые базары.  Вплоть до последней четверти XIX в. в Сеуле действовали шесть крупных торговых компаний (юкмокчжон), игравших важную роль в развитии торговых отношений в Корее.  Члены гильдий чвасанов различались по имущественному положению. Главы гильдий превратились в богатых купцов, использующих своих подчиненных – мелких торговцев.

   Расширение торговли способствовало накоплению торгового капитала в руках глав купеческих гильдий,  связанных с представителями корейского дворянства – влиятельными чиновниками, которые также вкладывали свои капиталы в торговый оборот. Постепенно многие из столичных купцов и разносчиков превратились в торговых капиталистов. Создалась немногочисленная, но весьма влиятельная прослойка торгово-ростовщической буржуазии, которая начала завоевывать известные экономические позиции и приобретать влияние на правящие круги. Феодальное правительство оказывало покровительство торговцам и вынуждено было считаться с их силой.

   Для укрепления своего политического влияния молодая буржуазия покупала принадлежность к янбанскому сословию у обедневшей  аристократии. «Разложение феодально-сословных порядков, развитие товарно-капиталистических отношений расшатали устои дворянских привилегий;  дворянское звание перестало быть источником богатств и материального благополучия».  

   Внешняя торговля Кореи до заключения договоров с иностранными государствами в последней четверти XIX в.  ограничивалась незначительным товарообменом  с Китаем и Японией.  Корейское правительство разрешило устройство ярмарок в приграничных районах близ городов Ыйчжу и Кёнвон и допустило участие в них китайских купцов.  На западной границе ярмарки проходили на китайской территории у так называемых пограничных ворот Бяньмынь ( или Цэмынь ). Китайцы торговали дорогими шелковыми тканями, кожаной обувью, китайской тушью и кистями для писания, чаем, предметами из золота и серебра,  лекарствами,  крупным и мелким рогатым скотом и т.д. Корейские купцы предлагали со своей сторону бумагу, женьшень, меха, сушеные морепродукты, волосы для изготовления накладных кос.  

   Торговые отношения с Японией стали интенсивно развиваться в последней четверти прошлого века после заключения 26 февраля 1876 г. на острове Канхвадо японо-корейского торгового договора  и последовавших следом дополнительных  к нему соглашений, в результате чего японские торговые компании получили значительные привилегии. Всего в Корее накануне установления колониального режима действовало свыше 30 крупных японский компаний,  в том числе 16 торговых, 12 транспортных, 2 промышленных и одна сельскохозяйственная.

   Японские торговые компании учредили  «Общество изучения и поощрения японо-корейской торговли» с главным его управлением в Чемульпхо и филиалами в Сеуле, Пусане и Вонсане.  Общество насчитывало в 1898 г.   около 500 членов и играло важную роль в развитии японской торговли в Корее.

   Японские торговые компании, как показывают материалы таможенных отчетов, осуществляли крайне незначительный экспорт в Корею товаров отечественного производства. Они предпочитали завозить предметы европейского происхождения, которые доставлялись из Европы в Шанхай, затем далее в Кобе, а оттуда перевозились на японских судах в Корею. Доля японских товаров в экспорте в Корею составила за  пятилетие 1878-1882 гг.  чуть более 10 процентов, в то время как  иностранных товаров – около 90 процентов.   Основными экспортными статьями японских торговых компаний были  материи и одежда из Европы (85 процентов),   металлы и металлические изделия (8 процентов). Из Кореи вывозились рис, бобы, горох, кожи и меха, морепродукты.  В отчете японских консулов в начале 1880-х гг.   указывались свыше  50 наименований корейских экспортных  товаров.   

   Корейские торговые и транспортные  компании не выдерживали конкуренции, поэтому они либо становились банкротами, либо переходили  в руки японцев,  либо вынуждены были заниматься  компрадорской торговлей, т.е.  полностью идти на поводу японских компаний.  По сведениям японского министерства земледелия и торговли, в корейском портовом г.  Пусане   на 1 января 1899 г. насчитывалось 950 японцев, занимавшихся торговой деятельностью и полностью захвативших монополию ввоза и вывоза товаров из Пусана.   

   Таким образом, в Корее второй половины XIX в.  преобладающий характер натурального производства,  отсутствие единой денежной системы, низкая покупательная способность абсолютно преобладающей  части населения, низкая производительность ремесленного производства и т.д.   тормозили развитие товарно-денежных отношений.  Тем не менее к началу нового века  в стране медленно созревали предпосылки для зарождения и развития капиталистических отношений.    

2.2. Колониальная политика западных держав и Японии

2.2.1.  Начало колониальных притязаний

   Во второй половине XIX в. обострилась борьба капиталистических государств за захват территорий на Дальнем Востоке, и внимание к себе привлекла Корея, правительство которой продолжало проводить традиционную политику внешней изоляции. В 60-70-х гг.  в ходе ряда американских, английских и французских морских  экспедиций были совершены неудачные попытки навязать Корее торговые договоры. 

   После буржуазной революции Мэйдзи (1867-1868) в Японии стала осуществляться активная подготовка к колониальным захватам в Азии, причем ставка делалась не только на военно-технические приготовления, но и на широкую пропаганду доктрины «Азия для азиатов», на идеологическое обоснование «превосходства национального духа японцев», призванного выполнить историческую миссию «борьбы против белого империализма» и освобождения корейского и китайского народа от  «белых варваров».

   Корея оказалась в эпицентре колониальных интересов Японии не случайно. Геополитическое положение Корейского полуострова имело важное стратегическое значение: близость к Китаю и России, общие границы с Манчжурией, чрезвычайно удобные морские порты:  Инчхон на западном побережье, обеспечивающий выход в Желтое море и Ляодунский залив, и Пусан на южном побережье, близ японских портов Симоносэки и Сасэбо. Корея, таким образом, была призвана стать военным плацдармом для дальнейших агрессивных действий против царской России и цинского Китая.

   В январе 1876 г. в Канхваскую бухту вошла экспедиция под командованием генерала Курода Киотака в составе 6 японских военных судов с 800  солдатами на борту. Курода предъявил корейским властям ультимативные требования, ранее  согласованные с представителями США, Англии и Франции. Он заявил корейским пограничным властям, что если ультиматум Японии не будет принят, он немедленно начнет военные действия против Кореи. 26 февраля 1876 г. на острове Канхвадо был подписан японо-корейский договор. Хотя в нем Корея была названа «независимым государством», ее права в договоре ущемлялись  во многих отношениях.

   Это был первый неравноправный договор, навязанный Корее. Вслед за Японией подобные договоры заключили с Кореей США (1882),  Англия, Германия (1883), Россия,  Италия  (1884), Франция (1886)  и другие страны.)

   После заключения неравноправных договоров развернулась борьба капиталистических держав за преобладание в Корее. Однако западные страны, занятые борьбой за колонии и в других районах мира, не могли уделять много сил укреплению своих позиций в Корее. Этим воспользовалась Япония, приступившая к последовательному подчинению Кореи. Правда, некоторое время Япония встречала довольно упорное противодействие Китая.  Сам находясь на положении полуколонии, Китай в то же время пытался установить свое господство в Корее, используя давние традиции формального вассалитета.  

   Воспользовавшись народным восстанием, охватившим летом 1882 г.  Сеул,  Япония навязала второй японо-корейский договор, подписанный  20 августа 1882 г. в Инчхоне.  Япония получила право ввести свои  войска для охраны миссии и разместить их в Сеуле.  Японские дипломаты и чиновники получали право свободного передвижения по всей стране. Корейские власти обязались открыть порт Янхвачжин для иностранной торговли. Инчхонский договор гарантировал Японии уплату контрибуции в размере 500 тыс. иен, которая ложилась дополнительным бременем на плечи корейских трудовых масс.                 

   Цинское правительство, опасаясь укрепления позиций Японии, подписало с корейским правительством  в сентябре 1882 г. подробные правила морской и сухопутной торговли, предоставившие широкие льготы для Китая. Оно  расквартировало в Сеуле 3 тыс. цинских солдат.

   В последней четверти XIX в.  поддержанные королем и правительством  либеральные настроения в среде дворянства, интеллигенции, купечества, офицерства и студенчества привели к зарождению движения за осуществление реформ в Корее. Многие молодые корейские  либералы побывали за рубежом, в особенности в Японии, и ознакомились с   буржуазными реформами,  которые последовали после 1868 г. и вывели страну на путь капиталистического развития.

   4 декабря 1884 г.  реформаторы во главе с Ким Ок Кюном, заручившись поддержкой в японской, американской и английской дипломатических миссиях, произвели государственный переворот. Они  подвергли домашнему аресту королевскую семью и казнили нескольких министров. 5 декабря было сформировано правительство, которое в тот же день опубликовало свою политическую программу из 15 пунктов, основной смысл которой сводился к следующему: ликвидация вассальной зависимости от Китая, ограничение власти короля, королевы Мин и ее родственников, реорганизация государственного аппарата, пересмотр системы налогообложения, развитие промышленности и торговли, укрепление финансов страны, отмена сословных привилегий, равноправие граждан.  Таким образом, эта программа была программой перевода Кореи на путь буржуазного развития.

   Новое правительство находилось у власти всего два дня. 7 декабря по просьбе корейского двора войска цинского правительства, находившиеся в Сеуле  во главе  с У Чжа Ю и Юань Ши Каем, разгромили немногочисленные силы, стоявшие на стороне реформаторов. Некоторые лидеры движения были убиты, Ким Ок Кюн и несколько его сторонников бежали в Инчхон, а затем переправились в Японию. К власти в Корее вновь пришла королева Мин с группой  ее ближайших родственников и сторонников.

   После подавления антиправительственного переворота цинские власти, оказавшие услугу корейскому двору, усилили  свои позиции в Корее. Генеральным резидентом Китая был назначен Юань Ши Кай, который стал играть ведущую роль в управлении Кореей. Королева Мин теперь ориентировалась на Китай, надеясь с его помощью противостоять Японии.

   Японские правящие круги решили использовать историю с государственным переворотом 1884 г. для оказания очередного давления на Корею и Китай. Корейские власти под угрозой японского военного вторжения были вынуждены подписать новый неравноправный японо-корейский договор, по которому обязались уплатить компенсацию за раненых и убитых во время переворота  японцев, построить за свой счет  здания японской миссии и казарм и принести официальные извинения Японии.

   18 апреля 1885 г.  в Тяньцзине  была заключена конвенция между Японией и Китаем, регулировавшая их отношения в Корее. Оба государства заявляли о своем  отказе от посылки в Корею военных инструкторов и взаимном согласии вывода своих войск. В случае возникновения там новых «беспорядков»  Япония и Китай получали равные права посылать в Корею свои войска, но при этом обязывались заранее уведомлять друг друга.   

   Тяньцзинская конвенция была дипломатической победой Японии, так как она формально уравнивала ее с Китаем в притязаниях на Корею, однако правящие круги Японии после ее  подписания взяли курс на планомерную подготовку войны с Китаем за господство в Корее.

   В 80 – начале 90-х годов XIX в.   США,  Англия и Франция уделяли основное внимание развитию и расширению идеологической экспансии, которая впоследствии должна была способствовать установлению их политического влияния в Корее. Проводниками и исполнителями этой политики стали христианские  миссионеры, дипломаты, советники и др.  Западные страны, не считая Японию свои серьезным конкурентом, стремились использовать ее в своих целях и поощряли ее колонизаторские действия, надеясь воспользоваться в нужный момент их результатами.

   В начале 1893 г. в южной провинции Чхунчхон начались волнения крестьян, которые к весне  распространились на центральные и частично северные провинции  и превратились в крестьянскую войну.  Корейское правительство, оказавшись в трудном положении, обратилось за помощью  к цинской династии.   В Корею были направлены 6 тыс. китайских солдат, которые в начале июня 1894 г. высадились в южных портах и присоединились к корейской армии. Япония использовала это как удобный предлог для развязывания войны против Китая за господство в Корее.  Обвинив цинское правительство в нарушении Тяньцзинского договора, японские власти отправили в Корею 8-тысячный армейский контингент.  Прибыв в Сеул, японские войска заняли королевский дворец и создали марионеточное правительство. В конце июля японские корабли потопили китайский транспорт с войсками, следовавшими в Корею.  1  августа Япония официально объявила войну Китаю, которая началась на территории Кореи.

   Китайско-японская война принесла большие бедствия корейскому народу и закончилась полным разгромом отсталого, полуколониального Китая.  17 апреля 1895 г. между  Японией и Китаем  был подписан Симоносекский  мирный договор, согласно которому Япония получила Ляодунский полуостров, Тайвань и Пескадорские острова,  а также контрибуцию в сумме 230 млн. таэлей. Кроме того, победой над Китаем Япония значительно упрочила свои позиции в Корее, обеспечив широкие возможности для дальнейших захватнических действий. По Симоносекскому договору она добилась уничтожения «вассальной зависимости Кореи от Китая».

   Противодействие со стороны России, Франции и Германии не позволило Японии полностью реализовать условия, полученные ею у Китая по договору, к примеру Ляодун был вновь возвращен Китаю. Правящие круги Японии, учитывая усилившиеся пророссийские настроения в окружении королевы Мин, а также активизацию действий российских дипломатов в Сеуле,  считали Россию главным конкурентом в своей борьбе за полное господство в Корее и приступили к  форсированной и масштабной подготовке к новой войне. Японский посланник в Корее Миура Горо организовал заговор, и 8 октября 1895 г. свершился дворцовый заговор, в ходе которого королева Мин и несколько ее приближенных были убиты. Миура образовал прояпонское правительство во главе с Ким Хон Дилом, все  русофилы были изгнаны  из правительственных кругов.

   Король Коджон, опасавшийся за свою жизнь и судьбу наследника,  с января 1896 г. неоднократно обращался к  русским посланникам  Шпейеру и Веберу с просьбой предоставить ему с сыном убежище в российской миссии.  В  7 часов  30 минут 11 февраля 1896 г. во двор российской миссии внесли пару закрытых женских носилок, в которых сидели переодетые в женское платье король Коджон и его старший сын. Уже на следующий день король издал указ о роспуске прояпонского правительства и назначил новый состав кабинета из русофилов. Таким образом, бегство короля под покровительство России и его нахождение в здании ее дипломатической миссии укрепило ее позиции в Корее и нанесло удар политическому господству Японии.   

   14 мая 1896 г. в Сеуле было подписано русско-японское соглашение о Корее. Япония вынуждена была согласиться на совместное с Россией «преподание советов»  корейскому королю. Россия добилась сокращения японских войск в Корее и права держать там равное с Японией число солдат. 9 июня  1896 г.  был подписан так называемый  Московский протокол, который устанавливал  юридическое равенство сторон в Корее вместо монопольного господства Японии. В течение почти годичного пребывания короля Коджона в русской миссии Россия  несколько усилила свои экономические позиции, но все же преобладающее положение на полуострове продолжала занимать Япония.  

   Западные державы всячески поддерживали Японию и подталкивали ее к войне с Россией.  30 января 1902 г. был подписан  англо-японский союзный договор, который признавал «особые интересы» Англии в Китае, а Японии – в Корее и Китае и допускал военное вмешательство каждой из сторон в этих странах. США  и Германия рассчитывали силами Японии ослабить позиции российского самодержавия на Дальнем Востоке и в Европе.

   Япония в такой благоприятной международной обстановке приступила к подготовке к войне с Россией. Корейское правительство 21 января 1904 г. официально заявило о своем нейтралитете в случае русско-японской войны, однако Япония под угрозой силы превратила Корею в своей военный плацдарм и в ночь с 8 на 9 февраля японский флот без объявления войны атаковал русскую эскадру в Порт-Артуре. Одновременно в порту Инчхон         ( Чемульпо )  были атакованы крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец». Таким образом, соперничество из-за Кореи привело к началу русско-японской войны 1904-1905 гг.  

   23 февраля 1904 г. король Коджон под давлением японцев подписал «Союзный договор», по которому японское командование получило право занимать любой пункт на территории Кореи. Летом 1904 г.  Япония навязала корейскому правительству своих советников по финансовым, иностранным и военным делам, фактически узурпировавших власть в этих ведомствах. Несколько позднее в руки японцев перешло также управление почтой, телеграфом, телефоном. Была сокращена численность корейской армии и полиции, во главе которых были поставлены японские офицеры. «Союзный договор» привел к   установлению в Корее японского военно-оккупационного режима.

   К середине марта 1904 г. общая численность японских солдат в Корее составила более 100 тыс. человек.  Населенные пункты через которые проходили японские войска подвергались разорению. Плодородные участки земли занимались японской армией под военные нужды, лучшие пахотные земли экспроприировались без компенсации.  Крестьяне оставляли жилища, бросали поля и бежали в горы или уходили в поисках спасения от голода и репрессий в Россию и Маньчжурию.

   Русско-японская война закончилась поражением царской России. По Портсмутскому договору,  заключенному 5 сентября 1905 г., «Россия, признавая за Японией в Корее преобладающие интересы политические, военные и экономические, обязуется не препятствовать тем мерам руководства, покровительства и надзора, кои японское правительство могло бы почесть необходимым принять в Корее». Согласно этому договору Россия также уступила Японии арендные права на Ляодунский полуостров и южную половину острова Сахалин.  

   Правящие круги США и Англии  оказали Японии полную поддержку при заключении Портсмутского договора.  29 июля 1905 г. было  заключено секретное соглашение между американским военным министром Г. Тафтом и японским премьер-министром Т. Кацура, в котором  США признавали интересы  Японии в Корее, в обмен на признание последней американских интересов на Филиппинах.  12 августа  1905 г.   был подписан второй англо-японский договор. Япония подтверждала свое признание британских колониальных интересов в Индии, в обмен на  признание Лондоном  японских политических, экономических и военных интересов в Корее. Таким образом, США и Великобритания разыграли «корейскую карту» в игре колониальных интересов и передали Японии свои санкции на аннексию Кореи.  

2.2.2.   Японский  протекторат

   Получив согласие США и Великобритании на установление японского протектората над Кореей и добившись в войне с Россией признания своих интересов в Корее,  японские власти решили усилить нажим на корейское правительство и склонить его к «добровольному» подписанию договора о протекторате.

   Помощь в подготовке и установлении протектората над Кореей оказало японским правящим кругам общество «Ильчинхве», (Единое прогрессивное общество) – политическая организация, объединившая в своих рядах про-японски настроенных  корейцев. Важнейшими пунктами программы «Ильчинхве»  являлись  «уважение к императорскому дому», «улучшение внутреннего управления», «административные реформы» и пр. После завершения военных действий между Японией и Россией предательская сущность «Ильчинхве»  стала очевидной. 5 ноября 1905 г.  по указке японских властей руководители  общества выпустили декларацию, требовавшую установления японского протектората над Кореей. «Для Кореи, – говорилось в этом документе, – нет иных путей, как целиком передать право внешних сношений дружественной Японии и поддержать национальный престиж, опираясь на ее силу. Поскольку  сохранение независимости и территориальной целостности Кореи зависит от рескрипта японского императора, мы должны вступить в искренний и честный союз с дружественной Японией: только опираясь на ее руководство и покровительство, можно добиться вечного и беспредельного благоденствия для нашего государства». Эта  декларация использовалась японским правительством для распространения лживых уверений о том, что корейцы «горячо желают японского протектората».

   В ночь с 17 на 18 ноября 1905 г. специальный посланник японского императора маркиз Ито Хиробуми и японский посланник в Корее Хаяси Гонсуке,  угрожая физической расправой,  заставили корейских министров подписать  «Договор о покровительстве», по которому Корея передавала правительству Японии и его дипломатическим представителям за границей руководство внешними сношениями страны, а при корейском дворе в качестве японского представителя назначался генеральный резидент. Статьи договора оформили насильственное превращение  Кореи в японский протекторат.  

   Японо-корейский договор от 17 ноября 1905 г. был насильственным, заключенным под давлением японских вооруженных сил, и имеются все основания считать «договор» о протекторате, по которому Япония захватила в свои руки власть в Корее, незаконным. Указ японского императора за № 276 от 20 декабря 1905 г. о правах и обязанностях генерального резидента в Корее нарушал  «договор» с Кореей и Портсмутский договор с Россией, в протоколе которого обусловливалось оформление соответствующим соглашением с корейским правительством каждого мероприятия японского правительства, ущемляющего корейский государственный суверенитет. 

   Генеральный резидент в Корее получил от японского императора широкие полномочия, касавшиеся законодательных, исполнительных и судебных функций, а также военных вопросов. *  ( *  В ведение генерального резидента были переданы все дела, касающиеся иностранцев, проживавших в Корее и расположенных на Корейском полуострове  консульских учреждений иностранных государств.)

    Японский Генеральный резидент мог потребовать от корейского правительства принятия мер, необходимых, по его мнению, для строгого выполнения обязательств, возложенных на Корею договором о протекторате. Он мог отдавать приказания непосредственно местным корейским властям и только после этого ставить в известность корейское правительство. Он имел право наказывать тюремным заключением на срок до одного года и налагать штраф до 200 иен за нарушение изданных им распоряжений, а в случае особой необходимости мог отдать приказ о применении военной силы. Наконец, наиболее ярким свидетельством неограниченности власти генерального резидента было его право отменять по своему усмотрению любые приказы корейских властей, что означало установление контроля генерального резидента за всеми административными мероприятиями корейского правительства.  Таким образом, фактическим главой государства стал японский генеральный резидент, хотя формально верховная власть принадлежала  корейскому императору, а корейское правительство не было ликвидировано.

   В январе 1906 г. японские консульства в Корее были превращены в аппараты провинциальных резидентов, которые были созданы во всех открытых портах, таких, как Сеул, Инчхон, Пусан, Вонсан, Чиннанпхо, Масанпхо, и в провинциальных центрах. Хотя сохранялась прежняя административная структура местной власти: губернаторы в провинциях, уездные начальники в уездах и градоначальник в Сеуле, все местное управление находилось под строгим японским контролем. Провинциальные японские резиденты получили права советников корейских губернаторов по всем вопросам местного  управления.  С учреждением генерального резиденства в Корее возникла двойная система управления, в которой решающую роль играл аппарат резидентства.

   Летом 1907 г. император Коджон пытался апеллировать  к великим державам и направил тайком делегацию на международную конференцию в Гааге, но заседавшие представители западных стран отказались выслушать корейскую миссию. Используя этот инцидент, японские власти заставили ставшего неудобным для них Коджона отречься от престола в пользу его слабовольного сына Ли Чхока. 19 июля 1907 г. Коджон издал манифест об отречении в пользу своего сына, получившего тронное имя Сунджон.  Воспользовавшись свержением Коджона, японские власти 24 июля 1907 г.  вынудили марионеточное правительство подписать «Договор семи статей», по которому управление внутренними делами Кореи полностью переходило в руки японского генерального резидента.   

   10 апреля 1909 г. в Токио состоялось секретное совещание между японским премьер-министром Кацура,  министром иностранных дел Комура и генеральным резидентом  Ито и было принято единогласное решение о том, что только аннексия может разрешить корейскую проблему. 6 июля 1909 г. на заседании японского кабинета было принято официальное решение об аннексии Кореи. Народное антияпонское движение и протесты России сдерживали Японию от осуществления своей цели, однако японское правительство методично проводило политику постепенного захвата Кореи.

   30 мая 1910 г. на пост генерального резидента в Корее был назначен генерал Тэраути Масатакэ с сохранением за ним портфеля военного министра Японии, представлявший наиболее милитаристски и агрессивно настроенную часть японского кабинета. 21 июня 1910 г. указом японского императора было создано Колониальное бюро, которое подчинялось премьер-министру и ведало делами, касающимися Тайваня, Сахалина и Кореи. Этим самым Япония открыто приравнивала Корею к своим колониям.

   В середине августа 1910 г. генерал Тэраути потребовал от премьер-министра Кореи  Ли Ван Ёна подписать уже подготовленный договор об аннексии. 18 августа 1910 г. Ли Ван Ён собрал заседание марионеточного кабинета министров, на котором поставил вопрос о присоединении Кореи к Японии. Все члены прояпонского правительства, за исключением министра просвещения Ли Ён Сика, выразили согласие. 22 августа состоялось специальное совещание членов кабинета с участием корейского императора и старейших государственных деятелей. Это совещание также приняло все условия, предложенные генералом Тэраути.  В тот же день Ли Ван Ён, получив полномочия от императора, подписал  «договор» об аннексии Кореи.  29 августа «договор» был опубликован. По этому «договору» корейский император уступал императору Японии  «полностью и на вечные времена» всю власть по управлению Кореей. Корея превращалась в генерал-губернаторство – часть японской империи.  

   Режим протектората открыл дорогу для усиления экономической, политической и культурной экспансии японского империализма. Для форсированного претворения планов колониального освоения Кореи необходимо было решить вопрос кадрового обеспечения и привлечения   трудовых ресурсов из Японии.  В сентябре 1906 г.   генеральный резидент Ито Хиробуми издал  «Закон о покровительстве переселенцев», содержавший льготы и выгоды в поддержку японской колонизации. За пять лет с 1906 по 1910 г.  численность японского населения выросла с 81,7 тыс. человек до 171,5 тыс., т.е. в два раза, при этом число чиновников правительственных учреждений выросло с 5037 до 22, 9 тыс. человек.

   Для создания широкой социальной опоры колониального режима, привлечения японских предпринимателей и крестьян в Корею Ито Хиробуми заставил корейское правительство отменить существовавший запрет на право земельной собственности для иностранцев. По закону от 31 октября 1906 г. иностранные подданные получили право совершать куплю-продажу, заклад и обмен земли, домов и другого недвижимого имущества.

   Начался широкий захват корейских земель, в котором определяющую роль сыграла «Восточно-колонизационная акционерная компания» ( «Тоё такусёку кабусики кайся», сокращенно – «Тотаку» ), создание которой было проведено в форме закона,  принятого обеими палатами японского парламента  26 марта   1908 г.

   Формально «Тотаку» считалась обычной акционерной компанией с капиталом 10 млн. иен. Ей было предоставлено право на получение кредита в десятикратном размере по отношению к оплаченному капиталу, а японское правительство гарантировало возмещение долговых обязательств компании и процентов по ним на сумму 20 млн. иен.  Японское правительство обязалось выдавать компании в течение 8 лет ежегодную субсидию в размере 300 тыс. иен в качестве гарантии акционерам 8 процентного дивиденда внесенного капитала. Вместе с тем оно получало право  контроля и вмешательства в дела компании. Таким образом, японское правительство создало  «Тотаку» как  полугосударственное предприятие  и сделало на нее свою ставку.

   «Тотаку»  служила не только целям экономического закабаления Кореи, но и политико-стратегическим целям, так как стремилась заселять японскими переселенцами прибрежные области Кореи, местности вдоль железных дорог, окрестности крупных городов и, наконец, Северо-Восточную Корею, имевшую особенно важное стратегическое значение.

   В результате своей экспансионистской  деятельности в Корее, даже по японским официальным данным, в конце периода  протектората в руках японцев оказалось, включая земли «Тотаку», свыше 100 тыс. тё пахотной земли:  11 тыс. тё было захвачено под предлогом «военных нужд» в годы русско-японской войны,  свыше 38 тыс. тё находилось в собственности мелких японских землевладельцев и 52 тыс. тё  – у крупных помещиков.  

   В период протектората возникли две категории крупных японских хозяйств. Крупные землевладельцы, относящиеся к  первой категории,  сдавали принадлежащие им пахотные участки и земельные массивы в аренду и получали доход в виде ренты, не принимая непосредственного участия в сельскохозяйственном производстве. Самыми известными из них были компании  «Тотаку», «Фуни», «Тосан», «Кумамото», «Фудзии», «Катакура» и др.  Вторая категория японских землевладельцев создавала на своих участках фермерские хозяйства и вела интенсивное земледелие на капиталистических началах, с применением наемного труда.

   В области промышленности японские правящие круги также проводили политику, направленную на превращение Кореи в аграрно-сырьевой придаток метрополии.

   Наиболее активно развивались строительство транспортных коммуникаций, создание линий телеграфной и телефонной связи и горнодобывающий промысел, т.е. отрасли, имевшие для Японии военно-стратегическое значение. К концу 1910 г. общая протяженность железных дорог составила 1200 км, было построено 650 км шоссейных дорог,   новые грунтовые дороги соединили Нампхо и Пхеньян, Кванджу – Мокпхо, Тэгу –  Кёнджу и другие города. Было проложено 5,5 тыс. км  телеграфных и 500 км  телефонных линий.  

   В годы, предшествовавшие установлению протектората в Корее добыча полезных ископаемых находилась в основном  в руках американских и английских компаний. Режим генерального резидента сразу же предпринял административные меры для контроля за добычей ископаемых и обеспечения дополнительных льгот и привилегий японским предпринимателям. С этой целью по инициативе генерального резидента корейское правительство издало в июле 1906 г.   два закона, согласно которым выдача концессий была поставлена под японский контроль. В результате из 361 концессии, выданной в Корее с июля 1906 г. по конец декабря 1908 г., японские компании получили 285,  ( 78 % )  всех концессий, выданных корейским правительством.  В 1910 г.  стоимость продукции японских рудников и шахт равнялась 2 млн. иен, в то время как продукция других иностранных горнорудных концессий составляла 3,8 млн. иен.  Однако уже к 1919 г.  японцы стали хозяевами подавляющего большинства рудников в Корее, вытеснив из горной промышленности всех иностранных  конкурентов.  

   В годы протектората Япония заняла господствующие позиции в промышленном производстве  Кореи. В конце 1908 г. доля японских предприятий составила 85,8 процентов общего числа промышленных объектов. Японские капиталовложения в 22,6 раза превышали все инвестиции корейских и других  иностранных предпринимателей. На предприятиях, принадлежащих японцам было занято  88,4 процента всех корейских рабочих. Наконец, на долю японских предприятий приходилось 82,1 процента общей стоимости всей выпущенной в стране продукции.  

2.2.3.  Корея после аннексии

   Первое десятилетие после аннексии Кореи именуют периодом «военного управления» или «сабельного режима». Японский генерал-губернатор имел в своих руках всю полноту законодательной, исполнительной и судебной власти. В его ведении находились полиция, жандармерия, суд, тюрьмы и вооруженные силы. Генерал-губернатор подчинялся непосредственно императору Японии.

   Опираясь на регулярную армию, сеть жандармско-полицейских участков, японские колониальные власти лишили корейцев элементарных политических прав, запретили деятельность любых корейских национальных организаций, объявили японский язык официальным. На японском велось преподавание в школах, где он именовался «родным» языком, а корейский – «иностранным». Историю Кореи рассматривали и преподавали как составную часть истории Японии.   

   В экономической политике в Корее японский колониальный режим центральное место отводил аграрным мероприятиям. В 1912-1918 гг. генерал-губернаторство провело земельный кадастр, призванный  навести порядок в системах налогообложения и землепользования. В советском корееведении  укоренилось определение сущности  «земельной переписи» как формы отъема земель у корейских крестьян, выгодной  для японских монополий, крупных землевладельцев и  корейских помещиков. Однако корейские историки в своих последних исследованиях отмечают, что именно в результате  проведения  земельного  кадастра поступления от поземельного налога в казну увеличились в 1919 г. по сравнению с 1910 г.  с 6 млн. иен до 11,5 млн. иен, т.е.   почти в два раза. Шин Ги Ук в  главе «Колониализм и корейское сельское хозяйство» своей монографии делает вывод, что «проведение земельного кадастра 1910-1918 гг.  обеспечило точную земельную перепись, увеличило государственные  доходы и японское землевладение в Корее».  

   Японские землевладельцы дробили земли на мелкие участки и сдавали их корейским крестьянам в аренду. В 1919 г. доля корейских крестьян, превратившихся в полуарендаторов и арендаторов, составила три четверти всех  хозяйств. Арендная плата, преобладавшая в натуральной  форме, составляла от 50 до 70 процентов урожая, кроме нее крестьяне вносили многочисленные налоги.

   В целом положение, сложившееся в корейской деревне после аннексии, следует характеризовать как крайне тяжелое.  Вряд ли можно считать, что японские власти были  заинтересованы в углублении аграрного кризиса в Корее, в то же время  они не предприняли в первую декаду колониального правления каких-либо радикальных мер по реформированию сельского хозяйства.

   В промышленности Кореи господствующие позиции заняли японские монополии, получившие крупные государственные субсидии, льготы и привилегии по сравнению с другими иностранными и корейскими инвесторами.  Крупнейшие японские концерны, такие как: Мицубиси, Мицуи, Ногути, Сумитомо, Ясуда и др.   определяли индустриальное развитие Кореи.

   Объективные условия, сложившиеся в Корее в конце японского «военного режима», характеризовались острыми национальными и социальными противоречиями. В 1918 г. наблюдалось нарастание антияпонского освободительного и  демократического движения. Корейские студента, обучавшиеся в Токио, разработали Декларацию независимости.

   В декабре 1918 г. в Сеуле был образован «Штаб движения за независимость», в который вошли лидеры Чхондогё  во главе с Сон Бен Хи и другие религиозные организации. Была составлена Декларация независимости, которую подписали тридцать три видных представителя корейской нации. Декларация подчеркивала, что «наступает эра справедливости и добродетели», и содержала требования независимости  Кореи. Она была обнародована 1 марта 1919 г.  в Сеуле во время мирной демонстрации, приуроченной ко дню национального траура по императору Коджону. Провозглашение Декларация независимости вызвало взрыв янтияпонских демонстраций и митингов сначала в Сеуле, а затем по всей стране.  Всего в движении 1919 г. приняли участие свыше 2 млн. корейцев,  мощная активизация национального самосознания охватила также зарубежных корейцев в Маньчжурии, России и США.

   Японские  власти жестоко расправились с мирными демонстрантами и корейскими патриотами, с оружием выступившими за освобождение своей страны.  Общее число убитых составило 7 тыс. человек, раненых – около 16 тыс. и арестованных – 53 тыс. человек.

    На мощной волне первомартовского движения возникли временные правительства  Кореи: 21 марта – во Владивостоке, 11 апреля –  в  Шанхае и 21 апреля – в Сеуле.  Эмигрантское правительство в Шанхае во главе с Ли Сын Маном направило делегатов в Версаль с петицией, обращенной к странам Антанты о предоставлении Корее независимости, но их даже не допустили на Парижскую мирную конференцию.

2.2.4. Перемены в колониальной политике Японии

   Размах первомартовского движения послужил тревожным сигналом для японских властей и свидетельствовал о том, что нельзя более управлять военными методами и что необходимы реформы, которые бы успокоили народные волнения и расширили социальную опору колониального режима. В августе 1919 г. японский император издал указ об изменении системы административного управления Кореей:  пост генерал-губернатора могли занимать гражданские лица,  отделы генерал-губернаторства переименовывались в департаменты, функции жандармерии передавались полиции. В указе японского императора и постановлениях генерал-губернаторства Кореи провозглашались предоставление корейцам одинаковых прав с японцами, свобода слова, собраний и печати, получение образования и развитие промышленности, уважение корейской культуры и обычаев, дружественные отношения между корейцами и японцами и т.п.    Все эти провозглашенные реформы, права и свободы корейцев призваны были создать видимость окончания периода военного управления и начала  «эры культурного управления», основное содержание которой состояло в проведении политики «кнута и пряника».

   С начала 30-х гг. в социально-экономической жизни Кореи наблюдаются серьезные изменения. Японский империализм отводил в своих агрессивных планах важное место Корее как континентальному плацдарму. Для подготовки к военным действиям, оснащения армии техникой, оружием, боеприпасами и т.д. в стране расширялось промышленное строительство. Всего  с 1931 по 1936 г. было введено в действие свыше 1300 новых предприятий. Численность промышленных рабочих увеличилось в 1931 г. в два раза по сравнению с    1919 г.

   В 30-40-е гг. приоритет в экономике Кореи был постепенно перенесен с отраслей легкой промышленности на машиностроение, металлургию, химическую промышленности.  В 1939 г. удельный вес продукции тяжелой промышленности составлял более 50 процентов всех промышленных изделий. С 1939 по 1945 г. число предприятий в Корее возросло с 7 тыс. до 15 тыс.

   В то же время производство продукции сельского хозяйства в стоимостном выражении неуклонно снижалось – с 60 процентов  ВНП в 1931 г.  до 32 процентов  в 1942 г. В начале 1930-х гг. корейское крестьянство оказалось на грани голода и началось массовое бегство из села. Согласно статистическим данным генерал-губернатора за 1925 г. из всех крестьян, покинувших место проживания,  2,9 процента переселились в Маньчжурию и советский Дальний Восток, 16,9 процента  – в Японию,  46, 4  процента  мигрировали в города.   

   Подготовка к войне сопровождалась усилением идеологической пропаганды среди корейского населения, мероприятиями по ускорению процесса ассимиляции, ужесточением борьбы против передовых, прогрессивных и антияпонских идей. В 1938 г. было запрещено преподавание корейского языка в средней школе, а с апреля 1941 г. в корейских школах была введена японская программа обучения. В 1939 г. по принятому закону все корейцы должны бы сменить свои фамилии и имена на японские. Все, кто отказывался брать японские имена, подвергался повседневной дискриминации.  

   26 ноября 1936 г. Япония подписала с Германией  «Антикоминтерновский  пакт», заложивший основы формирования блока фашистских государств. 27 октября 1940 г. Японией, Германией и Италией был подписан «Тройственный пакт», отразивший их устремления к разделу мира. Не встречая противодействия со стороны ведущих капиталистических держав, Япония начала в июле 1937 г. войну в Китае, принявшую затяжной характер. 7 декабря 1941 г. Япония без объявления войны атаковала Пёрл-Харбор и другие базы союзников на Тихом океане и вступила во вторую мировую войну.

   В период  второй мировой войны Япония еще более ужесточила свой колониальный режим в Корее.  Японский военно-промышленный комплекс и императорская армия требовали все больше  сырья, промышленной продукции,  сельскохозяйственных продуктов и дешевой рабочей силы. Колониальный режим создал в Корее сеть трудовых лагерей для обеспечения  добычи ископаемых на шахтах, деятельности  военных заводов и фабрик. К концу  второй мировой войны 2 616 900 человек были заключены в такие трудовые лагеря.        

   В 1942 г. генерал-губернатор Кореи был переведен в прямое административное подчинение правительству Японии.  8 мая 1942 г. правительство Японии объявило о введении в Корее с 1944 г. всеобщей воинской повиннности.  В октябре 1942 г. был издан указ генерал-губернатора о том, что корейцы  в возрасте от 17 до 21 года  должны проходить подготовительное военное обучение  на специальных площадках. Уклоняющиеся от обучения, говорилось в указе, будут арестовываться или подвергаться штрафу.

   Уже в начале  1943 г. в Корее действовали около 3 тыс. спецплощадок, где  около 120 тыс.  корейских допризывников проходили военную и «идеологическую» подготовку.  По указу о добровольной военной службе  студентов от 20 января 1944 г.   в армию стали призывать студентов корейских колледжей.

   Согласно закону  «О народной трудовой повинности», принятому в Японии в 1939 г., корейские рабочие подлежали принудительному выселению из Кореи. Мобилизация корейских рабочих началась  с отправки молодых корейцев на Сахалин, японские колонии в Юго-Восточной Азии. Сотни тысяч молодых корейцев были насильственно отправлены в метрополию, где в 1945 г.  трудились свыше  миллиона  корейских рабочих, причем 80 процентов из них были заняты в угольной промышленности. Общая численность корейцев  в Японии к концу второй мировой войны составила 2, 1 млн. человек.  

   Вопрос о Корее был предметом обсуждения ряда международных конференций стран-союзниц  антигитлеровской каолиции. В ноябре 1943 г.  в  Каире состоялась встреча президента США   Рузвельта, премьер-министра Великобритании  Черчилля и генералиссимуса Чан Кай Ши. По предложению Чан Кай Ши страны-участницы встречи договорились включить в текст Каирской декларации, опубликованной 1 декабря 1943 г., требование о предоставлении Корее права на самоопределение и независимость.

    На состоявшейся  с 28 ноября по 1 декабря 1943 г. Тегеранской конференции, в которой приняли  участие Рузвельт, Черчилль и Сталин, обсуждался вопрос о стратегии совместных действий против Японии после окончания войны на европейском континенте и возможном участии Советского Союза в тихоокеанской войне. Сталин был информирован также о решениях, принятых на Каирской конференции.

   В феврале 1945 г.  три лидера антигитлеровской коалиции вновь встретились на Ялтинской конференции, на который Сталин официально одобрил  требование Каирской  декларации о предоставлении Корее независимости. Советский Союз выразил готовность вступить в войну против Японии в течение трех месяцев после  окончания войны в Европе.

   Наконец,  окончательное  решение  о независимости Кореи было подтверждено на  Потсдамской конференции стран-победительниц, состоявшейся с 17 июля по 1 августа 1945 г.  Главы  США, Великобритании и Советского Союза постановили, что суверенитет Японии должен быть ограничен островами Хонсю, Хоккайдо, Кюсю и Сикоку;  Япония будет оккупирована союзными войсками до установления нового порядка, исключающего возрождение японского милитаризма;  решения Каирской декларации будут полностью претворены в жизнь. Это означало долгожданное освобождение Кореи  от японского колониального режима, длившегося  40 лет, и полное  восстановление ее независимости.

2.3.  Демографические процессы и эмиграция

2.3.1.  Численность  населения

   Вопрос о численности населения Кореи  в середине  XIX  в.  остается до сих пор  не выясненным полностью, так как проводившиеся ранее официальные подсчеты отличались большой неопределенностью и недостоверностью.*         * Корейские официальные подсчеты населения проводились на основании особых списков населения каждой провинции страны, так называемых синнён, которые велись местными властями. Губернатор провинции готовил на их основе отчет и сдавал в столичное финансовое ведомство. Составление таких списков преследовало прежде всего фискальные цели, т.е. выяснения числа налогоплательщиков и определения суммы податей, подлежащих сбору с населения местными властями, и сдаче из в казну. Поэтому население всячески уклонялось от занесения имен в списки, а провинциальная администрация умышленно занижала численность населения в целях сокращения суммы податей, подлежащих передаче в государственную казну и соответственно этому увеличению собственных доходов.    Значительные разногласия существовали среди европейских авторов, причем колебания в оценке численности корейцев составляли от 8,5 млн.  

   Известно, что весь период правления династии Ли (1392-1910) характеризовался  социально-экономическим застоем, слабым состоянием сельского хозяйства, полным отсутствием промышленности и товарно-денежных отношений. Корея в этот период неоднократно подвергалась нашествию чужеземных сил. Южнокорейские ученые склонны полагать,  что процент прироста населения в ранний период династии Ли был либо  меньше, либо приблизительно равнялся проценту прироста, наблюдавшегося в поздний период королевства Чосон. Такое предположение приводит, в свою очередь, к выводу, что численность населения Кореи за пять веков правления династии Ли по крайней мере утроилась. Опираясь на имеющиеся историко-статистические данные о численности населения и возрастной структуре переписей населения 1925 г. и 1930 г., а также сведения о коэффициентах  рождаемости и смертности ряд южнокорейских демографов считают, что на рубеже прошлого и нынешнего веков на полуострове проживало 17 млн. корейцев.

   Аннексия Кореи Японией в 1910 г.   совпала с первым важным поворотным пунктом  в демографическом  развитии  Кореи. Резко изменились показатели рождаемости и смертности. Другими словами, население Кореи с началом колониального периода вступило в первую фазу  демографического перехода. Численность населения росло высокими темпами  в течение двадцати лет с 1915 по 1935 г., как это наглядно видно в таблице 1.1.  В 1925 г.   численность населения в Корее составляла  19 020 000 человек,  а  в 1945 г. оно увеличилось до 25 120 000. Кроме  естественного прироста населения важным фактором, определяющим его численность являлась межгосударственная миграция. Несмотря на большой отток корейцев за пределы страны, плотность населения увеличилась с 81 человека на 1 кв. км. в 1910 г. до 114 человек  в      1944 г.

 

 

 

Таблица  1.1.   Динамика численности населения Кореи  в 1900-1944  гг.

 

Год

численность

плотн. населения  на 1 кв. км.

Прирост в   %

1900

17 082 000

79,5

1910

17 427 000

81,0

2

1915

17 656 000

82,1

4

1920

18 072 000

84,0

7

1925

19 020 000

86,1

12

1930

20 438 000

92,5

18,7

1935

22 208 000

100,5

20,2

1940

23 547 000

101,1

20,6

1944

25 120 000

113,7

20,2

 

    

   Хотя, как отмечалось, уровень роста населения в Корее определялся в большей степени естественным приростом или разницей численности рожденных и умерших,  международная миграция играла значительную роль в формировании динамики численности корейцев в течение всего колониального периода. Это утверждение основано на том историческом  факте, что международная миграция касалась  преобладающим образом корейцев-мужчин и диспропорция женского населения Кореи стала возрастать, причем наиболее значительной она наблюдается в 1935-1940 гг., т.е.  в пик корейской эмиграции.

   Так как естественный рост, общий коэффициент прироста являются синтетическим результатом рождаемости  и смертности  определенных возрастных групп,  в определенном смысле независимого от распределения  населения по возрасту, численность корейцев в течение всего колониального периода постоянно изменялась в сторону ее увеличения. Расхождение между показателями коэффициента естественного прироста и самим естественным ростом может объясняться изменившимся возрастно-половым составом населения, на который, в свою очередь, повлиял массовый исход корейцев в Японию и Маньчжурию. Снижение смертности также обеспечивало возможность роста населения в Корее в течение 36 лет колониального периода, о чем свидетельствует увеличившийся коэффициент общего естественного прироста, который в 1910-1915 гг. составлял 1,17 промилле         ( что обозначается  %o)   и   2.00 %o  в 1940-1945 гг.  Уровень рождаемости, возросший незначительным образом, не явился определяющим фактором в росте населения Кореи в колониальный период.   

   После освобождения Кореи от японского колониального режима в 1945 г. страна была разделена на две части:  на Юг, оккупированный американцами, и  Север, занятый Советским Союзом. Разделение Кореи на два противостоящих государства явилось причиной чрезвычайного обострения политической ситуации,  роста общественных волнений, психологического дискомфорта и ухудшения экономической ситуации в обеих частях полуострова. Тенденции в демографическом развитии Кореи в послевоенную декаду (1945-1955) прямо или косвенно определялись политическими изменениями и социально-экономической ситуацией того времени. Освобождение страны вызвало огромную волну репатриации корейцев из Японии и Маньчжурии. Общая численность репатриантов составляла предположительно 2, 3 млн. человек,  из которых 1,8 млн.  вернулись в Южную Корею. Кроме этого произошли две большие волны переселения корейцев из Севера  на Юг.   Первая волна прокатилась в 1946-1947 гг., а вторая – в 1950-1951 гг., таким образом, механический прирост населения Южной Кореи за счет северокорейских    беженцев составил около одного миллиона человек. Тотальное падение условий жизни, выразившееся в дефиците питания, жилья, медицинского обслуживания и, как следствие,  стрессовое состояние общества привели к резкому росту уровня смертности после второй мировой войны и в особенности во время Корейской войны. Социально-экономические и демографические факторы в 1945-1955 гг.  сказались на снижении уровня рождаемости. Хотя в целом общее направление естественного и механического движения народонаселения в Корее в 1945-1955 гг.  более или менее уяснено, однако его детали пока остаются неизвестными, ибо  нет каких-либо достоверных  демографических данных ( либо они недоступны для исследователей ) по Северной Корее.  Отсутствие статистики народонаселения в Северной Корее не позволяет раскрыть полную картину демографических процессов в Южной Корее, так как не могут быть точно учтены все параметры  миграции с Севера на Юг.

   К моменту освобождения Кореи в южной части проживало около 16 136 тыс. человек с плотностью населения 164 человека на один квадратный километр. По данным переписи населения 1949 г. численность Южной Кореи выросло до 20 167 тыс. человек, а плотность населения составила 205 человек. На 1955 г. эти показатели достигли 21 502 тыс. и 218 человек.  

2.3.1. Составляющие  роста населения

2.3.2.1 Рождаемость.     До проведения   переписи  населения  Кореи в 1925 г., более или менее соответствовавшей  современному пониманию этого понятия,  демографические процессы не были объектом исследований. Это, разумеется,  также   касалось изучения истории рождаемости. Тем не менее сохранившиеся исторические документы, дополненные более поздними статистическими материалами, в первую очередь данными переписей населения 1925 и 1930 гг. позволили сделать ориентировочный расчет рождаемости в Корее в период  XVII-XIX вв.

   Рождаемость в Корее конца XIX в. составляла  35-40 %o, что соответствовало традиционному высокому уровню детности  аграрного общества. Такой уровень рождаемости определялся необходимостью компенсировать высокую детскую смертность, в особенности младенческую.  Важную роль  в традиции многодетности играло влияние конфуцианских принципов семейной организации в корейском обществе, согласно которым успех семьи заключался прежде всего в наличии многих сыновей, призванных продолжить род и укрепить хозяйство. На мужского прямого потомка возлагалась обязанность отправления обрядов, связанных с культом предков, – совершение в установленные дни предписанных жертвоприношений, соблюдение многочисленных поминальных и траурных церемоний.

   По конфуцианским нормам женщина считалась существом низшего разряда, назначение которой заключалось в вечном служении: до замужества родителям и братьям, после свадьбы мужу, а по рождении детей  сыновьям. Когда женщина становилась матерью, особенно сына, она повышала свой   статус, приобретала определенные права, положение в семье становилось более прочным. Женщина, родившая многих детей, пользовалась уважением родственников и соседей,  а к старости – вниманием и почетом со стороны своих детей.

   Традиция замужества в раннем возрасте естественным образом удлиняла фертильный период кореянок, что способствовало многодетности корейских семей.  Таким образом,  сама система жизнедеятельности и морально-этические нормы корейского общества повышали ценность большой  семьи. Полное отсутствие  каких-либо эффективных методов контроля детности,  контрацепции и прерывания беременности также содействовали  высокой рождаемости в аграрной Корее.

   С другой стороны, традиционная регламентация брачных связей, супружества и связанных с ними морально-этических ценностей не согласовывались с предпочтением многодетности. К примеру, запрет на повторное замужество овдовевших женщин в известной степени  сдерживал рост рождаемости. Строгое предпочтение рождению сыновей, которое, как считалось,  вело к многодетности,  на самом деле обусловило снижение общего роста населения страны, так как концентрация внимания   на наследнике  в семье явилась причиной относительно высокой смертности дочерей вследствие их недостаточного питания, ухода и внимания. К тому же низкий уровень здравоохранения, гигиены половых отношений закономерно приводил к неестественному сокращению фертильного периода корейских женщин.

   Отход от традиционной модели рождаемости в Корее начался в период 1910-1920 гг., когда население страны вступило в первую стадию демографического перехода, суть которого состояла в постепенном снижении уровня смертности. Как видно из данных приложения   ХХ   об уровне рождаемости и средней детности в Корее в 1910-1945 гг., подъем общего уровня рождаемости зарегистрирован в 20-х гг. Эта тенденция оставалась в течение всего последующего колониального периода 1930-1945 гг., когда  средняя рождаемость составляла 44-45 промилле, а средняя детность – 6.1 человека.    Общий рост численности населения сдерживался действием различных демографических факторов, имевших силу в колониальный период:  более поздним замужеством кореянок, изменением возрастной структуры населения, вызванным массовой эмиграцией в Японию и Маньчжурию, и быстрым снижением  уровня смертности.

   Согласно данным переписи населения 1925 г.,  средний возраст кореянок, вступающих в первый брак, составлял 16,6 года, а в 1940 г. он поднялся до 17,7 года. В результате удельный вес замужних женщин сократился с 72 процентов в 1925 г.  до 66 процентов в 1940 г.  Смещение возраста замужества в более позднюю сторону детерминировало ощутимое снижение фертильности женщин возрастной группы от 15 до 19 лет, что, в свою очередь, сказалось на общем уровне рождаемости в Корее в 1925-1940 гг.    

   С другой стороны, улучшение  медицинского обслуживания, профилактики и лечения привело к снижению смертности женщин репродуктивного возраста, что в конечном счете сказалось на относительном росте уровня фертильности всех способных к деторождению кореянок. Немаловажным фактором, продолжавшим действовать в течение всего колониального периода, являлось отсутствие планирования семьи и эффективных мер по контролю за беременностью и деторождением.

2.3.2.2   Смертность.   Уровень смертности в поздний период династии Ли поддается  ориентировочному расчету на основе косвенных аутентичных исторических сведений, а также  данных переписей населения 1925 и 1930 гг., дающих наиболее надежные демографические оценки, такие, как: уровень рождаемости и смертности, возрастная  структура населения, распределение по полу и  т.д.  Использование такого комбинированного набора источников позволяет исчислить приблизительно коэффициент смертности в конце XIX в.

на уровне от 32  до 37 смертей        на одну тысячу человек.  Средняя продолжительность жизни мужчин и женщин не отмечалась большой разницей и составляла около 30 лет.  В период  1925-1930 гг.  смертность в Корее снизилась до 26 %o,   а в последующую пятилетку  до 24 %o.  Средняя продолжительность жизни составила в упомянутые годы соответственно 37  и  40  лет, как это явствует из данных  в приложении ХХ.   Этих демографических сведений достаточно, чтобы сделать предварительный вывод о том, что уровень смертности начал снижаться  до 1925 г.

   Более точное определение времени начала перехода от традиционного высокого  к  низкому  уровню смертности представляется сложной задачей. Исторический подход к исследованию вопроса, учитывающий совокупность социально-экономического положения и условий жизни, претерпевших значительные изменения в начале нынешнего столетия, позволяют вполне логично предполагать, что значительное снижение уровня смертности в Корее началось в 1910-1920 гг. Об этом свидетельствуют также исторические сведения об улучшении  состояния здравоохранения  в  этот период.  

   Как известно,  Корея до конца прошлого столетия не знала практики государственной  медицинской системы, направленной на профилактику болезней и лечение современными методами и средствами. Знахари и муданг ( корейские шаманки ) врачевали в каждой деревне, и по всей стране широко применялась народная медицина. Несомненно,  что достижения акупунктуры, фитотерапии и других методов народной медицины способствовали лечению многих болезней и снижению уровню смертности. Однако  эти методы оказывались совершенно беспомощными в борьбе против инфекционных и эпидемических болезней, которые и являлись причиной массовых смертельных исходов. В конце XIX в.  в Корее была осуществлена первая попытка внедрения медико-профилактических мер и учреждены первые учреждения здравоохранения. В 1897 г.  корейское правительство издало ряд указов, связанных с вакцинацией таких эпидемических и инфекционных болезней,  как холера, тиф, дизентерия и дифтерия. До аннексии Кореи Японией в 1910 г.  в стране открылось несколько общественных больниц и медицинских школ.  Несмотря на всю важность этих инновационных мер, они коснулись лишь незначительной части  населения Кореи.     

   После аннексии страны администрация японского генерал-губернаторства сформулировала активный план по улучшению и развитию медицинской и санитарно-гигиенической системы. Особое внимание уделялось превентивным, профилактическим мероприятиям. Указ о профилактике инфекций был издан в 1917 г. и пересмотрен  в 1928 г.  Согласно этим указам, в морских портах Кореи открылись карантинные пункты для предотвращения ввоза и распространения эпидемических заболеваний. Наибольший успех был достигнут в профилактике туберкулеза, а с 1915 г.  в Корее была введена вакцинация против оспы, которая проводилась при помощи местных органов власти.

   Медицинские и лечебные учреждения стали открываться по всей стране, и правительство организовало в каждой провинции общественные больницы, а также  медицинские школы для подготовки квалифицированного персонала. Частные больницы открывались и действовали в соответствии с положениями о государственных больницах, и число их постоянно росло. Предполагалось ввести в практику выездную работу докторов государственных больниц в отдаленные места, где не было врачей.

   Исторический опыт развитых стран показывает, что различные социально-экономические инновации, индустриализация и модернизация тесно связаны с изменениями в показателях смертности. В этой связи можно привести конкретно-исторический пример, связанный со строительством железных дорог и созданием транспортной системы в конце XIX в., в результате чего была  ликвидирована одна из самых острых проблем  Кореи, а именно поставка и перераспределение продуктов питания по различным регионам страны, что в конечном счете явилось существенным фактором, повлиявшим на уровень смертности. Корея вступила в начале нынешнего века в стадию медленного перехода от традиционного аграрного хозяйства к промышленному развитию страны, продолжавшемуся весь последующий колониальный период. В южнокорейской историографии высказывались  сомнения в том, что колониальная индустриализация, основанная на эксплуатации корейских трудящихся  и добившаяся успехов за счет значительного ухудшения условий жизни, внесла большой вклад в снижении  смертности.

   Имеющиеся статистические  материалы однозначно свидетельствуют о том, что с 1940 по 1945 г.  абсолютные показатели смертности в Корее  увеличились. Неполная документальная фиксация  смертей в предыдущие годы и избыточная перерегистрация в течение рассматриваемых годов не позволяют сделать сравнительный анализ и вывести относительные показатели смертности. С учетом того, что Корея не была вовлечена в театр военных действий, а оставалась тылом Японии, поставляющим продукты и сырье, а также неучастия корейцев в боевых операциях, людские потери не намного превысили смертность предыдущего мирного периода. Естественно, что ухудшение условий жизни, выразившиеся, в особенности, в скудном рационе питания и в слабом  медицинском обслуживании, отразились на увеличении неестественных летальных исходов. Но война, как считают южнокорейские демографы, не принесла значительного увеличения уровня смертности, о чем косвенно свидетельствуют данные возрастных когорт населения в послевоенные годы.  

   Половозрастная дифференциация показателей смертности в Корее представляется чрезвычайно сложной задачей из-за дефицита данных. Использование косвенной демостатистики, в том числе материалов переписи населения, как известно, может привести к искажению реальности при рассмотрении интересующих деталей смертности. Однако комбинированный анализ различных источников и сравнение  дифференцированных показателей  смертности по полу и возрасту в странах, схожих с Кореей по этнической культуре, приводят к некоторым предварительным выводам.

   В демографической науке превышение уровня смертности мужчин всех возрастных групп в сравнении с женщинами стало уже аксиомой. Смертность в Корее в исследуемый период идет вразрез с общими тенденциями, наблюдавшимися в течение длительного периода в западном мире.    Показатели смертности женщин в Корее в период с 1925 по 1940 г. были выше, чем у мужчин, в особенности, в наиболее трудоактивном и репродуктивном возрасте – от 20 до 34 лет.  В течение многих веков вплоть до конца колониального периода перспектива летального исхода для корейских мальчиков в возрастной группе 1-14 лет была меньше  чем  для их сверстниц, так как на них фокусировались  внимание и забота родителей. Подобное явление отмечалось   в Японии и Таиланде, в известной степени схожих с Кореей этнокультурным контекстом, характеризующимся очень низким социальным статусом женщины, что и объясняет причину этого демографического феномена. 

 

2.3.3. Структура населения

2.3.3.1. Возрастно-половая структура Из характеристик населения особое значение имеет его возростно-половая структура. Возраст, с присущим ему неизбежным и равномерным увеличением, является всеобщей координатой всех демографических явлений. Пол, в отличие от возраста, есть неизменная константа на протяжении всей жизни человека, однако и его следует иметь ввиду  во всех историко-демографических анализах.

   Детальные и достоверные сведения по возрастной и половой характеристике населения Кореи во второй половине XIX в. отсутствуют, однако комбинированное использование специфических методов и расчетов, а также историко-этнографических материалов приводит к выводу о том, что численное преобладание мужского части населения над женской в течение всего периода, предшествовавшего первой переписи населения в Корее, было постоянным. Согласно данным переписи населения  1925 г. на 100 женщин, приходились 105 мужчин, но это общее соотношение по полу изменялось в течение всего колониального периода, к концу которого численность женщин стала преобладать над таковой мужчин.

   При детальном рассмотрении половой структуры населения наблюдалась различная пропорция  мужчин и женщин в разных возрастных группах. Тенденция уменьшения доли мужского  населения тесно связана с внешней миграцией корейцев в исследуемый период. Численное преимущество мужчин терялось в течение 1925-1945 гг.  в результате их выбытия за пределы страны. На изменения в половой структуре прямо пропорциональным образом сказывались размеры  миграции, поскольку чем больше была численность внешних мигрантов, тем больше была разница в соотношении доли мужского и женского населения. Соответственно  внешняя миграция явилась наиболее важной детерминантой изменения половой структуры Кореи в 1925-1945 гг.

   Соотношение долей мужчин и женщин претерпело максимальные коррективы  в наиболее  трудоспособной и репродуктивной когорте населения – в возрасте от 15 до 44 лет. Вне сомнения, что уменьшение доли мужчин детерминировалось опережением снижения смертности среди корейских женщин, начавшимся во второй декаде нынешнего века.

   Возрастная структура населения Кореи, несмотря на все инновации в социально-экономической жизни и демографических процессах, оставалась с конца прошлого века до окончания второй мировой войны довольно стабильной и графически представляла собой  типичную пирамиду. Однако, в связи с тем, что детность оставалась на прежнем уровне, а трудоспособная часть населения выбывала из страны в значительных объемах, доля детей в возрасте 0-14 лет постоянно росла, относительно остальной части населения и таким образом основание пирамиды становилось шире, ее средняя часть сужалась, а вершина,      т. е. доля старшей возрастной когорты, осталась прежней.

2.3.3.2.  Семейное положение.    В традиционной Корее женитьба для мужчины и замужество для женщины были обязательны и семейное положение играло чрезвычайно важную роль в регламентации отношений в обществе. Неженатый взрослый мужчина был ниже по социальному статусу, чем  связанный брачными узами мальчик-подросток.  «По корейским правовым нормам лица, не вступившие в брак, считались несовершеннолетними. Даже старые холостяки  или не вышедшие замуж девушки не считались взрослыми и не имели голоса в семейном совете. Когда они умирали, их хоронили без особых обрядов, тело погребали в землю без гроба, завернутое в циновку, траура по ним не носили».                                                         

   Данные переписи 1925 и 1935 гг. показывают, что 99 процентов мужчин и женщин старше 45 лет состояли в супружеских отношениях и, несмотря на стремительные  изменения в демографическом поведении корейцев, начавшиеся во второй половине нынешнего века,  феномен обязательного вступления в брак остался в силе, о чем свидетельствуют все те же 99 процентов  в материалах переписей населения 1955 и 1970 гг.   

   В традиционном корейском обществе стремление родителей видеть своих сыновей женатыми привело к тому, что стали практиковаться ранние браки.  Как отмечал П. Ю. Шмидт, в высших слоях корейского чиновничества родители сватали своих детей в 7-8-летнем возрасте, однако во всех других слоях общества такие ранние браки не практиковались. Обычный брачный возраст для мальчиков -13-14 лет. В 1894 г. ранние браки были запрещены и установлен возрастной ценз брачащихся: 20 лет для юношей и 16 лет для девушек, но этот указ не соблюдался населением.                    

   Согласно материалам переписи  населения1925 г., доля вступивших в брак мужчин в возрастной группе  20-24 лет составила 67 процентов, а в группе 25-29 лет – процентов общей численности женатых. Что касается женщин, то 90 процентов замужних кореянок вступили в брак прежде чем они достигли 20 летнего возраста. Таким образом, можно констатировать некоторое повзросление брачащихся, а в 1940-1955 гг. ввиду изменившихся социально-экономических и политических условий утвердилась практика поздних браков. В этот период доля холостых  мужчин в возрастной когорте от 20 до 24 лет увеличилась по сравнению с 1925 г. с 35   до 67 процентов, а среди  женщин 15-19 лет – соответственно с 38 до 85 процентов.     

   Среди  факторов, оказавших влияние на более позднее вступление в брак,  следует прежде всего отметить  ускоренную урбанизацию Кореи, начавшуюся в колониальный период. Корейские историки и демографы указывают на массовой отток населения из сельской местности в городскую среду, в особенности молодежи в возрасте от 15 до 24 лет.  Ученые Кореи провели в начале 1970-х гг. ряд социологических исследований с целью  определения причинно-следственной связи в разнице возраста брачащихся среди различных социальных групп населения.  Выяснилось, что возраст вступающих в брак строго коррелировался с уровнем образования и с предшествовавшим местом проживания. Такие же факторы, как  принадлежность к различным профессиям, религиозным конфессиям, уровням жизни, семейным структурам, оказались вторичными.       

   На протяжении многих веков традиционное корейское общество отдавало предпочтение большим по численности человек семьям и идеальным считалось проживание  под одной крышей 3-4 поколений, делящих между собой, и кров и пищу, и заботу друг о друге. Однако такие многоярусные семейные кланы не представляли собой обыденную практику Кореи средневекового и нового периода. Основной экономической ячейкой являлись малые патриархальные семьи. В конце  XIX в., по официальным данным, в среднем  на один двор приходилось 5-7 человек.

   Анализ материалов переписей  населения и других исторических документов выявил, что средний размер корейской семьи в 1920-1940 гг.   составил  5,36 человека при минимальном его показателе в 1920 г. – 5, 3  и максимальном в 1940 г. – 5,42 человека.   

2.3.4. География распределения населения

   Первый опыт проведения учета населения Кореи, предпринятый японским колониальным полицейским бюро, оказался неудачным. Предпринятая в декабре 1909 г. новая акция  японских властей, поручивших осуществление переписи населения начальникам провинциальных полицейских управлений (правила производства переписи были опубликованы в марте 1909 г.) принесла более точные данные, в том числе по географии расселения, которые приводятся в таблице 1.2 

Таблица 1.2.  География распределения населения Кореи  1910 г. и  1939 г. 

Провинция

1910

1939

Южная Кёнгсан

1 365 079

2 209 000

Северная Кёнгсан

1 530 564

2 432 000

ЮжнаяЧолла

1 500 609

2 491 000

Северная Чолла

  948 282

1 543 000

Южная Чхунчхон

   874 631

1 525 000

Северная Чхунчхон

  532 362

   900 000

Кёнги

1 364 393

2 590 000

Кангвон

  774 447

1 592 000

Хванхэ

  958 852

1 722 000

Южная Пхёнан

  884 363

1 656 000

Северная Пхёнан

  966 742

1 538 000

Южная Хамгён

  825 815

1 661 000

Северная Хамгён

  435 143

   935 000

Итого            12 934 282          22 804 000*

* Погрешность в сторону уменьшения от реальной численности по провинциям и в целом может составлять 5-6 процентов – прим. Г.К.

   Корея до аннексии ее  Японией оставалась отсталой и аграрной страной,  и абсолютное большинство ее населения составляло крестьянство. Японские  власти  проводили в Корее колониальную политику, направленную на  ее превращение в сырьевой и промышленный придаток, необходимый для динамично развивающейся экономики в метрополии. Именно в колониальный период наблюдались  инновации в традиционной географии расселения корейцев, происходило перераспределение сельско-городского населения, развивались города в качестве административных и промышленных центров.

   В 1920 г. в корейских административных единицах  «бу», соотвествующих городам, т. е. в населенных пунктах с численностью населения более 20 тыс. человек, проживали 563 тыс. горожанина, что составляло всего 3,2 процентов  общей численности населения страны. Всего в Корее в это время было 8 городов:  Сеул  ( 250 тыс. ),  Пусан  ( 74 тыс. ),  Пхеньян ( 72 тыс. ), Тэгу ( 45 тыс.), Кэсон ( 37 тыс. ), Инчхон ( 36 тыс. )  и Вонсан ( 28 тыс. ),  которые являлись либо центрами японской администрации, либо важными морскими портами для вывоза товаров в Японию. C началом японского проникновения в Маньчжурию в  начале 1930-х гг. Корея превратилась в своеобразный плацдарм для экспансии колониальных интересов Токио на азиатском континенте.  В этот период процессы урбанизации и промышленного развития Кореи характеризуются значительной интенсификацией.

   Прирост городского населения во все  межпереписные  периоды  с 1920 по 1940 г.   намного превышал общий рост населения, что в конечном итоге привело к повышению доли горожан до 16 процентов в 1940 г. Таким  образом, численность населения Кореи в межпереписной период  1925-      1940 гг. увеличилась на 25 процентов, а прирост городского населения за тот  же период составил для административных единиц  с населением 20 тыс. чел. – 248 процентов, для городов с населением 50 тыс. человек  – 308 процентов,  со 100 тысячным населением  – 374 процентов.

   Увеличение коснулось не только численности городского населения, но и числа городов. Если в 1920 г. во всей Корее насчитывалось всего  8 «бу» , то в 1940 г. их уже было 90.  В 1920 г. лишь один Сеул имел численность свыше 100 тыс. человек,   в  1940 г. таких городов стало 7. Интенсивный процесс урбанизации сконцентрировался в основном в нескольких провинциях, преимущественно центральной и северной части страны. В  1940 г. доля городского населения в провинции Кёнги  достигла 41 процентов, в провинциях Северный Хамгён и Пхеньян   –  процента.  

    Важным аспектом территориального перераспределения населения кроме урбанизации явилась миграция с плотнонаселенного аграрного юга в промышленно развивающиеся центр и север.  Численность населения провинций Кёнги, Пхеньян, Кангвон и Северный Хамгён  увеличивалось в период 1920-   1940 гг.  более ускоренным темпом, нежели по стране в целом, а численность населения четырех южных аграрных провинций в межпереписные годы (1935-1940 ),  наоборот, снизилась.

2.3.5. Международная миграция

   Население Кореи, несмотря на строгие королевские указы 500-летнего периода строгой изоляции страны,  мигрировало за пределы государственных границ. Однако массовая континентальная эмиграция корейцев началась в последней трети XIX в., когда множество оставшихся без средств существования корейских семей переселялось и обосновывалось на свободных плодородных землях русского Дальнего Востока и  Северо-Восточного Китая. Учет  эмигрантов не  велся ни корейскими властями, ни в России и  Маньчжурии. Имеющиеся исторические сведения и оценки численности корейских иммигрантов характеризуются чрезвычайным разбросом мнений и широким диапазоном цифровых данных.

   Переселение корейцев  в Россию и Маньчжурию имело долгую историю, вплоть до 1920-х гг. оно представляло собой единственный канал для массовой эмиграции корейцев. Большинство мигрантов происходило из северных и северо-восточных провинций Кореи, т.е. приграничных регионов. Многие из мигрантов раннего периода занимались в приграничном зарубежье отходничеством,  охотой и промыслом и периодически возвращались назад в Корею.

   В период японского протектората и в особенности в первое десятилетие после аннексии  страну покинули тысячи  патриотически настроенных корейцев, которые приняли участие в вооруженной антияпонской национально-освободительной борьбе. Десятки крупных партизанских отрядов действовали на территории русского, а позже советского Дальнего Востока и Маньчжурии и совершали рейды против японских полицейских и армейских  отрядов, расквартированных в Корее. Данный вид территориальной подвижности можно было бы отнести к миграции лишь с большой условностью, однако, учитывая тот факт, что по окончании боевых действий  большинство из корейских партизан осталось на территории советского Приморья и в Маньчжурии, их также следует отнести к переселенцам.

   К  середине 1930-х гг. на советском  Дальнем Востоке проживало около 200 тыс. корейцев,  к которым ни царское правительство, ни советская власть не испытывали доверия, ибо,  по большому счету, они  ставили знак равенства между  Кореей и Японией. Осенью 1937 г. сталинский режим форсированным образом осуществил тотальную депортацию корейцев из  Дальнего Востока и из других российских регионов и городов в Казахстан и Среднюю Азию.  Депортация, тяжелые условия адаптации, мобилизация корейских мужчин в трудовую армию и трудовые лагеря во время войны  деформировали естественное развитие демографических процессов.

   В начале  XIX в.   несколько тысяч молодых корейцев, происходивших  в основном  из южных провинций, отправились морем в Америку на заработки.  В отличие от переселенцев первых волн в  Маньчжурию и русский Дальний Восток, пересекавших пешим ходом границу, межконтинентальные ммигранты-корейцы на Гавайских островах, в Калифорнии, Мексике и на Кубе подлежали строгому контролю и учету эмиграционных служб. Незначительные группы других корейских иммигрантов приняли в США в период с 1924 по 1945 г.

   Эмиграция в Японию началась позже и явилась следствием колонизационной политики Токио в Корее. Численность корейцев, мигрировавших в метрополию, резко увеличилась в 1920-х гг., когда разорившиеся крестьяне южных провинций обратили свои взоры на Японию. С ростом миграции в Японии резко снизился отток корейцев в Маньчжурию. Переселение в Маньчжурию возобновилось с новой силой в 1930-х гг. в связи с ухудшением положения в сельском хозяйстве Кореи и строгими ограничениями на въезд корейцев в Японию. В отличие от иммигрантов первой волны переселенцы 1930-х гг. являлись выходцами из перенаселенных южных провинций.

   Одно из самых существенных различий между переселением корейцев  в Японию и Маньчжурию заключалось в обратном потоке мигрантов. Что касается Японии, то более половина въехавших в течение колониального периода в страну корейцев вернулись назад на родину. Корейские переселенцы в Маньчжурию, как известно, поселились там на постоянное местожительство.

   Во время всего колониального периода исход корейцев за пределы населяемого ими полуострова не прекращался  независимо  от изменений в направлении миграции. Значительный скачок в эмиграции наблюдается в 1935-1940 гг., когда около 900 тыс. человек, составивших 4 процента общей численности корейцев,  эмигрировали из страны. Эта цифра в три раза превышала численность покинувших Корею за предыдущие пять лет.

   Основная масса мигрантов этого периода отправилась в Маньчжурию, которая стала регионом японской экспансии в Китае. Следующая важная характерная особенность в миграции 1935-1940 гг. заключалась в заметной  разнице в численности переселенцев по провинциям и регионам.  Механическая убыль населения происходила в основном из аграрного Юга, в то время как развивавшаяся на Севере промышленность сдерживала отток людей.

   Массовая по численности  эмиграция корейцев несколько уменьшилась  с началом второй мировой войны. В течение 1940-1945 гг.   около 630 тыс. корейцев, составлявших 2,5 процента общей численности, покинули  страну. Эта цифра составляет порядка 70 процентов численности всех эмигрировавших корейцев за предшествовавшие 5 лет. Эмиграция корейцев в годы войны имеет свои отличительные черты и прежде всего в ее характере, так как основная масса  мигрантов была труд мобилизована японским правительством. В 1939-1940 гг.  были отменены некоторые ограничительные меры для добровольной миграции корейцев в Японию и поэтому в годы войны доля трудовых мигрантов составляла около 25 процентов от всех въехавших в Японию корейцев. В 1944 года правительство Японии запретило добровольную иммиграцию корейцев.

3. Переселение на русский Дальний Восток и депортация

3. 1.  Этапы переселения на русский Дальний Восток

   Освоение корейцами обширной  территории, относящейся к современному российскому Дальнему Востоку,  имеет давнюю историю, получившую  признание в научных кругах как Кореи, так и России.  В разные исторические периоды регионы северо-восточной части  Евразии входили в состав древнекорейских государств, позднее – в раннесредневековые государства  Когуре    ( V в. н.э.) и  Бохай или Пархе ( VII в. н.э. )  в пик их могущества, однако в течение 500-летнего правления последней династии Ли ( 1392-1910 )  Корея оставалась в пределах своих границ и проводила политику строгой изоляции.  Хотя существовали строгие указы, запрещавшие всякие контакты с чужеземцами и эмиграцию из страны, часть  корейцев, проживавших в приграничных с Россией и Северо-Восточным Китаем районах, пересекала границу в поисках дикорастущего женьшеня,  для охотничьего промысла и т.п.

   Началом новой истории   корейской иммиграции на русский Дальний Восток считается первая половина 60-х гг. прошлого века. Такая хронологическая привязка определяется, по крайней мере, двумя важными историческими фактами: во-первых,  включением в состав российских владений в начале второй половины XIX в. Приамурья (по Айгунскому договору 1858 г.) и Приморья (по Пекинскому трактату 1860 г.) и, во-вторых, официально зафиксированным оседанием первой группы корейских переселенцев в русских пределах.

   В конце 1856 г. в Восточной Сибири была создана Приморская область, в состав которой вошли прежние Камчатская область, Удский край и Приамурский край. После подписания Пекинского трактата в состав Приморской области был включен Южно-Уссурийский край.                               Необходимость управления отдаленными и малонаселенными территориями Дальнего Востока ставила перед царской властью трудноразрешимую задачу. С одной стороны, необходимо было создать сильную, единую и  действенную власть на местах;  с другой стороны – для оперативного и гибкого управления неизбежно требовалось образование ряда административных единиц, каждая из которых учитывала бы особенности быта местного и пришлого населения, а это приводило к ослаблению единой и сильной власти.  Именно это противоречие обуславливало весьма частые перемены в административно-территориальном делении Восточной Сибири и Дальнего Востока. Перед царской администрацией встала актуальная  задача заселения и освоения  дальневосточных окраин, однако массовое переселение крестьян в дальневосточные районы было невозможно при сохранении крепостного права. Разработанные в 1858 г. льготы,  предусматривавшие освобождение крестьян, пожелавших переселиться   на   Дальний  Восток  от  крепостной  зависимости, не были реализованы.

   В апреле 1861 г. были утверждены  «Правила для поселения русских и инородцев в Амурской и Приморской областях», которыми предоставлялись дополнительные льготы колонистам. Правила эти пересматривались в 1882 и 1892 гг. и с небольшими изменениями действовали до 1901 г. Однако заселение Приамурского края шло крайне медленно, и по данным отчета Приамурского генерал-губернатора,  в 1882 г. общая численность русского населения в Приморской области составляла всего 8 385 человек, а в Южно-Уссурийский край с 1883 по 1892 г. перебралось всего 19 490 русских.

   Острый дефицит рабочей силы в течение первых десяти лет после включения Приамурья и Приморья в состав российских владений совпал с появлением первой волны переселенцев из северных провинций Кореи, бежавших  от жесточайшей эксплуатации феодально-монархического режима, произвола и беззакония помещиков, чиновников и ростовщиков в приграничные районы России и Манчжурии.

3.1.1. Первый этап  ( 1863-1884 гг.)

   Первое официальное сообщение о переселении корейцев в Южно-Уссурийский край относится к 30 декабря 1863 г., когда поручик Резанов в рапорте военному губернатору Приморской области П.В. Казакевичу передавал, что несколько корейских крестьян обратились к начальнику Новгородского поста за разрешением поселиться на русской земле недалеко от поста с тем, однако, условием, «чтобы на месте их поселения выстроить русский дом для помещения хотя бы 5 человек-солдат, которые могли бы служить обеспечением их безопасности». Если русскими будет обеспечена их безопасность, говорили корейцы, «тогда они готовы переселиться еще в числе 100 семейств».   

   После того, как разрешение на переселение было получено от военного губернатора Приморской области, 14 семей корейцев в числе 65 человек в январе 1864 г. тайно от своих властей перешли на русскую территорию и основали в 15 километрах от Новгородского поста первое корейское село – Тизинхе, которое в 1865 г. было переименовано в слободу Резаново. Так началась корейская иммиграция на Дальний Восток России.

   К лету 1864 г. в долине р. Тизинхе насчитывалось 30 корейских семей численностью в 140 человек.  Корейцы начали расселяться также в долинах рек Сидими и Янчихе, где впоследствии возникли одноименные корейские деревни. Русские военные и гражданские чиновники, посетившие первые корейские переселенческие деревни и ознакомившиеся с жизнью в них, выразили мнение о том, что иммиграция корейцев не только полезное дело, но и существенно важное для будущности края. Некоторые из них предлагали стимулировать переселение корейцев, ввести практические меры по их привлечению, к примеру, штабс-капитан П.А. Гельмерсен после осмотра корейской деревни Тизинхе в 1865 г. предлагал применить к корейцам льготы, предусмотренные в «Правилах для поселения русских и инородцев в Амурской и Приморских областях».  

   Опыт первых  корейских поселений удовлетворил русские власти,  которые стали строить планы по привлечению корейцев в качестве дешевой рабочей силы, призванной освоить целинные земли и обеспечить продовольствием край. По первой неполной переписи корейского населения в Южно-Уссурийском крае, произведенной Ф.Ф. Буссе – чиновником особых поручений при генерал-губернаторе Восточной Сибири, на 1 января 1867 г. корейских переселенцев оказалось 185 семей ( 999 человек ). Однако, как справедливо отмечает Буссе, помимо этих, имевших жилье и занятых хлебопашеством, т.е. осевших в крае,  много корейцев приходили в Посьет только в страдную пору и по уборке хлеба  возвращались домой. Часть мигрантов-сезонников со временем также оседала.

   Корейское правительство, обеспокоенное известиями начальников пограничных районов и городов о бегстве крестьян на русскую территорию, обратило особенно серьезное внимание на несанкционированную эмиграцию в конце 1866 – начале 1867 г., когда несколько сот человек почти одновременно ушло за границу. Правительство Цинского Китая, в формальной зависимости которого находилась Корея, также пыталось противодействовать переселению корейцев в Россию  и  побуждало  корейские власти потребовать  от русских высылки назад всех  беглецов. По данным Н. Пржевальского, в 1867 г. в трех корейских деревнях  Тизинхе, Янчихе и Сидими насчитывалось в общей сложности 995 мужчин и 806 женщин, всего 1801 человек.    

   Несмотря на объединенное противодействие  корейских и китайских властей, иммиграция из Кореи в Южно-Уссурийский край постоянно набирала силу и в  зимний период 1868–1869 гг. в русские пределы переселись до 900 корейцев. Осенью 1869 г. в северных провинциях  Кореи произошло катастрофическое  наводнение, уничтожившее урожай, и начался новый массовый переход на русскую территорию гонимых голодом корейских беженцев. В период с конца сентября  до начала октября 1850 корейцев (1300 мужчин и 550 женщин)  пришли в село Тизинхе.  

   Русские власти не были готовы к такому массовому переходу через границу, но военный губернатор Приморской области контр-адмирал Фуругельм не решился выслать перешедших границу корейских беженцев, чтобы не брать на себя нравственную ответственность за казнь корейцев на родине в случае выдворения их силой. По его указанию полковник Дьяченко отправил 600 корейцев морем во Владивосток, 70 человек – в Никольское  селение, остальные были оставлены в Тизинхе. Фуругельм распорядился также выдать из воинских магазинов 4 тыс. пудов негодной ржи и 2 тыс. пудов муки. Часть корейцев  во Владивостоке была трудоустроена на казенные работы.    

   Иммиграции корейцев продолжалась небольшими группами переселенцев,  но в конце ноября – начале декабря 1869 г. границу перешли 4 500 человек. Полковник Дьяченко в связи с этим докладывал, что целый город Кёнхын перешел р. Туманган и направляется на жительство в деревню Тизинхе. Общая численность перешедших  в течение 1869 г. через русскую границу корейцев составила   6 543 человека ( 3 533 мужчин и 3010 женщин), треть из которых составляли дети.

   Переход совершался большей частью через китайскую и корейскую границу в разных местах. Русские, корейские и китайские пограничные посты пытались помешать переходу через границы, но безуспешно. Иногда случались трагические инциденты на русских границах, в которых пострадавшими неизменно  были корейцы. Слухи об этих «несчастных случаях», как назывались в официальных документах трагедии с человеческими жертвами, распространились по корейским деревням, но это не остановило переселения.

   Стихийный рост корейской иммиграции вызвал опасения  военного губернатора Фуругельма о возможных политических и экономических осложнениях в вверенной ему Приморской области. В политическом отношении он хотел избежать конфликта с корейскими властями и воспрепятствовать образованию на границе с Кореей численно доминирующего инородного населения, а  в экономическом   – упредить возникновение дефицита лучших плодородных земель для русских переселенцев. Таким образом,  вопрос об отношении царских властей к иммиграции корейцев в Россию вступил с этого времени в новую фазу: местные власти Приморской области, с одной стороны, стремились ограничить наплыв переселенцев из Кореи, а с другой – очистить пограничную полосу от «корейского элемента», направляя вновь прибывших переселенцев подальше от морского побережья и государственной границы.       

   Весной 1870 г. началось перемещение вновь прибывших корейцев в долины рек  Суйфуна, Шуфана, Лефу и Даубихе. До конца мая в с. Никольское пришло 448 человек, а к  осени 1870 г. в Суйфунскую долину прибыло еще 500 корейцев, положившие начало основанию ряда новых корейских деревень.            Всего в течение 1869-1870 гг. в долины рек Суйфун, Лефу и Даубихе было отправлено 5 700 корейцев для поселения их на новых местах.  В 1870 г. около Посьета оставалось всего до 1600 корейцев, которых предполагалось переселить на Даубихе весной 1871 года.

   По данным начальника Суйфунского округа полковника Дьяченко к первому января 1871 г. всего из числа перешедших на русскую территорию в 1869-  1870 гг. корейцев в различных местах Южно-Уссурийского края было размещено 3750 человек. Трудно определить точно, сколько из перемещенных русскими властями  корейцев не дошло до места назначения.  По мнению  А. Рагозы, исследовавшего еще в начале века переселение корейцев в Россию, разница между общей численностью корейцев, перешедших в Россию  в 1869-1870 гг.  и численностью значившихся на жительстве составляет 4 тыс. душ. Недочет он предполагает отнести прежде всего на смертность среди переселенцев. Некоторая часть переселенцев из суммы недочета в 4 тыс. человек ушла в Маньчжурию, но большая часть, видимо все же погибла.  

   Весной 1871 г. наблюдалась новая волна иммиграции  корейцев  в Уссурийский край, когда через р. Туманган и китайскую территорию перешло до тысячи корейцев, большей частью бедных крестьян. Местные русские власти снова стали настаивать, чтобы власти Северной Кореи не пропускали своих жителей к русской границе.  

   Летом 1871 г. генерал-губернатор Восточной Сибири Н.П. Синельников предписал губернатору Приморской области переселить вновь прибывших корейцев численностью в 500 человек  на пароходах на Амур и расселить их в районе казачьего пешего батальона. Для поселения корейцев была избрана местность на р. Самара, где было устроено село, получившее название  Благословенное.

   Политика сдерживания корейской иммиграции, предпринятая русскими, корейскими и китайскими властями, привела к сокращению размеров и снижению темпов переселения. Однако в середине 70-х гг. усилилось отходническое движение, или маятниковая, сезонная миграция корейцев в русские пределы.   Ежегодно только в Суйфунский район на заработки и полевые работы приходило до 1 500 человек, а для добычи морской капусты – до 500 человек. Численность временных корейских разнорабочих в Уссурийском крае в начале 80-х гг.  достигала 3 тыс. человек.  Многие из корейских сезонных мигрантов оставались в России на постоянное жительство, что приводило к возрастанию оседлого корейского населения в крае. 

     По переписи корейского населения в Ханкайском, Суйфунском и Сучанском округах  Южно-Уссурийского края, осуществленной В. Висленевым в 1878 г.,  общая численность корейцев, живших в 20 селениях составила 6 142 человека. В Амурской области, в с. Благословенном жило 624 корейца. Таким образом, всего в Приморской и Амурской областях в конце 70-х гг.  XIX в.  в 21 селении насчитывалось 6 766 корейцев.

    В конце 70-х – начале 80-х гг. XIX в. царское правительство усилило внимание заселению Южно-Уссурийского края русским населением и стимулировало переселенческое движение чрезвычайными льготами.*    *Новый порядок организации переселения, установленный законом от 1 июня 1882 г. предусматривал ежегодно в течение трех лет отправлять за счет государства 250 семей  из южных районов России морским путем на Дальний Восток. Переселенцам предоставлялись льготные ссуды сроком на 33 года в сумме 600 рублей на семью, земля 15 десятин на взрослую мужскую, но не более 100 десятин на одну семью. Они освобождались на 3 года от всех земских повинностей и на 20 лет от всех государственных податей и повинностей.  Принятые меры привели к тому, что общая  численность русского  населения Приморской области  увеличилась с 8 385 человек в 1882 г. до 66 320 человек в 1902 г. Это означает, что русская колонизация Уссурийского края началась фактически только с 1883 г. Численность корейского населения области увеличилась за этот период с 10 137 до 32 380 человек.

3.1.2.         Второй этап ( 1884-1905 гг. )

   В связи с массовой русской колонизацией все чаще на повестку дня вставал «корейский вопрос», или вопрос о целесообразности корейской иммиграции. В 1886 г. в Хабаровске был созван 2-ой съезд губернаторов и других представителей местных властей Приамурского края. К этому времени в 18 деревнях Южно-Уссурийского края оседлых корейцев насчитывалось 6 663 человек. Кроме того, во Владивостоке жило 420, Благовещенске – 720 и в Хабаровске – 104 корейца. В Амурской области, главным образом в                  с. Благословенном, корейцев насчитывалось 593 человека. Всего число зарегистрированных в Приамурском крае оседлых корейцев составляло 8 500 человек, а корейцев иностранного подданства – 12 500 человек.  Помимо этого ежегодно на заработки приходили из Кореи до 3 тыс. человек.

   Хабаровский съезд заслушал комиссию Приморской области и Амурского края по корейскому вопросу. Решения съезда сводилось к тому, чтобы не допустить дальнейшего переселения корейцев, а ранее переселившихся  выселить вглубь территории края. Корейские переселенцы должны были оставить уже освоенные ими земли, которые переходили в пользование русских крестьян-переселенцев.

   Решения съезда по корейскому вопросу и соответствующее ходатайство генерал-губернатора Приамурского края (Приамурское генерал-губернаторство было учреждено в 1884 г. выделением его  из Восточносибирского генерал-губернаторства – прим. Г.К. )    А.Н. Корфа были одобрены Комитетом министров в Петербурге, который решил: «Ныне же воспретить прибывающим в Россию корейцам и другим из китайских и корейских пределов селиться на пограничных с Китаем и Кореей местностях»

   Следует отметить, что общественное мнение России не разделяло такую позицию царских властей. Демократически настроенные русские писатели, публицисты, чиновники, журналисты,  промышленники и др. выступили с критикой официальной политики и отдали свои голоса в защиту корейских иммигрантов.

   Русско-корейская конвенция  о пограничных сношениях, подписанная 8  августа 1888 г. в Сеуле между К.И. Вебером и президентом коллегии иностранных дел Ким Юн Сиком, а также устное соглашение, достигнутое между ними, легли в основу мероприятий русских властей по оформлению правового положения поселившихся в России корейцев и регламентации вопросов корейской  иммиграции.  

   Согласно указанию Приамурского генерал-губернатора А.Н. Корфа все корейцы, находившиеся в России, были условно разделены на три категории. К первой были отнесены корейцы, переселившиеся  в Россию до заключения русско-корейского договора 1884 г. Им разрешалось остаться в Уссурийском крае, и они должны были быть приняты в русское гражданство.   Ко второй категории были отнесены корейцы, переселившиеся  в Россию после 1884 г., но желающие принять русское подданство и обязывающиеся исполнять правила, установленные для первой категории. К третьей категории были отнесены корейцы, временно проживающие в Приамурском крае, т.е.  не осевшие здесь, а приехавшие на заработки. Они не имели права селиться на государственных землях. Оставаться же в русских пределах они могли только по получении русских билетов на жительство.   

   Переселяться в Россию и проживать здесь разрешалось тем, кто имел корейские паспорта, которые следовало через месяц обменять на платные годовые русские билеты.

   В 1893 г. новым Приамурским генерал-губернатором стал С.М. Духовский, выступивший с иной позицией в отношении корейского вопроса в Приамурье.  Он был сторонником использования корейцев для колонизации края и приема их в русское подданство с наделением землей. В государственных интересах Духовский считал необходимым без замедления привести к присяге корейцев первой категории, чтобы дарованием такой льготы улучшить их материальное положение, а вместе с тем вызвать еще большие симпатии к России со стороны Кореи. Одновременно он признал необходимым дать отсрочку на выселение корейцев  второй категории, взыскивая с них за время пребывания плату за пользование землей. Духовский пересмотрел также численность корейцев, причисленных к трем категориям. В 1895 г. в Приморском крае к первой категории были отнесены 11 311 человек, ко второй – 2 400, к третьей – 3 000 человек.

   Политику  С.М. Духовского в корейском вопросе продолжил его преемник на посту Приамурского генерал-губернатора Н.И. Гродеков (1898-1902). По его инициативе  в  1898 г. было разработано «Положение о китайских и корейских подданных в Приамурской области», согласно которому в русское подданство приняли всех оставшихся без присяги корейцев первой категории и было обещано принять в русское подданство также корейцев второй категории,  проживших в Уссурийском  крае не менее 5 лет; корейцам же третьей категории разрешили селиться по рекам Иману, Хору, Кие и Амуру.           

   Таким образом, в 1900 г. разрешился важный вопрос о подданстве корейцев, переселившихся в Россию. Было решено принять в русское  подданство всех корейцев, отнеся их к сословию государственных крестьян, наделить их землей по 50 десятин на семью; привлечь ко всякого рода налогам и сборам и принять меры к скорейшей  ассимиляции их русским населением. Кроме этого, было признано нежелательным дальнейшее переселение корейцев.

   Либерализация политики С.М. Духовского и Н.И. Гродекова в отношении корейских переселенцев способствовала быстрому увеличению численности переселяющихся в Россию корейцев. В 1894 г. в Приамурский край прибыло морем 9 980 переселенцев из Кореи, из них 3 995 человек во Владивосток, 5 985- в Амурскую область. По сведениям, собранным чиновником Приамурского генерал-губернаторства Черняевым, 117 человек поселились на надельных землях крестьянских селений, 336 – на надельных землях казачьих станиц, 1 350 – на землях собственников и городских управлений, 650 – на наделах чинов лесного ведомства.  

   С весны 1895 г.  в Южно-Уссурийский край стали прибывать новые группы переселенцев из Кореи, преимущественно земледельцев и  чернорабочих. Иммигранты нанимались главным образом к русским крестьянам в качестве поденщиков на сезонные полевые работы, выполняли неквалифицированный труд на угольных разработках, золотых приисках, строительных работах, рыбопромыслах, лесоразработках  и т.д.

   В 1895 г. всего в Приамурском крае, по официальным данным, числилось 18 400 корейцев, из которых 16 700 человек жило оседло в Суйфунском и Посьетском участках Приморской области, 600 человек  – в окрестностях Хабаровска и 1 100 человек – в с. Благословенном.

   О росте численности корейского населения Приморской области свидетельствую данные таблицы 3.1, из которых становится ясным, что в течение второго этапа общая численность корейских иммигрантов выросла почти в четыре раза.

Таблица 3.1 Численность корейских иммигрантов в России 1884-1896 гг.

Год Русско-подданые Иностранно-подданные

Всего

1884

  7 599

1886

  9 221

1888

10 098

1892

12 940

 3 624

16 564

1895

13 647

 8 913

23 893

1899

14 980

10 675

25 655

1901

16 163

13 445

29 608

1902

16 356

13 122

29 478

1905

16 500

12 000

28 500

   Фактическое число корейцев, переходящих   русско-корейскую и русско-китайскую границу, во много раз превышало численность тех, кто проходил паспортно-визовый контроль или приобретал  русский билет.  Главная масса корейских иммигрантов переплавлялась в русское Приморье нелегально через р. Туманган. Корейцы поселялись в окрестностях Владивостока, по морскому побережью Амурского и Уссурийского заливов и т.д.    Принятие части корейцев Приамурского края в подданство России имело своим следствием «растечение», дисперсию новых иммигрантов из Кореи по всему русскому Дальнему Востоку.

3.1.3.      Третий  этап (  1905-1917 гг.)

   Русско-японская война 1904-1905 гг. и установление японского протектората над Кореей привели к усилению корейской эмиграции в Маньчжурию и на Дальний Восток России. Известный исследователь истории российских корейцев Б.Д. Пак считает, что движение корейского населения из Кореи в сторону русского Приморья, начавшееся в 60-х гг. XIX в., нельзя было называть еще эмиграцией в полном смысле этого слова ввиду незначительности его размеров. Скорее, это было естественное просачивание через границу. Действительная же эмиграция, т.е. массовое оставление корейцами своей родины с целью найти другое отечество в России, началось именно в период японского протектората и приобрело еще более широкие размеры после аннексии Кореи Японией. Она началась под давлением волны японского колонизационного движения в сторону Кореи. В этой связи согласие можно выразить лишь в той части, что эмиграция корейцев приобрела более массовый характер после установления японского колониального режима, однако весь предшествующий период с 1863 г. следует также отнести  к истории корейской иммиграции в Россию.

   Основными детерминирующими факторами эмиграции оставались, как и прежде, экономические, такие, как массовое обезземеливание корейских крестьян, японское экономическое засилье, резкое ухудшение материальных условий жизни в Корее,  но нельзя упускать из виду то, что с утерей независимости  родной страны эмиграция принимала и ярко выраженный политический характер.  В числе эмигрантов оказалось много участников антияпонского национально-освободительного движения. Жестокий военно-полицейский террор, установленный японским колониальным режимом в Корее, вынудил многих корейских патриотов, участников антияпонской национально-освободительной борьбы, эмигрировать из страны и перенести свою деятельность на территорию России.    

   Увеличение числа корейских иммигрантов в Приморской области в течение 1906-1910 гг., отражено в данных таблицы 3.2., составленной  по сведениям Приамурского генерал-губернатора П.Ф. Унтербергера.

Таблица  3.2. Рост  численности корейцев в Приморской области в      1906-1910 гг.

Годы            Русско-подданные                        Иностранно-подданные            

            мужчин     женщин     всего          мужчин      женщин       всего    Итого

1906       9 675        7 290         16 965          11 380          6 054        17 434      34 399

1907       9 052        6 955         16 007          20 465          9 442        29 907      45 914

1908       8 825        7 265         16 190          20 486          8 821        29 307      45 497

1909       7 894        6 905         14 799          25 210        11 545        36 755      51 554

1910       9 403        7 677         17 080          22 132        11 753        33 885      50 965

   Приведенные данные показывают, что общая численность корейского населения в Приморской области  увеличилась с 34 399 чел. в 1906 г. до 50 965 чел. в 1910 г.  Но они отражают только число зарегистрированных корейцев. В действительности численность превышала приведенные показатели.  По подсчетам, производившего в 1906-1907 гг.  перепись корейского населения в Южно-Уссурийском крае чиновника особых поручений Приамурского генерал-губернаторства А. М. Казаринова, в Приморской области имелось еще 30 процентов числа зарегистрированных корейцев и поэтому число корейцев в Приморской области в 1908 г. может быть определено в 60 тыс. человек.      Учесть число ежегодно прибывающих в Россию на заработки и постоянное жительство корейцев было действительно трудно, порой невозможно. Объяснялось это тем, что из северных и центральных районов Кореи прибывали в Россию в большинстве случаев или сухопутной дорогой или морем на своих шаландах, и лишь население Южной Кореи пользовалось пароходами от Пусана до Владивостока.

   Сухопутным путем корейцы прибывали в Посьетский участок, переходя границу у устья р. Туманган, близ Красного Села, а также близ села Савеловка и Хуньчуньской заставы по китайской территории, минуя при этом существующие там таможенные посты. Кроме этих маршрутов корейцам было известно значительное количество других путей, ведущих непосредственно к крупным поселениям Посьетского участка. Корейские шаланды, привозившие пассажиров из северных уездов Кореи,  также избегали причаливать к населенным пунктам и высаживали переселенцев тайно от русского надзора на русское побережье от устья р. Тумангана до Владивостока. Причины нелегального перехода границы носили как политический, так  и экономический характер. Политическая причина заключалась в том, что японские власти не выписывали корейцам паспортов и запрещали эмиграцию корейцев в Россию. Экономическая причина – нежелание, а зачастую неспособность  корейцев по прибытии в Россию приобретать   русские билеты с уплатой 5-рублевого сбора. К тому же  малочисленность личного состава таможенных служб и слабый контроль других местных органов, как правило, делали возможным  уклонение от исполнения этих требований, к примеру, из общего числа иностранноподданных корейского населения Приморской области в 1906 г., доля тех, кто приобрел русский билет и внес установленный денежный сбор составила  не более 10 процентов.

   К 1910 г.  определились основные координаты географии  расселения русскоподданных и иностранноподданных корейцев в Приморской области. Городское корейское население общим числом в 10 477 человек  проживало в основном во Владивостоке – 5 834 человек, значительно меньше  в Хабаровске –  638, в Никольск-Уссурийском  – 2 284, в Николаевске- 1541. Численность сельских корейцев в Никольск-Уссурийском, Иманском, Ольгинском, Хабаровском  и Удском уездах составила    40 477 человек.  

   Городское корейское  население в Амурской области  проживало в Благовещенске и Зее общей численностью в 936 человек обоего пола. В сельской местности, относившейся к  Амурского уезду, округу Амурского казачьего войска, Зейскому горно-полицейскому округу и Амурскому переселенческому району, проживало 452 корейца.

   Численность корейских иммигрантов в Забайкальской области была незначительной – 378 человек, из которых 53 человека проживали в Чите.            В итоге численность зарегистрированных корейцев в трех областях Приамурского генерал-губернаторства в 1910 г. составила  около 55 тыс. человек.

   Преобладание сельского корейского населения над городским представлялось априорно, однако реальное соотношение в характере расселения, выявленное расчетным путем, имело следующие результаты:  в  Приамурском генерал-губернаторстве  27,6 процента корейских иммигрантов были зарегистрированы  городскими жителями и 72,4 процента – сельскими.  Регистрация почти одной трети корейского населения городскими жителями не соответствует, по всей видимости, реальному удельному весу урбанизированных корейцев.

  Средний показатель соотношения полов  среди всего корейского населения, составлявший 160 мужчин на 100 женщин, не отражает чрезвычайно широкой амплитуды действительной гендерной пропорции. К примеру, во Владивостоке среди русскоподданных корейцев на одну среднестатистическую  женщину приходилось 3,7 мужчины, а в Хабаровске – 1,8  и Никольске – 1,6.   Среднее численное соотношение полов среди всех городских иностранноподданных корейцев составляло 1 : 2,65 в пользу мужского населения. Показатели удельного веса мужчин и женщин для сельских корейцев среди русскоподданных были  53  и 43 процента,  иностранноподданных – 59   и 41 процент.  

  Значительный  размер иммиграции корейцев в Россию после ее поражения в русско-японской войны вызвал великодержавно-шовинистическую реакцию со стороны царского самодержавия.  Назначенный  в 1905 г.  Приамурским генерал-губернатором П.Ф. Унтербергер являлся ярым сторонником заселения Приамурья исключительно русским населением и противником «желтой колонизации». Его губернаторство совпало с началом столыпинской аграрной реформы, за время проведения которой численность русских на Дальнем Востоке росла большими объемами и ускоренным темпом.

   Меры, предпринятые  П.Ф. Унтербергером и приамурскими властями против переселений корейцев, не могли не сказаться на снижении численности  иммигрантов. К примеру, по данным управления Владивостокского коммерческого порта, в 1908 г. прибыло 7 360 корейцев, в 1909 – 5 656,  в 1910 – 2 611.  Однако фактически открытые русско-корейская сухопутная граница и примыкающий отрезок русско-китайской границы позволяли почти беспрепятственный переход новых иммигрантов.

  Аннексия Кореи Японией и установление «сабельного режима» первых лет колониального периода привели к резкому увеличению корейских иммигрантов в России. По мнению В. Песоцкого, корейское население в Приморской области увеличивалось за счет вновь прибывающих иммигрантов на 600-700 человек ежемесячно.                      

Численность официально зарегистрированных корейцев   Приамурского края росла следующим образом: в 1911 г. – 62 529 человек;  1912 г.  – 64 309,  1915 г. –  72 600;  1917 г.  – 84 678.

   Таким образом, корейская иммиграция прошла в дореволюционный период России три этапа, которые отличались  динамикой численности ее участников, интенсивностью и размером волн переселенцев, политикой,  проводимой русскими, корейскими, китайскими и японских властями в ее отношении,  международной и внутренней социально-экономической ситуацией в стране-реципиенте и стране-доноре и т.п. Неизменным оставался лишь постоянный рост  корейской иммиграции в Россию.

3.2 Численность и проблемы расселения на советском  Дальнем Востоке и   Сахалине

3.2.1 Октябрьская революция и  российские корейцы

   Тезис о том, что Октябрьская революция в России открыла новую эру в истории человечества – эпоху мировой социалистической революции, которая освободит все угнетенные социальные группы, классы и народы от всех форм эксплуатации, колониального гнета, расовой и гендерной дискриминации, приведет к всеобщему равенству, братству и свободе, использовавшийся в течение десятилетий как главное идеологическое заклинание, превратился  в аксиому  всех отечественных исследований в области общественных наук.  Но с распадом Советского Союза и мировой социалистической системы этот тезис сразу стал терять свой смысл  и ныне значение и место Октябрьской революции зачастую принимают гипертрофически негативную оценку,  происходит диаметрально противоположная перемена в полярности   суждений. Между тем  полное отрицание влияния Октября и его последствий на отечественную и мировую историю противоречит не только объективной истине, но и простому здравомыслию.

   Парадокс заключается в том, что именно этой проблематике: «Октябрьская революция и советские корейцы» посвящено более всего статей и книг в советской историографии корейской диаспоры, изобилующей идеологическими штампами, но не лишенной качественного эмпирического материала. Революция, «триумфальное шествие советской власти», гражданская война и иностранная интервенция на Дальнем Востоке, явившиеся контекстом исторического развития корейской иммиграции нового этапа,  актуализировались также и в специфике демографических процессов среди корейских иммигрантов, включая территориальную подвижность.        

   В 1917 г., накануне Октябрьской революции в России насчитывалось около 100 тыс. корейцев. В Приморской области проживало 81 825 корейцев, составлявшие почти одну треть всего населения Приморья. Кроме того, в годы гражданской войны и иностранной военной интервенции против власти большевиков в европейской части России находилось до 7 тыс.,  Западной Сибири  – около 5 тыс. корейцев.

   Корейские трудящиеся, проживавшие на  Дальнем Востоке, в Сибири и других регионах России, считали, что советская власть защищает и отстаивает права, свободу и независимость всех угнетенных народов, поэтому с началом гражданской войны и интервенции иностранных держав часть национально-патриотического и революционно настроенного корейского населения выступила с оружием в руках в ее защиту.

   Участие корейских трудящихся в борьбе за власть Советов прежде всего мотивировалось их желанием освободить свою родину от колониального режима. Корейцы считали, что победой над японскими интервентами на Дальнем Востоке они внесут свой вклад в восстановление национальной независимости Кореи. Особенно активизировались вооруженные антияпонские акции корейских патриотов, сформировавших в Маньчжурии и Сибири партизанские отряды, после жестокого подавления первомартовского  движения 1919 г. в Корее.   

   В общей сложности, по неполным данным сводки Амурского фронта,  весной 1920 г. в разных районах Приморья и Приамурья действовали 36 корейских партизанских отрядов, в рядах которых насчитывалось около 3 700 человек. Кроме того многие корейские бойцы сражались в интернациональных частях Народно-Революционной Армии ДВР.      

   Основные силы корейских партизанских отрядов действовали  в приграничной с Россией  Маньчжурии, где насчитывалось около 40 тысяч корейских партизан. Осенью 1920 г. в районе Хуньчхуня в Северо-Восточной Маньчжурии началось восстание корейского населения против японцев, в котором приняли участие около 20-30 тыс. партизан и гражданского населения. Вслед за Хуньчхунем волна антияпонских восстаний прокатилась и по многим другим районам Северной Маньчжурии и охватила весь район Кандо.

   Японские власти  ввели в Кандо две дивизии под натиском которых корейские партизаны после двухдневных боев вынуждены были отступить на русскую территорию. Массовый переход корейских партизан в Приамурье остро поставил вопрос об их размещении в Амурской области.   Однако еще острее стал конфликт между командирами партизанских отрядов, сформированных на территории Приамурья и Приморья, и корейских  отрядов, пришедших из Кореи и Маньчжурии.  Первые считали, что активная борьба за советскую  власть против иностранных интервентов и белогвардейцев является эффективным вкладом в дело  независимости Кореи. Оппоненты выступали за экспорт  основных боевых действий против японцев  на территорию Кореи и Маньчжурии. Зыбкий консенсус между сторонами был достигнут в марте 1921 г.  на  Всекорейском партизанском съезде Дальнего Востока, состоявшемся в с. Красноярово Амурской области. Съезд   принял постановление об объединении  всех корейских партизанских отрядов и подчинении их командованию Народно-Революционной армии Дальневосточной Республики (НРА ДВР).

     После съезда все корейские партизанские отряды стали сосредоточиваться в районе с. Свободного Амурской области, где в общей сложности сконцентрировались около 5 тыс. корейских партизан. Ожидалось прибытие других отрядов, дислоцировавшихся в приграничных районах Маньчжурии. Однако произошедший в начале июня «Амурский  инцидент»  нанес непоправимый урон формирующемуся единству корейских отрядов, сотрудничеству с НРА ДВР и вызвал значительные людские жертвы.  Тем не менее корейские партизанские отряды и подразделения в частях НРА продолжали участвовать в боевых операциях против белогвардейцев и интервентов в 1921-1922 гг. вплоть до полного освобождения Дальнего Востока. Установление советской власти не улучшило положения корейской иммиграции на Дальнем Востоке России. Наоборот, бурный водоворот событий гражданской войны и иностранной интервенции, смена правительств, отсутствие учета и контроля миграции привели к тому, что не принималось никаких мер по урегулированию жизненно важных вопросов  обустройства иммигрантов.

3.2.2.  Численность и расселение до советизации

   В период гражданской войны и иностранной интервенции усилился приток в ДВК  корейских переселенцев. По данным переписи сельского и городского населения 1923 г. общая численность корейского населения в крае составила 110 280 человек, а число корейцев в Приморской губернии – 106 409 человек, из которых 94 082 чел.  проживали в деревнях и селах. Из 106,5 тысячного корейского населения ( из них 11, 5 тыс. чел. без указания пола, возраста и подданства)  мужчин – 28, 2 тыс. чел., женщин – 24,5 тыс., детей до 12 лет – 29,8 тыс.  и подростков от 12 до 17 лет – 12,3 тыс. чел.; русскоподданных – 27, 2 тыс.чел., а иностранноподданных – 67, 8 тыс. человек. Однако, как справедливо отмечалось различными органами Приморской губернии, в том числе корейской секцией Приморского губкома РКП(б), данные переписи оказались неточными.   Погрешность от действительной численности корейского населения, оценивавшаяся от 14 до 30 процентов, обусловливалась такими факторами, как чрезвычайная разбросанность корейских хозяйств, ограниченный штат переписчиков,  недостаточный контроль за исполнением процедуры переписи и уклонение части иностранно-    поданных корейцев от регистрации и учета.

   Более достоверными представляются сведения, собранные комиссией по корейскому вопросу Дальревкома  от уездных и волостных исполкомов и, проверенные позже во время перевыборов сельсоветов.  По данным комиссии, в 1923 г. численность корейцев  в Приморской губернии достигла   120 982 чел., из которых 103 482 чел. проживали в сельской местности и 17 500 – в городах, что составляло, соответственно, 85,5 и 14,5 процента. По социальному положению они распределялись, по неточным данным,  на следующие группы:  крестьяне – свыше 80 процентов,  рабочие  – около 5 процентов, интеллигенция – 5-7 процентов, городская мелкая буржуазия – до 10 процентов.  Крестьяне  в свою очередь расслаивались на кулаков –5-6 процентов,  середняков – 25-30 процентов,   бедняков – 65-70 процентов.   Налицо явное занижение  доли крестьянства и завышение долей интеллигенции и мелкой буржуазии.

   К 1923 г. главная масса корейского населения размещалась в  Посьетском и Сучанском районах и Никольск-Уссурийском уезде Приморской губернии. Здесь проживали до 90 тыс. корейских крестьян, составлявших 80 процентов общей численности корейского населения. Оставшиеся 20 процентов  корейцев характеризовались крайней «распыленностью» и были разбросаны по обширной территории губернии, о чем свидетельствуют данные таблицы 3.3.

Таблица 3.3  Расселение сельского корейского населения   в Приморской губернии в 1923 г.

 Район и  уезд

Численность  корейского населения

Русско-

подданнныхИностранно-подд.

Всего

Посьетский

14 371

13 610

27 981

Никольск-

 

Уссурийский

  7 621

28 354

35 975

Сучанский

  2 302

19 342

21 644

Спасский

  2 896

  4 294

  7 190

Ольгинский

       14

  2 199

  2 213

Иманский

  1 848

  1 402

  3 250

Хабаровский уезд

  2 091

  3 138

  5 229

          Итого

31 143

72 339

103 482

 

   Как видно из таблицы, две трети корейского населения не имели русского гражданства. Как иностранноподданные, они не наделялись землей и арендовали ее у русских и русскоподданных корейцев. Иммигранты должны были покупать билеты на жительство на каждого совершеннолетнего члена семьи по 7 руб. 50 коп. золотом. Безбилетные корейцы штрафовались, а беспаспортные выселялись в Корею. На этой  почве было допущено местными властями немало перегибов, так, например, Никольск-Уссурийская милиция выселила в Корею за беспаспортность 45 бывших партизан. По прибытии туда все они были арестованы японцами и посажены в тюрьмы. Этот инцидент имел весьма отрицательные последствия, дав возможность антисоветскими элементами развернуть  в Корее и пропаганду против советской власти.

   Все районы Приморской губернии, заселенные корейскими крестьянами в начале 20-х гг. были постоянно охвачены голодом. Особенно сложное положение создалось в Посьетском районе, где два года (1922- 1923) подряд был неурожай. Весь 1922 г.  30 тыс. корейцев, составляющие 85 процентов населения района питались исключительно овощами и травами. Многие корейские крестьяне, не видя перспективы на улучшение условий жизни,  переходили на китайскую территорию.  Весной  1923 г. покинуло Приморье 500 дворов. Всего в Маньчжурию переселилось до 5 тысяч корейцев.    

   На политическом настроении корейского населения весьма болезненно сказалось расформирование после изгнания интервентов из Дальнего Востока корейских партизанских отрядов, в которых насчитывалось 1200-1600 человек. Многим из них не выдали видов на жительство, не были выделены средства для оказания им материальной помощи, не предоставлялись ссуды, желающим заняться разведением рисовых плантаций. В некоторых случаях имели место даже аресты бывших партизан, не имевших документов, и высылка их в Корею, где они арестовывались японскими властями 

   Часть корейских партизан, перебазировавшихся на русский Дальний Восток с территории Кореи и Китая, оказывала серьезное сопротивление разоружению, не желая оставаться в Приморье, чтобы продолжить борьбу против японских империалистов у себя на родине.  В Приморье сложилась напряженность в отношениях между русским населением и вооруженной частью корейского населения.       

   В сложившейся ситуации Восточный отдел Исполкома Коминтерна, Народный комиссариат по делам национальностей совместно с Приморскими властями осуществили ряд политических, социальных и правовых мероприятий для уменьшения напряженности и стабилизации обстановки на Дальнем Востоке.     В августе  1922 г. состоялось совещание представителей губисполкомов и секретарей губкомов РКП(б) по вопросу о советском строительстве и партийной работе среди национальных меньшинств и туземцев  советского Дальнего Востока. Одно из центральных мест на совещании занял корейский вопрос, по которому была принята развернутая резолюция, ставшая основой для советизации дальневосточных корейцев.                 

 

3.2.3.  Советизация и проблемы расселения

    Советизация корейского населения начала реализовываться прежде всего в области административно-правового положения. В 1923 г. в Приморской губернии проводились выборы в сельские, волостные, уездные и губернские Советы. В тех  населенных пунктах, где проживали русскоподданные корейцы ( Посьетский, Борисовский и Никольск-Уссурийский районы ) , избрали всего 70 корейских сельсоветов, в том числе 32 районных сельских и 19 смешанных. В местностях, где корейское население доходило до 30 процентов по отношению к общему числу населения, корейские представители были введены в волостные исполкомы. Самостоятельных корейских волостных исполнительных  комитетов было сформировано только два, в то время как в Приморской губернии насчитывалось всего 475 корейских населенных пунктов, из которых 191 имел по 10 хозяйств;  120  – по 20;  56 – по 50 и   75 – по 99 хозяйств. Поэтому в 1924 г. в губернии предстояла работа по организации еще 54 корейских сельских Советов.  

    В середине 1924 г. приступили к организации перевыборов сельских советов. Практиковавшиеся прежде ограничения в правах участия в выборах были устранены, и корейское население избирало свои низовые органы – сельские советы  наравне с русскими. В результате перевыборов сельских советов в 1924 г. из общего количества увеличившихся в началом разукрупнения сельских советов 105 составляли корейские сельские советы вместо прежних 87,  а в 1925 г.  их стало 122.  В перевыборной компании 1925-1926 гг. по 13 сельским районам участвовало из 45 952 корейцев 21 791 человек. В сельсоветы избрали 1808 корейцев, в райсоветы – 31,  в члены окружных исполнительных комитетов – 4 корейца. Во Владивостоке членами и кандидатами горсовета являлись в 1926 г.  14 корейцев.  Одной из самых крупных политической акций советской власти в решении корейского вопроса на Дальнем Востоке  было учреждение в 1923 г. института уполномоченных по корейским делам при Дальревкоме и местных ревкомах.    

   В марте 1923 г. были учреждены должности уполномоченных по корейским делам при Приморском губисполкоме и уездных исполкомах советов. Одной из основных задач институт уполномоченных по корейским делам на начальном этапе ставил  изучение и разработку наиболее важных вопросов, связанных с корейским населением губернии: учет корейского населения, взимание единого сельхозналога, решение земельного устройства. Как оказалось, самая злободневная проблема корейского населения была связана с получением  советского гражданства.  

   Юридической основой решения вопроса о гражданстве  корейцев служило постановление Дальревкома ДВК от 8 декабря 1922 г. о введении  в действие на территории ДВК декретов  ВЦИК и Совнаркома о принятии иностранцев в российское гражданство. С первых же дней гражданской войны корейцы в массовом порядке подавали заявления о приеме в гражданство РСФСР.   Однако бюрократические препоны, формализм и чрезвычайная подозрительность в политической неблагонадежности корейцев сдерживали процесс выдачи гражданства. Считалось,  что «даже корейцы, исконные враги японцев, вытесняющих их с насиженных земель, могут когда-нибудь сделаться орудием интриг, направляемых какой-нибудь иностранной империалистической державой против Советской России».   В 1923 г. из 6 тыс. корейцев, подавших заявления  о советском гражданстве, получили лишь 1300 человек,   а  в 1924 г.  из 4 761  – 1247 человек.  

   По настоянию коруполномоченных, докладывавших о недовольстве среди корейского населения затягиванием решений по их заявлениям и вносивших предложения по ускорению выдачи гражданства процедура оформления значительно упростилась, поэтому в 1925 г. из 3 265 корейцев, обратившихся с заявлением, 2 200 человек обрели гражданство, а  из общего числа поступивших до 1 октября 1926 г.  18 474 заявлений положительно решились 12 783. 

    Вопрос о наделении землей был наиважнейшим, и от его решения зависело территориальное расселение корейского населения.  Хотя один из первых лозунгов советской власти звучал: «Земля – крестьянам !»,  ее получили во Владивостокском округе в течение 1923-1926 гг. всего 42 процента корейских крестьянских хозяйств. Функции землеустройства и расселения корейского населения  возлагались на  Приморскую переселенческую партию. Взяв за основу общую численность корейского населения в округе на 1926 г.  в  95 422 человек.* *Сведения о численности корейцев, полученные переселенческой партией оказались совершенно некорректными и по данным Всесоюзной переписи 1926 г. корейцев в округе проживало 145 156 человек. – прим. Г.К.  переселенческая партия составила следующий план расселения 40 661 человек по районам:  Посьетском – 13 225 человек, Гродековском  – 7 253, Ханкайском – 7 028, Сучанском – 4 576, Ольгинском – 1 470, Яковлевском – 13 338, Шкотовском – 512 человек.  Остальных 54 761 корейца  предполагалось выселить за пределы округа. Однако этот план выселения, не подкрепленный ни точными расчетами, ни финансовыми средствами, ни желанием самих корейцев переселяться с обжитых ими мест, так и не был реализован.

   Проблемы территориального размещения корейцев усугублялись с непрерывно продолжавшейся иммиграцией из Кореи и Маньчжурии на советский Дальний Восток. В январе 1925 г. Народный комиссариат иностранных  дел решил «принять все доступные меры для прекращения притока китайцев и корейцев на советскую территорию» и признал  необходимым  «выработать в первую очередь  колонизацию из внутренних губерний России», поскольку стихийное заселение Дальнего Востока китайцами и корейцами является «серьезной опасностью».  

   Советская власть, таким образом, продемонстрировала полную преемственность политики царского правительства в отношении заселения Дальнего Востока: запрет иммиграции корейцев и поощрение переселения русского населения из центральных, южных и западных регионов России. Среди определенной части южнокорейских ученых, депутатов парламента и других официальных лиц муссируется вопрос и создании или воссоздании автономного корейского национально-территориального образования в России. Вопрос архисложный для обсуждения, не говоря уже о его реализации на практике.  Прежде всего необходимо  подойти к его тщательному рассмотрению с исторической точки зрения, а именно: существовал ли официально Посьетский корейский национальный район? Бесспорно, что  район по национальному составу населения был де-факто корейским  ( 90 %), однако являлся ли он таковым де-юре, как  утверждают некоторые российские исследователи?

   Согласно указаниям Далькрайкома ВКП(б)  и Далькрайисполкома, в 1929 г. приступили к специальной переписи корейского населения во Владивостокском округе сначала в шести районах: Сучанском, Шкотовском, Гродековском, Суйфунском, Покровском и Черниговском , а затем и в остальных восьми районах, сводные данные которой приводятся в таблице 3.4.             

Таблица 3.4 Численность  и расселение корейского населения

                         Владивостокского  округа 1929 г.

Название городов и районов

Численность  корейцев

Удельный вес в  %

Мужчин

женщин

Всего

Городское   население

Владивосток

4 236

3 758

7 994

7,0

Никольск-Уссурийский

1 478

1 418

2 896

7,5

Спасск

   730

  602

1 332

9,3

Сучан

   145

  117

   262

3,1

Артем

Ольга

    19

    25

    44

4,7

Итого городского населения

6 608

5 920

   12 528

6,9

Сельское население

Гродековский

4 340

3 520

7 860

31,7

Ивановский

1 909

1 471

3 380

15,5

Михайловский

1 216

958

2 174

6,7

Ольгинский

2 644

2 271

4 915

22,1

Покровский     5 660

4 731

   10 391

38,6

Посьетский   19 197  16 558    37 755

89,0

Спасский

2 616

1 808

4 424

13,2

Суйфунский   11 065

9 653

   20 718

49,1

Сучанский   10 487

9 211

19 698

50,9

Ханкайский

5 093

4 006

9 099

29,9

Черниговский

2 325

1 950

4 275

16,8

Шкотовский

6 054

4 783

10 837

29,1

Шмаковский

1 848

1 318

3 166

8,3

Яковлевский

   925

  650

1 575

6,1

Итого сельского населения   75 379  62 883  138 267

31,4

Всего в округе   81 987  68 808  150 795

24,3

   Переписью выявлено, что абсолютное большинство корейцев проживало в сельской местности, а городское население составляло всего 8,7 процента.   Однако следует отметить, что Владивосток превратился в центр корейской общины, где сформировался район компактного проживания,так называемая «Новокорейская слободка» ( по-корейски  «Синханчхон» ). В крупнейшем дальневосточном городе действовали корейские школы, издавались газеты и журналы, был образован корейский театр, функционировали национальные общественные организации.

   Особо плотное и компактное проживание сельского корейского населения фиксируется трех районах:  Посьетском, Суйфунском, Сучанском, из которых первый по национальному составу ( 89 % )  с полным правом можно считать «корейским» районом.   В трех других районах: Ханкайском, Шкотовском и Покровском корейцы составляли около одной трети всего населения.

    По планам дальневосточных властей из общей численности корейского населения в 150 795 человек (31 731 хозяйство) предполагалось оставить в округе 51 761 человек и 99 тыс. человек расселить  в течение пяти лет в другие округа.   Переселение корейского населения должно было охватить все административные единицы Владивостокского округа  с относительно компактным  его расселением, и по пятилетнему плану  намечался следующий график перемещения сельских корейцев из 14 районов и водворения в Курдаргинском и Синдинском  районах Хабаровского округа и Бирско-Биджанском районе Амурского округа: 1928-1929 гг. – 1 229 человек;  1929-1930  гг. – 5 500;       1930-1931 гг.- 19 297;  1931-1932 гг. – 28 619;  1932-1933 гг. – 33 604; итого за 5 лет –  87 749 человек.   

   Перемещение корейского населения из городов Владивосток, Никольск-Уссурийский, Спасск и островов Попова и Рейнеке  общим числом в 11 806 человек планировалось осуществить в последующие годы. К осени 1929 г. в Хабаровский округ было расселено 1408 корейцев, а в 1930 г. – всего лишь 1342 корейца, в том числе принудительно 431 человека, и на этом, казалось, тщательно  спланированная кампания, потерпела полный провал. Причины фиаско оставались перманентными: нехватка денежных и материальных средств, неподготовленность  земельного фонда в местах водворения, а также нежелание властей Хабаровского и Амурского округов принимать корейских переселенцев. Сами корейцы также не проявили интереса к переселению, зачастую отказывались уезжать в отведенные места вселения и уходили в Корею или Маньчжурию.   А некоторые принудительно перемещенные   корейцы,    тайно возвращались назад в Приморье.

   В конце 20-х гг. в разгар подготовки компании по переселению  небольшая группа корейцев оказалась  в Казахстане. Известно, что корейцы  в Приморье зарекомендовали себя мастерами рисоводства и с каждым годом увеличивали посевные площади и наращивали производство важной зерновой культуры.  В связи с планировавшимся расширением рисосеяния в Казахстане «было решено пригласить корейцев в Казахстан для организации рисоводства и передачи своего опыта».  Корейцами, переселившимися с Дальнего Востока в  Казахстан, была организована «Корейская сельскохозяйственная трудовая артель «Казакский рис» ( «Казрис» ).   Всего было отправлено в  Казахстан 220 корейцев ( 117 семей ).          

   В октябре 1929 г. Народный комиссариат земледелия Узбекистана обратился во Владивостокское окружное земельное управление с просьбой переселить в Узбекистан 3-4 артели рисоробов в количестве 80-100 человек.  При этом давалось заверение, что «указанные  артели будут устроены на рисовых фондах республики и им будет оказана достаточная хозяйственная помощь для организации своего хозяйства». Но, как отмечает Б.Д. Пак,  «ввиду значительного сокращения плана внутриреспубликанского переселения и сокращения денежных средств, отпускаемых на проведение переселенческих мероприятий  на 1930 год, узбекские  власти в дальнейшем отказались от приема корейцев-рисоводов».

   Иммиграция корейцев на территорию  Казахстана, Узбекистана и Кыргызстана зафиксирована материалами Первой всеобщей переписи населения Российской империи 1897 г. Корейцы проживали в Семиречинской области –11 человек, Сыр-Дарьинской – 2, и Акмолинской – 5  и еще несколько человек в  Кокандском, Наманганском уездах, городах Намангане, Пишпеке, Пржевальске.      Корейцы были зарегистрированы также Первой Всесоюзной переписью населения 1926 г. в трех областях современного Казахстана: Акмолинской, Семипалатинской и  Сыр-Дарьинской численностью – 42 челолека; в  Узбекистане – 36  и  Киргизии – 9 человек.     

   Г.В. Кан, детально исследовавший  предысторию корейцев в Казахстане и исторические судьбы первых добровольных переселенцев конца XIX в. – 1920-х гг. приходит к выводу, что “сама история как бы готовила здесь почву для пристанища корейцев, гонимых жестокими перипетиями на их родине, колониализмом, тоталитаризмом. Казахская же степь,  многострадальная, широкая и благодатная, распахивала свои просторы, давая им приют.”   

    К середине  30-х гг. корейцы, численность которых приближалась к 200-тысячной отметке, прошли школу советизации, испытали на себе форсированную «сплошную коллективизацию»,  охватившую свыше 80 процентов корейского населения. Значительные успехи были достигнуты в ликвидации неграмотности, образовании, развитии национальной культуры, искусства. Вскоре, осенью 1937 года последовала депортация всех корейцев из Дальневосточного края за тысячи километров в Казахстан и Среднюю Азию.

3.2.4.  Корейцы на Сахалине   

   В советской  исторической науке тема «сахалинские корейцы»  долгое время полностью замалчивалась. Корейское население, уступавшее по численности лишь русским и украинцам, не упоминалось даже в статистических сборниках по Сахалинской области, где указываются и такие малые северные народности, как орочи, нивхи, эвенки, нанайцы, ульчи и т.д.

   Появление первых корейцев на Сахалине относится к 70-80-м гг. XIX в. Упоминание о них встречается в путевых заметках А.П. Чехова, побывавшего на острове летом 1890 г. Численность корейских переселенцев на Сахалин значительно увеличилась  после русско-японской войны 1904-1905 гг., в результате которой Япония захватила южную часть острова ( Карафуто ).

   В 1920 г. на Карафуто японские власти провели первую перепись населения. По данным этой переписи, численность корейцев составила 934 человека. Более подробно данные излагаются в таблице 3.5.

 

Таблица   3.5  Численность корейцев на Карафуто  в  1920г.

 

Префектура

Мужчин

Женщин

Всего

Отомари ( Корсаков )

 86

 6

 92

Тоехара ( Южно-Сахалинск)

402

14

416

Маока ( Холмск )

162

14

176

Томаори ( Томари )

  96

  1

  97

Сикука ( Поронайск )

152

  1

153

Итого

898

36

934

  Рост численности корейцев на Карафуто в 20-х  и первой половине 30–х гг. происходил за счет  переселения из Северного Сахалина, трудовой миграции из Кореи и Японии, а также за счет лиц, скрывавшихся от преследований за политические убеждения и антияпонскую деятельность.

   По сведениям полицейского управления Тоехара, численность корейцев Карафуто в период с 1920 по 1934 г. увеличилась более чем в шесть раз и корейские иммигранты размещались к середине 1930-х гг. следующим образом: Сикука (Поронайск )  – 1439 человек;    Эсутори (Углегорск)  -1815;   Сиритори       ( Макаров ) – 783;  Мототомари ( Восточный)   –  302; Томариори (Томари )  –  227;   Маока ( Холмск )- 133;  Хонто ( Невельск ) – 239; Отиай     ( Долинск ) -188;   Отомари ( Корсаков ) – 44;  Тоехара ( Южно-Сахалинск ) –                    216;  Рутака ( Анива ) –  90; Нода ( Чехов ) – 71 человек.

   С 1939 г. началась тотальная трудовая мобилизация корейцев в Японию и на Карафуто, которая осуществлялась в три этапа.    На первом этапе с  сентября 1939 г. по  февраль 1942 г. японские предприниматели с помощью корейских чиновников и при поддержке колониальных властей проводили вербовку молодых корейских рабочих на работу в угольных шахтах Сахалина. Внешне миграция по вербовке выглядела добровольной, но при наличии таких факторов, как: во-первых, невыносимые условия жизни в Корее колониального периода;  во-вторых,  отказ означал политическую неблагонадежность в глазах японских властей; в-третьих, обман в  вопросах размера заработной платы, сроков вербовки, характера и условий труда и т.д.   она, по существу, носила  добровольно-принудительный характер. К сожалению, нет достоверных статистических сведений о численности завербованных  и прибывших на Карафуто корейцев.   Американский историк Дж. Стефан в монографии «Сахалин» отмечает, что к 1941 г.  численность корейцев на острове достигла 150 тыс. человек. Из них во время тихоокеанской войны в Японию были вывезены для работы на шахты, где не хватало рабочих рук – 100 тыс. человек.      

   На втором этапе с февраля 1942 г. по сентябрь 1944 г. осуществлялся государственный организованный набор.    В 1942 г. была создана Корейская ассоциация труда, которая уже открыто осуществляла насильственную вербовку молодых корейских рабочих.

   На третьем этапе с сентября 1944 г. по август 1945 г.  корейцы отправлялись на Сахалин для исполнения трудовой повинности. С обострением военного и экономического положения Японии потребность в трудовых ресурсах на Сахалине резко возросла. В то же время японцам все труднее стало мобилизовать в Корее дешевую рабочую силу. Именно тогда появилась особо жестокая форма мобилизации, получившая название «охота за корейцами». Бок Зи Коу приводит в своей книге признание Еосида Сейдзи, который был одним из организаторов акции «охота на корейцев». Еосида рассказывал, что сформированные в Японии специальные отряды полицейских по 10-15 человек были направлены в Корею. С помощью местных полицейских, вооруженных дубинками, такой отряд, окружив деревню, выгонял из домов всех мужчин. Затем, выбрав из них 20-40-летних мужчин, загонял их в грузовики и вывозил из Кореи. Только под личным командованием Еосида было «выловлено» около 6 тыс. корейцев.

   Численность мобилизованных на Сахалин корейцев оценивается по разному, к примеру, по данным историка Ли Бен Дю, их в течение 1938-1945 гг. на Карафуто было переселено около 20 тыс. человек. Японские авторы указывают  на цифру в три раза большую – 60 тыс. человек.

   Неопределенной представляется пока численность корейцев, оставшихся на Южном Сахалине после капитуляции Японии. Советские власти утверждали, что численность корейцев составляет 30 тыс. человек, по данным японского министерства иностранных дел это число в два раза больше. Дж. Стефан считает, что к 1945 г. численность сахалинских корейцев должна составлять примерно 50 тыс. человек.

   Таким  образом, в оценке численности корейцев на Сахалина заметна тенденция ее занижения советскими властями и авторами и завышения с японской стороны. Наиболее близкой к истиной численности корейских иммигрантов на послевоенном Сахалине следует считать цифру 50 тысяч.

3.3  Депортация в Казахстан и Среднюю Азию

3.3.1  Причины депортации.    1937 г. вошел в историю советского периода как год  массового террора и репрессий, обрушившихся на многие миллионы людей всей национальностей, населявших одну шестую часть земной суши. Этот год явился в летописи корейцев бывшего  СССР самой трагической главой. Главой, содержание которой заключается в одном слове –  депортация.

   До недавнего времени тема депортации народов в СССР была закрыта для научного анализа и общественного обсуждения. Однако тема депортации, конечно же, эксплуатировалась советскими исследователями, правда, применительно к другим странам.  Самому понятию «депортация» придавалось однобокое  толкование: «[ лат.   deportatio ] – изгнание, высылка из государства как мера уголовного и административного наказания».  В американском энциклопедическом словаре Вебстера, для сравнения, под «депортацией» понимается  следующее: 1.  вывоз или высылка из страны нежелательных людей, 2.  принуждение специальным правительственным указом (иностранцев) покинуть страну,      3.  изгнание  нежелательных иностранцев из страны. В немецком  универсальном лексиконе Мейера дается несколько иная дефиниция – «практикуемое эксплуататорскими режимами, как правило, массовое выселение людей в отдаленные районы в целях ликвидации политических противников и  неугодных режиму лиц». Корректное определение семантического поля понятия «депортация» для насильственных, форсированных и тотальных переселений многих этносов, осуществленных в СССР только  по одному национальному признаку, на мой взгляд, еще не сформулировано  и требует специальной теоретической разработки.

   Дальневосточные корейцы были первыми из народов Советского Союза, испытавшими на себе депортацию, затем последовали десятки других: немцы, курды, крымские татары, поляки, чеченцы и т.д. Депортация не явилась  исключительной для корейцев насильственной мерой насильственного переселения, поэтому закономерен  вопрос, какими же были  общие причины депортаций многих  народов в 30-40-х гг.?  Вслед за ним логично  встает вопрос о специфике и особенностях причинно-следственных связей в подготовке и осуществлении депортации  корейцев  1937 года.*    * Вопрос: «Почему депортировали корейцев?», который относился долгие годы тоталитарного режима, а затем административно-командной системы к разряду табу, не давал покоя  советским корейцам.

   Известный исследователь Н. Ф. Бугай на основе изучения документов, принадлежащих ведомствам, руководившими процессами депортации классифицировал эти причины по пяти группам депортированных и корейцы вошли во вторую, наряду с немцами, курдами, турками-месхетинцами, хемшинами и греками, подвергшимися вынужденному переселению по так называемому превентивному признаку.

   Нельзя согласиться с утверждением Н. Бугая о превентивном характере депортации корейцев. Как  известно, идея о депортации корейцев имела свою предысторию, когда в конце 20-х – нач. 30-х гг.  советское руководство строило планы по отселению корейцев из пограничных районов Приморья в отдаленные территории Хабаровского края.

   Директивы Политбюро ЦК ВКР(б) о переселении корейцев от 18 августа 1927 г., переданные в экстренном порядке во Владивосток и Хабаровск, стали исходным пунктом выработки ряда  актов, суть которых сводилась к тому, что корейское население подлежало массовому отселению.    25 февраля 1930 г. Политбюро ЦК ВКП(б)  под председательством Сталина вновь специально обсуждало вопрос и переселении дальневосточных корейцев. Наконец, 10 июля 1932 года Политбюро ЦК ВКП(б) снова обратилось к вопросу «О корейцах»  и вновь подтвердило свою директиву на массовое административное  отселение корейского населения из пограничных районов Приморья.

   Таким образом,  решение Коммунистической партии и Советского правительства о депортации корейцев, нашло свое логическое и  закономерное развитие в объединенном постановлении  № 1428-326сс   Совета  Народных Комиссаров Союза ССР и Центрального Комитета ВКП(б) от 21 августа 1937 г. “О выселении корейского населения из пограничных районов Дальневосточного края”, подписанным В. Молотовым и И. Сталиным. Согласно краткой преамбуле этого постановления депортация корейцев была запланирована в “целях пресечения проникновения японского шпионажа в Дальневосточный край”.

   28 сентября 1937 г.  Совнарком СССР за подписью В. Молотова и Н. Петруничева  принял дополнительное постановление за № 1647-377 сс  «О выселении корейцев с территории Дальневосточного края» о тотальной депортации корейцев со всех без исключения территорий ДВК, включая непограничные, глубинные районы и соседние области.  На основании этого правительственного решения в спешном порядке выявлялись, задерживались, подвергались арестам и депортации  корейцы, проживавшие или проходившие учебу  в городах центральной части России, где корейцев с таким же успехом  могли подозревать в шпионаже в пользу нацистской Германии, фашистской Италии и т.д.  В этой связи  ссылка на «превентивность» и «пресечение иностранного шпионажа» как главную или единственную причину депортации  малоубедительна и недостаточна

   Основополагающую причину депортации корейцев и всех последующих спецпереселений  следует искать в самой сущности тоталитарного режима, сложившегося в СССР к концу 20-х гг.  и  проявившегося в полной мере в 30-40-х гг. Советская власть, провозглашенная новой формой самого справедливого и демократического государства, в действительности выродилась в орудие обеспечения господства нового, иерархически строго структурированного чиновно-бюрократического правящего класса, увенчиваемого высшими партийными бонзами во главе с генеральным секретарем, персонифицирующим тоталитарный режим партийной диктатуры, режим диктатуры Сталина.

   Волей Сталина и под руководством послушного ему партийного, государственного аппарата, карательных органов и средств агитации и пропаганды в отдельно взятой стране строился социализм  по принципу «цель оправдывает все»; создавалась экономическая и военная сверхдержава; формировался новый тип человеческой общности – советский народ и новый тип человека –   homo soveticus   ( “ советомен “ ).

   Известный сталинский тезис о прямо пропорциональном успехам строительства социализма обострении классовой борьбы внутри страны и за ее пределами открыл эру трагического массового террора в огромной стране. Образ лютого и коварного врага  вдалбливался повсеместно и постоянно в общественное и индивидуальное сознание, причем  врагом выступали не только отдельные люди, социальные группы или классы, но и целые народы. Отсюда логически следовал вывод о необходимости террора и беспощадной борьбы против народов, враждебных социализму, родине, вождю.

   Среди реальных причин, обусловивших  депортацию советских корейцев с Дальнего Востока,   большую роль играл внешнеполитический фактор. Сталин и советское  руководство, чувствуя приближение мировой войны и осознавая свою неподготовленность к ней, пытались маневрировать между империалистическими соперниками, стремились пойти на сближение как с гитлеровской Германией на Западе, так и с императорской Японией на Востоке. Для сближения с Японией требовались уступки в пользу последней, одна из которой проявилась в продаже за бесценок прав на  КВЖД. Другой  уступкой, по мнению профессора М.Н. Пака, могло быть полное изгнание антияпонски настроенных  корейцев из ДВК. «На наш взгляд, – пишет он, – несомненно, существовала определенная договоренность о полном выселении корейского населения с Дальнего Востока; но остается вопрос – было ли это сформулировано в каком-нибудь письменном документе»

   Ранее Г.В. Кан выделил более «масштабную причину депортации, суть которой состоит в том, что советские корейцы стали заложниками дальневосточной политики СССР в целом». При этом он ссылается на сближение основных политических сил Китая: компартии и гоминдана с Советским Союзом, завершившееся  подписанием 21 августа 1937 г. советско-китайского договора о ненападении.  «Депортацию корейцев под предлогом  « пресечения проникновения японского шпионажа», – считает Г.В. Кан,- следует рассматривать как один из моментов «большой политики», как демонстрацию Советским Союзом твердости своих союзнических отношений с Китаем, своих отношений с Японией ( Корея же находилась в колониальной зависимости от Японии, а корейцы были японскими подданными), своих позиций в дальневосточной политике.

   Мысль  о корейцах как «политическом заложнике превентивной акции» впервые прозвучала в обстоятельных комментариях профессора В.Ф.  Ли  к постановлению № 1428-326сс   СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 21 августа 1937 года, но не получила дальнейшего развития.

   Среди других причин депортации корейцев, сложившихся внутри страны, но игравших второстепенное значение, упоминаются следующие:

   1. К 1937 г. корейское население было в значительной степени интегрировано в общественно-политическую, экономическую и культурную жизнь Дальневосточного края. Однако характер их пространственного размещения – довольно компактные районы со значительным или преобладающим удельным весом корейского населения, вызывал беспокойство и не соответствовал принципу “devide et impera”, т.е.  “разделяй и властвуй”.

   2. Образование в 1934 году в районах их проживания Еврейской автономной области, по мнению некоторых зарубежных исследователей, мог бы повлечь за собой требования корейского населения Дальневосточного края создания своей  национально-государственной автономии. Как известно, наличие национальной государственной автономии советских немцев не явилось каким-либо препятствием для Указа от 28 августа 1941 года, ликвидировавшего Волжскую автономную немецкую республику, на основании которого сотни тысяч советских немцев были депортированы в Казахстан, в Сибирь, на Алтай и другие регионы страны.

   3. Насильственное переселение корейцев в глубь страны на тысячекилометровое удаление от границ с Кореей и Маньчжурией преследовало также определенные политические и экономические цели. Можно предположить следующее: во-первых, переселение в Среднюю Азию и Казахстан, площадь которых в десятки раз превышала территорию Дальневосточного края, означало автоматически дисперсию и раздробление групп корейского населения в районах вселения. Во-вторых, в Казахстане и Средней Азии в результате преступных методов форсированной, сплошной коллективизации без учета специфического уклада хозяйствования погибли миллионы людей, а сотни тысяч откочевали за пределы своих республик и страны. Прямые потери в 1931-1933 гг. от голода, эпидемий и других лишений только в Казахстане составили 1 млн. 700 тыс. человек. За пределы республики мигрировало 1 млн. 030 тыс.,  в том числе 616 тыс. откочевали безвозвратно.  Таким образом, здесь возник острый дефицит трудовых ресурсов, который частично восполнялся переселенцами, в данном случае корейцами. Можно среди прочего предполагать, что размещение переселенцев преимущественно в южных областях Казахстана и республиках Средней Азии предусматривало  занятие ими традиционной сельскохозяйственной деятельностью: рисоводством и овощеводством.

   Однако эти причины, как уже оговаривалось, не являлись главными. Основополагающая причина состояла в осуществлении великодержавной линии как во внутренней, так и внешней политике тоталитарного режима.

3.1.2.  Подготовка и осуществление депортации

   Исторические исследования последней декады, а также воспоминания корейцев старшего поколения раскрыли многие фрагменты общей картины противозаконной, жестокой, антигуманной депортации и опровергли первоначальный ложный стереотип о спонтанности сталинского решения и стихийности проведенной операции. Нельзя согласиться также с расхожим мнением, что Сталин хотел погибели всех насильственно выселяемых дальневосточных корейцев.  Депортация корейцев была спланированной, организованной и тщательно проконтролированной широкомасштабной акцией тоталитарного режима, впервые апробировавшего механизм массовых принудительных миграций.

   Известно, что до принятия рокового постановления № 1428-326сс   СНК СССР и ЦК ВКП(б)  от 21 августа 1937 г.,  в  Дальневосточном крае прошли несколько волн партийных чисток и репрессий, охвативший все эшелоны власти, включая партийный аппарат, армию, карательные и силовые органы, интеллигенцию и десятки тысяч простых трудящихся.  На смену казненным, заключенным в ГУЛАГи, покончившими собой функционерам пришла новая номенклатура, не имевшая в своей основной массе опыта совместной работы с советскими корейцами, посему способная к жесткому, вернее жестокому, выполнению поставленной задачи. К примеру, незадолго до объявления депортации для осуществления операции в качестве начальника Дальневосточного управления НКВД был послан глава Ростовского НКВД Г.С.  Люшков, который был вызван в  Кремль для конфиденциальной беседы со Сталиным и получил инструкцию о депортации корейцев.

   Чтобы беспрепятственно осуществить депортацию корейцев, тоталитарный режим лишил их признанных лидеров и руководителей. В недрах НКВД был сфабрикован краевой корейский повстанческий центр, который якобы готовил вооруженное восстание с целью отторжения ДВК от СССР. Именно это утверждает выписка из приговора к расстрелу по делу первого секретаря Посьетского райкома ВКП(б)  Афанасия Кима от 25 мая 1938 г.  По признанию Люшкова во время переселения было арестовано 2 500 корейцев в ДВК.    Тяжелый каток репрессий давил корейцев по всем российским городам и продолжал утюжить их после депортации на земле Казахстана и Узбекистана.

   В целях оправдания незаконной акции депортации корейцев в  ДВК незадолго до ее начала на полную мощь заработала пропагандистская машина, нагнетавшая атмосферу шпиономании. Старт ей дали две статьи, опубликованные в самом главном печатном органе страны – «Правде» от 16 и 23 апреля о японском шпионаже на советском Дальнем Востоке, в которых подчеркивалось, что японские шпионы орудуют в Корее, Китае, Маньчжурии и Советском Союзе и что для шпионажа используются китайцы и корейцы, маскирующиеся под местных жителей.

   Ярким свидетельством того, что дальневосточные власти, в первую очередь карательные органы, развернули активную скрытую работу по осуществлении депортации, служит справка «О количестве корейского населения в пограничных районах Уссурийской, Приморской и Хабаровской областей ( уточненные данные)», направленная в Москву командованием пограничных и внутренних войск НКВД ДВК,   датированное  21 августа 1937 г., т.е. днем подписания  Сталиным и Молотовым первого постановления о развертывании  широкомасштабной акции против корейского населения. Приписка в скобках «уточненные данные»  дает повод для предположения, что это уже не первое донесение краевых органов НКВД  в  Москву о численности корейцев, так как эти данные требовались для предварительных расчетов финансовых и материальных  затрат, необходимых транспортных средств, графика движений, времени перевозки  и т.п.

   Меморандум № 516 от 24 августа 1937 г.  за подписью Ежова, адресованный Люшкову,  – первый документ, раскрывающий действия НКВД по реализации директивы Сталина-Молотова. Директива в адрес Хабаровского и Приморского обкомов ВКП(б), облисполкомов и УНКВД, подписанная секретарем крайкома Варейкисом и начальником УНКВД по ДВК Люшковым  в основном продублировала содержание меморандума, однако содержало ряд  дополнений по организации выселения корейцев. Во-первых, это касается сроков исполнения, в меморандуме сказано: «К выселению приступить немедленно и закончить к 1 января 1938 года»,  а в директиве: «..переселение начать с 25 октября и окончить 15 октября. ( 1937 г.  –  прим.  К.Г. ). Во-вторых, руководство по выселению корейского населения в районах возлагалось на тройку в составе: уполномоченного Далькрайкома ВКП(б), уполномоченного Крайисполкома и уполномоченного УНКВД. В–третьих, конкретизировался порядок оценки оставляемого корейцами имущества и расчетов с ними. В-четвертых, предписывалось все сведения о ходе выселения доносить крайкому и крайисполкому каждую пятидневку.

   По образцу областных троек по переселению корейского населения были образованы районные тройки и кустовые тройки  по месту проживания корейцев.  Низовые тройки несли всю тяжесть исполнения операции, районные и областные регулярно проводили расширенные заседания, на которые приглашались руководители всех ведомств: армии, транспорта, сельского хозяйства, финансов, телеграфно-почтовой связи, общественного питания, здравоохранения, культуры, образования и т.д., однако среди них не было ни одного приглашенного представителя корейской национальности.

   По плану депортации корейцев из ДВК устанавливались «три очереди», причем первая очередь указывалась уже в сталинско-молотовском постановлении от 21 августа 1937 г.: «Выселение начать с Посьетского района и прилегающих к Гродеково районов».  Вторую и третью очередь краевое руководство определило после принятия в начале сентября ряда постановлений СНК СССР о «переселении корейцев» без упоминания о пограничных районах, руководствуясь при этом критерием удаленности районов выселения от внешних границ и   хронологией исполнения.

   Соответственно установленным очередям выселения краевая и областные тройки на своих расширенных заседаниях разработали план-график погрузки эшелонов и их отправки, утвердили пункты сбора выселяемых и ожидания эшелонов, железнодорожные станции и разъезды отправления.

   Основная работа в исполнении операции осуществлялась на районном уровне и проводилась по следующим направлениям:

1. учет корейского населения и составление списков;

2. разработка и исполнение плана-графика выселения;

3. составление и обеспечение плана-графика мобилизации автомобильного и гужевого транспорта для подвозки в пункты сбора и отправки;

4. организация учета и оценки оставляемого имущества и подготовка документов для расчетов с корейскими колхозниками и единоличниками и т.д.

   Каждому эшелону присваивался литерный номер, указывалось место погрузки и время отправки. Эшелоном руководил его начальник, которому подчинялись старшие по вагонам из числа проверенных корейцев. Анализ рассекреченных ныне архивных документов дает следующие обобщенные сведения относительно технической стороны осуществления перевозки:  Эшелон состоял в среднем из  50 людских вагонов, одного «классного»   (пассажирского),  одного санитарного, одного кухни-вагона, 5-6 крытых грузовых и 2 открытых платформ. Товарные  вагоны для перевозки груза и скота наспех оборудовались двух-ярусными  нарами и печкой-буржуйкой. В одном вагоне перевозились 5-6 семей  ( 25-30 человек ).  Время следования в пути из ДВК до станций разгрузки в Казахстане и Узбекистане занимало 30-40 дней.

   Подготовка и проведение депортации включали в себя строжайший, постоянный, всеохватывающий  контроль  как по вертикали партийных,  карательных и других государственных  органов, так и по территориальной горизонтали всего края.

   При учете корейского населения отнимали паспорта, конфисковали охотничье и другое огнестрельное оружие. Широкая агентурная сеть следила за каждым словом и действием корейцев. В дальневосточных государственных архивах  сохранились уникальные документы, так называемые номерные спецсообщения  о ходе работы по переселению и политических настроениях по районам, подлежащим выселению корейцев. Из документов видно, что « корейское население отнюдь не было безропотной жертвой депортации. Наиболее мужественные и честные из них открыто выступали против произвола и беззакония, призывали к отъезду за кордон, уничтожению скота и посевов, неповиновению».

   Контроль за каждым шагом корейцев не закончился с их выселением из ДВК, о чем свидетельствует содержание раздела «Агентурное обеспечение эшелонов», заключенное в одном предложении: « Отправленные эшелоны корейцев агентурно обеспечены». Слежка  за депортированными продолжалась на всем пути следования и по прибытии в Казахстан и Среднюю Азию.

   О вертикальном характере контроля за ходом выселения корейцев  красноречиво говорит  приписка к протоколу заседания бюро Хабаровского горкома ВКП(б)  от 20 сентября 1937 г. о рассылке копий протокола: «  12 экз.  2 экз. в дела ГК ВКП(б),  3 –  в ЦК ВКП(б), 2 –  в ДКК  ВКП(б), 1  – в Обком ВКП(б), по одному экз.  – в  4 райкома партии, 1- в  УНКВД  по ДВК.

   Слежка и надзор в ходе выселения устанавливались не только за корейцами, но и за всем населением ДВК, не взирая на национальную, партийную и социальною принадлежность. В донесении ( точнее доносе – прим. Г.К. )  уполномоченного НКВД по Тамбовскому району Хабаровской области содержатся обвинения в адрес секретаря райкома партии Прокуды, директора МТС  Гурьянова, гражданки  Н. Погудиной  и счетовода И. Есауленко.

   В ходе выселения корейского населения  с  формулировками  «мягкотелость», «халатность», «недисциплинированность», «нераспорядительность»,  политическая  близорукость», «за срыв…», «проявленные   ошибки»  и пр.  сотни коммунистов лишились партбилетов, номенклатурные чиновники своих должностей, из которых многие были арестованы и отправлены в ГУЛАГи. К примеру, решениями бюро Далькрайкома от 10 сентября 1937 г. «за срыв сроков первой очереди погрузки корейцев в эшелоны был снят с работы и предан суду первый секретарь Посьетского райкома партии  Сенько, объявлены строгие выговоры ряду краевых и областных руководителей, предупреждены областные и  районные тройки по выселению, что «в случае невыполнения в срок решений Цека о выселении корейцев и несвоевременной подготовки к переселению будут приняты суровые меры».

   Ценой горя целого народа, невероятных людских усилий, тяжелых для государства затрат;  под страхом быть наказанным за нерасторопность и отсутствие рвения;  при страстном желании партийно-бюрократических и карательных органов отрапортовать вождю о досрочном исполнении его указания совершилось насильственное, тотальное и форсированное выселение корейцев из Дальневосточного края.

   25 октября 1937 г. Нарком внутренних дел СССР  Ежов победоносно докладывал в Кремль, что «выселение корейцев из ДВК закончено» и 36 442 семьи, насчитывающие 171 781  человек в рекордные сроки вывезены в Казахстан и Узбекистан. Остальное корейское население с Камчатки и других отдаленных районов, находящееся в рыболовецкой путине, командировках и т.д.  предполагалось вывести сборным эшелоном до 1 ноября 1937 г.

3.3.3.   Расселение и обустройство  в Казахстане и Узбекистане

   Партийно-правительственное постановление от 21 августа 1937 г. о переселении корейцев обязывало «Совнаркомы Казахской ССР и Узбекской ССР немедленно определить районы и пункты вселения и наметить мероприятия, обеспечивающие хозяйственное освоение на новых местах, оказав им нужное содействие».

   Анализ выявленных рассекреченных документов ЦК Компартий и СНК  Казахстана и Узбекистана показывает, что высшее руководство республик было поставлено в известность о принятой крупномасштабной операции без какого-либо предварительного обсуждения.  23 августа секретарь ЦК КПК(б)  Л. Мирзоян впервые ознакомил членов бюро с содержанием сталинско-молотовского постановления, и было принято  решение о создании специальной комиссии по приему и размещению корейских переселенцев во глава с председателем СНК Казахстана У. Исаевым. Такая же комиссия была создана в Узбекистане, ее возглавил председатель СНК республики Д. Курбанов.

   Однако фактическое оперативное руководство было возложено на органы НКВД в лице Гильмана в Казахстане и Апресяна в Узбекистане, наделенных мандатом уполномоченных СНК по расселению и устройству корейцев. Все распоряжения уполномоченных были обязательными для всех наркоматов и ведомств и специально созданных областных комиссий по приему и размещению переселенцев.

   Первые эшелоны из Дальневосточного края  стали прибывать в Казахстан в конце сентября, а в Узбекистан чуть позднее. Ни в Казахстане, ни в Узбекистане  принять и устроить такое большое количество людей не  были готовы. По ходу депортации число корейских хозяйств, подлежащих  приему и размещению, выросло на 30-40 процентов по сравнению с первоначально указанной цифрой, менялись регионы, области и районы вселения и количественное распределение  переселенцев, что создавало дополнительные трудности в их обустройстве.

   Одним из первых правительственных документов , определивших географию расселения  корейцев в нашей республике было постановление Совнаркома КазССР от 9 октября 1937 г. «О расселении и хозустройстве корейских переселенцев». В Узбекистане аналогичное постановление «О расселении корейских хозяйств» было принято 16 сентября 1937 г.

   Переселение корейцев в Казахстан произошло в два этапа: первый начался с выселения из ДВК и закончился временным расселением в пунктах разгрузки; ко второму этапу внутриреспубликанского хозяйственно-территориального перераспределения корейского населения приступили   весной 1938 и закончили к концу года. В Казахстане по отчетным данным областных исполнительных комитетов на 1 декабря 1938 года 18 525 корейских хозяйств были расселены следующим образом:

Область                                   число хозяйств

Алма-Атинская                              4 191

Кзыл-Ординская                            7 613

Карагандинская                             1 225

Актюбинская                                    758

Кустанайская                                 1 040

Гурьевская                                      1 075

Северо-Казахстанская                      778

Западно-Казахстанская                    512

Южно-Казахстанская                    1 269

Итого                                             18 461

   По данным на 15 ноября 1938 г., всего в Узбекистане было устроено корейских переселенцев 16 453 семьи с составом в 74 206 человек. Из означенного количества семей к колхозах устроены 10 946 хозяйств:

Область                                   число хозяйств

Ташкентская                                   6 557

Самаркандская                                1 194

Ферганская                                      1 130

Хорезмская                                      846

Бухарская                                        16

Каракалпакская АССР                     1 203

Итого                                              10 946

   К весне 1938 г. примерно половина корейских переселенцев была устроена в «самостоятельных корейских колхозах», остальную часть «доприселили» в узбекских колхозах.  В Ташкенской области создали  в Нижнечирчикском районе  6 корейских колхозов; в Среднечерчикском районе – 13; в Верхнечирчикском – 4.  В других областях корейские колхозы были созданы следующим образом:  в Самаркандской – 9, в  Ферганской – 5, в Хорезмской –3 и в Каракалпакии – 5.    В 211 узбекских колхозах разместили  5 145 корейский семей.     

   В городах Узбекистана Ташкенте, Самарканде, Фергане, Намангане, Андижане, Коканде, Бухаре и др.  расселили свыше 2500 корейских семей. Всего  на 15 ноября 1938 года в Узбекистане насчитывалось  16 307 корейских семей или 74 500 человек.

        Корейцы-переселенцы в Казахстане были устроены главным образом в самостоятельные колхозы или «доприселены» в существовавшие хозяйства. К декабрю 1938 г.  корейские переселенческие колхозы локализовались следующим образом: в Кзыл-Ординской –     28, из них в Казалинском –1,  Кармакчинском – 12, Терень-Узекском – 2,  Сырь-Дарьинском  – 7, Яны-Курганском – 1;  Чиилийском – 3,  Аральском – 2;  в Алма-Атинской области 19: в Каратальском районе  – 15, Чуйском –1,   Балхашском  – 3.    Далее в Карабутакском районе Актюбинской области 4 колхоза, Келетовском районе Северо-Казахстанской области – 5. В Южно-Казахстанской области: Пахта-Аральском районе – 1, Джувалинском – 1.   В Денгизском, Гурьевском и Баксайском районах Гурьевской области создали по одному корейскому рыболовецкому колхозу.  В Карагандинской области:  в Акмолинском районе – 1,  Тельманском – 2.    В Кустанайской районе Кустанайской области – 2 колхоза.     

   По  сведениям Г.В.  Кана,  на 1 января 1939 г. в “203 местных колхоза было влито 3 939 семей, 16 488 человек;   5 894 семьи , 21 493 человека были устроены в 91 совхоз, МТС, промышленные предприятия, кустпромартели, различные хозяйственные и общественные организации в качестве рабочих и служащих.

    Одним  из самых актуальных вопросов истории депортации корейцев из ДВК в советскую Центральную Азию был и остается вопрос о людских потерях. Южнокорейский исследователь Ко Сон Му считает, что к 1936 г. общая численность корейского населения России, включая временных иммигрантов, достигала 205 тысяч человек, а число переселенных в Казахстана и Узбекистан корейцев составило менее 180 тысяч. Сокращение  на 25 тыс. человек можно объяснить следующими факторами: несоответствием цифры 205 тыс. человек реальной численности корейцев накануне депортации,  массовой реэмиграцией корейцев в Корею и оттоком  в Маньчжурию, высокой смертностью депортантов в нечеловеческих  условиях длительной транспортировки,  наличием корейского населения в других регионах России  и высланных в Центральную Азию после  1937 года.

   Анализ архивных документов, статистических данных и свидетельства очевидцев позволяют предположить,  что  незадолго до начала выселения и во время ее осуществления  не отмечалось сколько-нибудь значительной миграции корейцев за пределы ДВК, а с принятием известного постановления о депортации границы были настолько уплотнены дополнительными силами пограничной службы и отрядами НКВД, что даже единичные случаи бегства корейцев стали невозможными.

   Число смертных исходов во время перевозки, включая жертвы трагической аварии одного эшелона, происшедшей  в сентябре  1937 г. под Хабаровском   составляет, вероятно, несколько сотен. Точную цифру погибших трудно определить, представляется бесспорным лишь то, что более всего пострадали две крайние возрастные группы:  старики и дети.

   Исходя из вышеотмеченного, следует уточнить численность корейского населения, находившегося на момент депортации в Дальневосточном крае и других регионах России, и сравнить с данными о количестве переселенных корейцев в Казахстан и Узбекистан. Необходимо также проверить сведения о переселении части депортированных корейцев в Астраханскую и Ростовскую области,  установить ее  численность и проследить дальнейшую механическую и естественную подвижность. Документально зафиксирован факт передачи для размещения астраханским предприятиям Госрыбтреста 520 корейских семей в количестве 2 871 человека, которые учитывались как поселенные в Казахстане. Из воспоминаний Тю Петра Степановича, 1927 г. р., Ляна Ильи Львовича, 1925 г.р., и Тё Бун Сен, 1926 г.р., проживающих ныне в Астане следует, что в Астрахань прибыл целый  эшелон с корейцами, которых затем «разбросали» по рыбацким поселкам. В середине декабря 1941 года всех корейцев выселили в Казахстан, причем за несколько дней до отправки «отпустили мужчин из трудармии, рывших под Сталинградом окопы и противотанковые рвы».

   Как известно, переписи населения, проведенные в 1939 и 1959 гг., разделяют двадцать лет, наполненные такими историческими событиями как тотальные репрессии, кровопролитная вторая мировая война, экономическая разруха, наступление эры холодной войны и гонки вооружений, которые сказались на демографических процессах всех советских народов. В межпереписной период 1939 –1959 гг. произошло значительное снижение численности корейского населения в Казахстане: в абсолютных цифрах на 23 277 человек.      В чем же заключались причины потери почти четверти численности  корейцев?

   Природно-климатические различия региона выселения и районов вселения, отсутствие экологических условий для традиционной хозяйственной деятельности: рисоводства и поливного овощеводства, а также недостатки, ошибки и просчеты в организации хозяйства и быта переселенцев-корейцев на местах были основными причинами несанкционированного массового оттока в регионы орошаемого земледелия Узбекистана. Отчасти уход в соседнюю республику был мотивирован естественным желанием людей воссоединиться с другими членами семьи и родственниками, переселенными в Узбекистан. По состоянию на 10 февраля 1940 г., по неполным данным переселенческого отдела Кзыл-Ординского облисполкома, с начала 1938 г. из общего количества корейских переселенцев 5 506 хозяйств (без рабочих и служащих)  перешли или переехали в Узбекскую ССР 1 827 хозяйств, т.е. более 10 тыс. человек.    Общая численность корейских переселенцев, ушедших из Казахстана в Узбекскую ССР не поддается пока более точному учету, для достижения которого необходим сравнительный анализ архивных материалов переселенческих отделов Совнаркома и Наркоматов внутренних дел Казахской и Узбекской ССР.

   Помимо массового оттока переселенцев-корейцев в период хозяйственного устройства 1937-1940 гг. из Казахстана в Узбекскую ССР корейское население сократилось вследствие ряда конкретно-исторических причин.

   Первые годы на новом месте сопровождались повышенной смертностью, вызванной экстремальными природно-климатическими условиями, жилищной неустроенностью, недостаточным питанием, низким уровнем, а зачастую отсутствием медицинской помощи, лекарственных препаратов и т.п. Во многих корейских переселенческих колхозах были распространены различные эпидемические болезни, массовые  желудочно-кишечные и простудные заболевания с обширными летальными исходами.

   Наличие данных о различных демографических событиях среди корейцев в Казахстане в течение двух лет (1938 и 1939 гг.) позволило воспользоваться исчислением демографических коэффициентов как приемом анализа процессов, происходящих в населении. Коэффициент рождаемости среди корейцев превышал средний коэффициент по Казахстану, который составлял в 1937-1938 гг.  42,4 человека на каждую тысячу. Коэффициент смертности превышал средний показатель по республике почти в 2 раза: в 1937 г. смертность по Казахстану составляла 18,3 человека на каждую тысячу населения, а в 1938 г. – 16,3.  Особенно высокий коэффициент смертности был отмечен среди детской, точнее младенческой возрастной группы. По воспоминаниям информантов, в каждой корейской семье умирали дети, во многих многодетных семьях выживала половина или меньшая часть.

   В годы Великой Отечественной войны многие мужчины-корейцы были трудмобилизованы на промышленные предприятия, шахты, строительство оборонительных, инженерных сооружений и т.п. Только в карагандинских угольных забоях в эти годы работали свыше двух тысяч корейцев. Насильственное разделение членов семьи, супругов,  тяжелые условия жизни военных и послевоенных лет, демографические потери в период депортации и первых лет адаптации в Центральной Азии, в особенности компенсирующей части (дети), отразились на динамике численности корейского населения Казахстана.

   Корейцы Казахстана и Узбекистана пострадали бы от людских и морально-психологических потерь в несравненно большой степени, если бы не помощь, добро и приют казахов, узбеков и других народов республик, спасших переселенцев от голода и холода.  Казахстан, в отличие от соседней республики в 30-40-х  гг. стал местом депортации десятков безвинных народов и, в этой связи, совершенно справедливо пишет известный журналист Л. Вайдман: “Казахи, если по большему счету, оказались на высоте своего положения, на практике отвергнув логику сталинизма, поставившего под сомнение жизнь миллионов репрессированных людей”. Материальная и моральная помощь местного населения Казахстана переселенцам 30-40-х гг. должна стать предметом специального исследования, имеющего как научное, так и социальное значение в деле укрепления взаимопонимания и дружбы всех народов  многонациональной республики, воспитания чувства казахстанского патриотизма.

Глава 4.    Переселение в Манчжурию и Китай

4.1      Предыстория и новый этап переселения  в Манчжурию

4.1.1    Миграции  из Корейского полуострова  в доцинский Китай

   Китай относится к разновидности многонациональных государств, основополагающими компонентами национальной структуры которых являются, с одной стороны, господствующая нация большинства и, с другой стороны – многочисленные малые этносы. Большинство неханьских народов оказались в пределах Срединного государства в результате завоевательных войн или переселений.

   Иммиграцию корейцев в Манчжурию* (* кит. Маньчжоу – историческое наименование северо-восточной части Китая, происходит от названия государства манчжуров, существовавшего в 1-ой  половине XVII в. В Китае в качестве географического наименования его северо-восточной части употребляется название Дунбэй, т.е. Северо-восток )   относят, как правило, к середине XIX в., однако  появление предков современных корейцев в северо-восточных регионах Китая имеет давнюю предысторию, уходящую корнями в первое тысячелетие до нашей эры.

    Древние племена, обитавшие на Ляодунском полуострове и в бассейне р. Амноккан, известные под собирательным названием  емэк,  составили впоследствии совместно с племенами окчо, е, махан, чинхан и пхёнхан  ядро корейской народности. Японские и часть националистически настроенных  корейских историков в период колониального режима утверждали, что центр первого в истории Кореи государства Древний Чосон находился в районе Пхеньяна, и ограничивали его границы Корейским полуостровом.  Большинство современных историков, в том числе и российские исследователи, придерживаются гипотезы, что государство Древний Чосон возникло первоначально в Маньчжурии, на территории современного Ляодунского полуострова. Впоследствии оно включило в свой состав северные земли Корейского полуострова, достигнув своего расцвета в V-IV ввдо н. э.   

   После захвата в 108 г. до н.э.   Древнего Чосона войсками под командованием  У-ди – правителя ханьской империи, на его  территории было создано четыре китайских округа; один из них- Аннан (кит. Лолан),размещавшийся, как считают исследователи, в восточной части Ляодуна, стал центром господства Ханьской империи в этом регионе. На Корейском полуострове и землях, некогда входивших в Древний Чосон в начале нового летоисчисления возникли и стали усиливаться три раннефеодальных корейских государства Когурё, Пэкче и Силла.  Когурё в период своего усиления ( IV-V вв.) простиралось далеко на запад, расширив свои границы за счет северо-восточных китайских территорий. После ряда неудачных вторжений  китайских армий в суйский период (598 г., 612 г.) и  завоевательных походов в 645-651 гг., предпринятых Танской династией,  объединенным войскам Китая и Силла удалось наконец в 668 г. покорить Когурё.

   После распада Когурё его население разделилось на 3 группы, из которых самая значительная по численности мигрировала в соседние государства Пэкче и Силла и смешалась с родственными местными народами, которые явились прямыми предками современных корейцев. Вторая группа  когурёсцев, подчинившаяся танским китайцам, мигрировала под их давлением в регионы современной Манчжурии и ассимилировалась в иноэтнической среде. Третья группа  присоединилась  к малгалам и основала государство Пархэ (Бохай).* ( * В настоящее время существуют три гипотезы об историко-культурной принадлежности государства Бохай. Российские историки считают, что поскольку большинство бохайцев состояло из мальгальцев, предков современных нанайцев  историю Бохая нужно рассматривать как часть истории России.  Китайские историки полагают, что Бохай это китайское государство, так как танская династия предоставила трон бохайскому королю. Наконец, корейские историки придерживаются мнения, что это одно из корейских государств, так как высшее сословие,включая короля-основателя и, определенная часть населения Бохая были когурёсцами. В результате   длительного и сложного процесса произошла постепенная ассимиляция когурёсцев в Бохае. Таким образом, значительная часть выходцев из Когурё  смешалась с разными народами Северо-востока Китая.

   Позднее миграция с Корейского полуострова в Манчжурию происходила по разным историческим причинам и ее можно условно поделить на три этапа:  первый – от юаньской или монгольской династии (1271-1368) до падения династии Мин (1368-1644); второй – от  падение Минов до начала позднего периода династии Цин (1840 г.); третий – от начала заката маньчжурской династии (1851 г.) до окончания второй мировой войны (1945г.) 

   В первый этап миграция с территории Корейского полуострова была вызвана начавшимся в 1231 г. монгольским вторжением под командованием  Саритая. Монгольская армия легко взяла плохо защищенный г. Ыйчжу и согласно историческим записям,   Хон Пок Вон – командир  кавалерийского отряда отступил с оставшимися войсками из Ыйчжу в Согён ( Западная столица – нынешний Пхеньян ). После битвы у Согёна Хон Пок Вон увел с собой в 1233 г. более 1500 семей  на Ляодун, где беженцы и плененные корёсцы  расселились в районе   между Ляонином и Шеньяном. В 1239 свыше 2000 человек перешли из Корё в Ляонин, которые признали лидерство Хона над собой, назначенного юаньскими властями генерал-губернатором.

   Для управления населением, перешедшего  из Корё,  юаньское правительство учредило в 1261 г. в  Ляонине резиденцию генерал-губернатора, а в 1263г.  назначило корёского  принца Ванг Суна главой резиденции в Шеньяне и правителем   2000 корёских хозяйств. Хон Чха Гу – сын Хон Пок Вона возглавил резиденцию в Ляонине и правление над остальными хозяйствами . В  1296 г. юаньские власти объединили  резиденции  генерал-губернатора в Шеньяне и Ляонине. Отныне генерал-губернатор, находившийся со своей администрацией в Ляонине, нес ответственность за всех корёсцев, проживавших на всем Ляодунском полуострове.

   Многие из плененных мигрировали назад на Корейский полуостров, однако в начальный период   правления династии  Мин значительная часть корёсцев оставалась на Ляодуне. Численность выходцев из Корё на территории современного Китая, согласно хроникам периода правления корейского короля Седжо (1455-1468),  составляла в 1464 г.  более 30 000 человек,  а начале  XV века она возросла до 40 тысяч. В конце минской династии, как повествуют исторические записи, одна часть корёсцев, проживавших на Ляодуне пала под ударами чжурженей, другая вернулась в государство Чосон на Корейский полуостров, а третья , оставшаяся – смешалась с маньчжурами и в течение последующего длительного  периода полностью растворилась в их массе.   

   Во второй этап миграции корейцев в Китай, начавшийся в поздний период Мин, переселенцы покидали полуостров по трем основным причинам. Во-первых, с середины XV в. правящая корейская династия Ли  повысила налоги и подати, возложила на крестьян военную повинность и казенные работы. Тяжелое положение крестьян усугублялось неограниченным произволом землевладельцев и местных властей. Вследствие такого усиления эксплуатации и ухудшения жизни корейские крестьяне, в особенности провинции Хамгён,   либо поднимали восстания, либо покидали свои деревни и уходили за пределы страны в пограничные районы северо-восточного Китая.

   Во-вторых, часть корейцев оказалась в Китае в качестве военных пленников. В 1618 г. чжурчжени, провозгласившие государство «Хоу Цзинь» («Позднее Цзинь») и называвшие себя маньчжурами,  объявили войну минскому Китаю, правители которого настойчиво потребовали от Кореи военной помощи.  Посланная на Ляодун 13 тысячная корейская армия под командованием Кан Хон Нипа присоединилась к минским войскам, которые потерпели тяжелое поражение. Отряд Кан Хон Нипа также понес значительные потери и был окружен маньчжурской конницей. Вступив в переговоры с маньчжурами Кан Хон Нип сдался в плен со своими подчиненными. Часть отпущенных корейских пленных вернулись в Корею, а другая была превращена в рабов маньчжурской королевской семьи,  военноначальников и аристократов.

   Третью категорию корейских иммигрантов второго этапа составляли   люди, захваченные в плен маньчжурами во время  вторжений в Корею в 1627 и 1636 годах. В 1637 г. по приказу цзиньских правителей у южных ворот Шеньяна сконцентрировали около 20 тысяч пленных корейцев. Небольшой группе удалось бежать, однако преобладающее большинство пленных превратили в казенных ( государственных ) и частных рабов.  Часть пленных  вступили свободными людьми в «восьми-знаменные войска», причем одно из них, численностью в 10 тысяч человек,  было полностью из корейцев. Исследователи отмечают, что в «Баги манчжоу шицу тонгпу»                            («Генеалогические записи маньчжурских восьми-знаменных войск») зарегистрированы 43 корейские родословные линии. Согласно некоторых исторических записей, корейцы и ханьцы составляли большинство государственных рабов на территории Ляодун. Выдающийся писатель и ученый идейного течения сирхак ( «реальные знания» )  Пак Чи Вон ( Ёнам, 1737-1805 ) , побывавший в 1780 г. в Китае в составе корейского посольства, записал в своем известном научном труде «Ёрха ильги» условия жизни корейцев, угнанных в плен в период  конца минской и самого начала цзиньской династий и  проживавших в Хэбэе. Он отметил, что корейцам в Хэбэе вменялось в обязанность его военная оборона.

   За последние 350 лет, большинство потомков первых выходцев из Корейского полуострова ассимилировалось  манчжурами или ханьцами и лишь незначительная часть сумела сохранить свою этническую принадлежность до настоящих дней. В качестве примера многовековой сохранности этнического самосознания исследователи отмечают представителей рода Пак, проживающих в сельской местности Хэбэя, являющихся  потомками первых корейцев в Китае. Предки рода Пак, принадлежащие к «пону»* ( * «пон» – корень, основа, исток, начало «топонимическое» имя, соотносящееся с фамилией и, указывающее  место происхождение рода ) «чхёнрёнхён»  происходили из г. Ыйчжу и в эпоху  раннего Цзинь  служили рабами в «Белознаменном войске». Пак Тон Ан  был одним из первых корейцев, кто вступил на службу в цзиньскую армию и  прибыл  сначала в район, находящийся близ современного Пекина. В 1670 г. по императорскому приказу он ушел в деревню Пакчхянгя в местности под названием Чхёнрёнхён, где и обосновался род Паков.  Позже некоторые  из рода Пак мигрировали в другие регионы, остальные осели на месте и освоили его.  

   Представители  рода Пак, относившиеся к бедному и чужеземному населению долгое время вынуждены были страдать от притеснений и эксплуатации манчжуров. Однако они, как отмечают китайские и корейские этнографы, вплоть до 1950 г. сохранили свою этническое самосознание и своеобразие и  отличались от манчжуров и ханьцев. Хотя  потомки первых Паков в Китае утеряли национальный язык, они практиковали уникальные  корейские обычаи. Такие обычаи, как запрет на женитьбу  во время официального траура,  размещение  церемониальной пищи на специальном  столике  для родителей и т.д.  существовали до 1940-х годов.

   В 1677г., чтобы защитить  свои границы цинские правители объявили  обширный регион Ляодуна «запретной зоной». Кроме этого они создали своеобразную буферную территорию между Кореей и Китаем, расположенную к северу от р. Ялу и Тумень.  Буферная зона патрулировалась воинами  «восьми-знаменных войск» и всякий, кто в ней находился задерживался и изгонялся за ее пределы.

   Корейская  династия Чосон, со своей стороны,  образовала на своих северных рубежах  6 военных  гарнизонов  и 4 округа  к югу от рек Ялу и Тумень для пресечения переходов границы и наказания ее нарушителей. Крестьяне северных провинций, решившие бежать от тяжелых условий жизни из страны ой Кореи,  рисковали своими жизнями, чтобы пробраться  на территорию севернее границы. Численность тайно переходящих границу корейцев было невелика и такое  нелегальное переселение продолжалось в течение двух столетий. Перешедшие на территорию Манчжурии корейцы вступали в подразделения «знаменных войск», работали на государственных или «знаменных» землях либо маньчжурских землевладельцев. Многие из них ассимилировались с маньчжурами или китайцами.

   Третий этап переселения, начавшийся   с середины XIX в.  (поздний Цин) и продолжавшийся до конца  2 мировой войны в 1945,  характеризовался резким  ростом иммиграции корейцев в Манчжурию. С середины XIX в.  цинская империя стала терять свою былую политическую и военную мощь. В это же время  значительное число люмпенизированных корейцев, в особенности из северных провинций, стремилось покинуть страну и уйти за ее пределы. В 1860-х гг. Северная Корея на протяжении ряда лет  страдала от  беспримерных  природных катаклизмов: наводнений, засух, ранних заморозков, так что в стране из-за неурожаев разразился голод. Люди питались корой деревьев, травами и кореньями. Согласно историческим записям в 1862 г. группа корейцев из провинции Хамгён, спасаясь от голодной смерти пересекла границу, смогла выжить переходя от одной китайской деревни к другой и занимаясь подаянием. Некоторые родители, чтобы спасти умирающих от голода детей, обменивали одного из них на несколько мер риса. В 1865 г. цинская династия решила открыть доступ в Маньчжурию и позволить корейцам селиться на землях севернее р.  Ялу и заниматься земледелием. В 1870 г.  около  470 корейских семей численностью более 2 000 человек пересекли р. Ялу и   расселились в более  чем  30 деревнях  к северу от р. Ялу.

   Таким образом,  было положено начало корейской иммиграции в Китай, которая своими параметрами отличается от предыдущих переселений и характеризуется большей степенью  адекватности ее  понятия.

4.1.2    Переселение в поздний период  цинской династии (1870-1910 )

   Отказ цинского правительства от политики  “запретной  зоны“ в Манчжурии  и допуск ханьских и корейских переселенцев на свои «священные земли предков» был связан в первую очередь с экономическими факторами. В начале 50-х годов  XIX в. цинскому двору пришлось снабжать Пекин хлебом из Манчжурии, так как перевозки зерна из центральных китайских провинций по Великому каналу сначала были блокированы восставшими тайпинами, а затем вообще прекратились из-за того, что канал постепенно пришел в упадок. В связи с продолжавшимися десятки лет восстаниями и народными волнениями провинции Застенного Китая постепенно превратились в постоянных покупателей маньчжурского хлеба, что способствовало привлечению в Дунбэй  дополнительной рабочей силы и росту товарного земледелия. К тому же во время восстания тайпинов все боеспособные  знаменные войска, ранее  расквартированные в Манчжурии были переброшены в собственно Китай. Это во многом облегчило доступ в Дунбэй китайцам.

   В целях организации и контроля заселения и освоения Маньчжурии цинское правительство образовало в 1880 г. специальное  Колонизационное бюро, имевшее отделения во всех трех  манчжурских провинциях- Шэнцзине, Цзилине и Хэйлуцзяне.

   В 1881 г.  цинские власти окончательно открыли закрытые районы северо-востока для поселения пришельцев, планируя этим противостоять растущему влиянию царской России и Японии и мотивировать  к переселению обнищавших китайских крестьян из провинции Шаньдунь.  В этот период корейские крестьяне в провинции Хамгён, пострадавшие в течение ряда лет от природных катаклизмов и оголодавшие от последовавших неурожаев  стали переплавляться через Тумень и осваивать прибрежные целинные земли в южных районах Енбена. Точно таким же  образом корейцы из провинции Пхеньян пересекали Ялу и оседали в южной части Манчжурии.

   В 1881 году  цзянцзюнь*   (*глава военной и гражданской администрации в каждой из трех провинций  Маньчжурии)  Мин Ань подал императору доклад о том, что в районе Хуньчунь уже давно проживают  корейцы, а разрешение на обработку земли им выдали власти корейской провинции Хамгён. К началу 80-х гг.  XIX века на территории Манчжурии проживало по данным местных властей около 10 тысяч корейцев.

   Район, который корейцы освоили к 1885 г. составлял около 100 км в ширину  и свыше 1000 км в длину. Район Манчжурии, где в основном проживали корейские переселенцы, позднее получил название    Цзяндао, а по-корейски – Кандо. Название Кандо или Бук Кандо этимологически означает,  по всей видимости «остров, находящийся между». Корейцы обозначали этими топонимами  северные территории, находившиеся между реками Ялу и Тумень. Топонимом «Донг Кандо ( Восточный Кандо ) корейцы называли земли, относящиеся к современному Енбенскому Корейскому национальному округу в КНР. Династия Ли всегда считала, что эти территории исконно принадлежат ей, однако не могла открыто выражать свои притязания сюзеренному Китаю.

   В связи усиливавшимся притоком корейских переселенцев цинский двор, подчеркивая вассальную зависимость династии Чосон, издал в 1887 г. обнародовал указ о подчинении корейских крестьян, проживавших в пределах ее империи, действию китайских законов. После измерения обрабатываемых ими земельных участков корейские переселенцы заносились в списки налогоплательщиков цинской казны и превращались в китайских подданных. В среднем за участок в  1 му * ( * 1 му равен  0,06 га )   корейским переселенцы, принявшие подданство Китая платили столько же, сколько и китайские крестьяне – 660 чохов или 0,8 ляна ** (** лян или таэль –денежная единица в Китае, обращавшаяся с XIV в. до 1933 г. Существовало до 170 разновидностей ляна в разных районах Китая ) в год, что являлось сравнительно незначительной суммой.  От прочих повинностей все население края было освобождено на 10 лет. Тем самым, цинская власти создали благоприятные условия, которые должны были привести к оседлости корейских переселенцев и стимулировать приток  новых иммигрантов.

   В Кандо корейские переселенцы земледелием, охотой, сбором женьшеня, в поймах рек добычей жемчуга, рубкой и сплавом леса по Ялуцзяну и Тумыньцзяну. На прежних заболоченных землях корейцы, соорудив дренажные и ирригационные системы, приступили к выращиванию различных сельскохозяйственных культур. Именно корейским переселенцам принадлежит приоритет в освоении поливного рисоводства в Манчжурии. Кроме риса переселенцы на подсечных, «огненных» участках  выращивали  гаолян, бобы, овощи, которые вывозились также в приграничные северные провинции Кореи, где часто случались неурожаи. Китайские переселенцы из внутренних провинций Китая находились по сравнению с корейскими иммигрантами в привилегированном положении: их в первую очередь наделяли землей, они пользовались покровительством местных китайских властей. Ханьцы, особенно состоятельные,  сдавали свои земли в аренду вновь прибывшим и еще не получившим китайского подданства корейцам. Арендаторам обычно предоставлялась  3 года для культивации целинного участка и приведения его в плодородное состояние, а  по истечению этого срока они должны были вносить землевладельцам довольно умеренную арендную плату, ибо в малозаселенной Манчжурии   ощущался острый дефицит рабочей силы. Это обстоятельство способствовало закреплению корейских иммигрантов в Кандо. Почти все исследователи отмечают определяющую роль корейских переселенцев в экономической колонизации восточной районов Манчжурии в рассматриваемый период.

   Китайский историк корейского происхождения Пяо Чхан Чжю утверждает, что в 1897г. в регионе  к северу от р. Ялу насчитывалось   8 700 корейских хозяйств  общей численностью  37 000 человек, из которых на 1894 г. в Енбене ( провинция Гирин ) проживали  4 308 корейских семей, состоявшие из  10 846 человек. Сомнение вызывает последняя цифра и, на наш вгляд, больше соответствует действительности численность в 21 тысячу человек, ( при одинаковом числе семей, что у Пяо – 4 308)  указываемая Л. Забровской с ссылкой на китайские источники.

   К началу японо-китайской войны 1894-1895 гг. вопрос о правовом положении корейских переселенцев в Цзяньдао оставалась открытым. До тех пор пока Корея  признавала вассальную зависимость от цинского Китая, его  правительство и местная администрация не запрещали иммиграцию в Манчжурию корейских крестьян. Как известно, по Симоносекскому договору Япония добилась уничтожения вассальной зависимости Кореи от Китая  и отношение цинского правительства к иммиграции корейцев в корне изменилось.

   В статье 12 китайско-корейского договора 1899 г. говорилось, что “Подданные одного из государств, уже поселившиеся на пограничной территории другого, могут оставаться и будут охраняемы как в личном, так и в имущественном отношениях. Но впредь, во избежание могущих произойти затруднений, пограничные жители не могут поселятся по другую сторону границы”. Фактически запрет на иммиграцию касался  только корейских переселенцев, так как движения китайцев в пограничные районы Кореи не было.

   В то же время корейское правительство всемерно способствовало эмиграции своих подданных из северных провинций Кореи в Цзяньдао, рассчитывая превратить его в свою житницу. Были отменены законы, запрещающие корейцам переселяться за пределы своей страны, местные корейские власти перестали преследовать родственников эмигрантов. К началу XX в. корейское население Цзяньдао достигло 50 тыс. человек, что намного превышало китайское население этого района.

   По свидетельствам русского чиновника  Козакова, совершившего в июле 1903 г.  поездку  на север Кореи и в Цзяньдао во всех населенных пунктах посещенного им района  большинство населения составляли корейцы. «За исключением  Хэлунгу* (* современный г. Хэлун ), – писал Козаков , – я не видел здесь ни одного китайского селения, да и  в самом Хэлунгу не более десятка китайских домов; напротив , корейских деревень было очень много, и некоторые из них отличаются большими размерами. По наблюдениям Козакова, почти все сельскохозяйственные угодья на левом берегу Тумыньцзяна  принадлежали китайцам, но возделывались корейцами-арендаторами.

   В 1907 в районе Хварёна  ( современный Лонгджин ) насчитывалось всего  260 китайских и манчжурских  хозяйств  и 5 990 корейских, обрабатывающих  2 550 сан * (  *сан – мера площади, равна приблизительно 990 кв.м. ). Эти данные  показывают что  корейские иммигранты  были пионерами  на целинных землях.

   Корейские власти, желавшие добиться увеличения поступлений в свою казну отправили в начале 1902 г. чиновника Ли Бо Мюна с целью установления консульской  юрисдикции над корейцами и проведения их переписи. Ли Бо Мюн в, проживавших постоянно  в Цзяньдао, стал тайно  от местной  китайской  администрации  переписывать корейцев, постоянно проживавших в Цзяндао, но считавших  себя корейскими поданными. Таких оказалось свыше 15 тыс. семей. Деятельность Ли Бо Мюна, как и сам факт его откомандирования Сеулом на китайскую территорию вызвали резкий протест цинского двора  и кризис на китайско-корейских переговорах о статусе корейских переселенцев в Цзяньдао.

    Корейские власти отозвали своего чиновника в начале 1904 г. переговоры были продолжены и в Гирине был заключен договор, по которому за Китаем признавался контроль в Цзяндао и отменялся запрет на иммиграцию корейцев.

   Источниковый и историографический анализ позволяет выделить четыре главных фактора, сыгравших определяющую роль в ускоренном росте численности корейских иммигрантов в Манчжурии на рубеже XIX и XX веков. Во-первых, утеря цинской династией своего влияния и власти, в особености после тайпинского восстания. Во-вторых, проникновение и усиление позиций царской России в Манчжурии. В третьих, явная демонстрация агрессивных колониальных амбиций Японии в Корее и в Цзяндао. В-четвертых, нарастание политического и социально-экономического кризиса в Корее.

   В рассматриваемый период численность корейских иммигрантов в Манчжурии постоянно росла и ее динамика представлена в нижеследующей таблице: 

Таблица 4.1.  Численность корейских иммигрантов в Манчжурии

                                                    1870-1910

год                                              численность          прирост в %

1870                                                                                                           2 000                             –

1881                                                                                                      10 000                            500

1885                                                                                                      37 000                            370

1894                                                                                                      65 000                            175

1904                                                                                                      78 000                            120

1910                                           100 000                            130

 

   Согласно данным таблицы численность корейского населения в Манчжурии выросла за сорок лет в относительных цифрах с 2 тысяч до до ста стысяч, а в относительных – в  пятьдесят раз, причем в первое десятилетие она увеличилась в пять раз, во второе – утроилось, а в последующие декады удваивалось.  Приведенные данные численности корейских иммигрантов требуют дальнейшего уточнения, так как встречаются двух-трех кратные расхождения в цифрах по конкретным годам. К примеру, некоторые исследователи определяют численность корейцев в Манчжурии к 1910 г.  в 200 – 300 тысяч человек.

4.1.3   Статус корейских иммигрантов в Манчжурии

  Вопрос о правовом статусе  корейцев  в Манчжурии имел весьма существенное значение, ибо от политических решений правительств Кореи, Китая, Японии и дипломатических договоренностей между заинтересованными странами самым непосредственным образом зависели иммиграционные процессы.  Отсутствие определений правового статуса иммигрантов крайне негативным образом сказывались на их социально-экономическом положении.

   В той связи, представляется важным дать краткую характеристику общего  отношения китайских властей  к вопросу  о корейской иммиграции в Манчжурию. В истории  этих отношений явственно различаются четыре периода:

  Первый период относится к началу  царствования цинской династии, когда иммиграция  в Манчжурию была воспрещена не только для корейцев, но и для китайцев, так как первые маньчжурские императоры стремились   сохранить самобытность своей родины,  почитаемой  ими  как «священная земля предков»

   Второй период – период индивидуальных  разрешений на иммиграцию,  когда цинские власти, вследствие  финансовых затруднений, стали практиковать  частичную продажу манчжурских земель. Мера эта, однако, не проводилась открыто, в целях  сохранения престижа  манчжурской династии  и основных принципов старой политики.

   Третий период совпадает со второй половиной  царствования манчжурской династии, когда  внешние обстоятельства  заставили  пекинское правительство  в корне изменить   свою прежнюю политику  в вопросе  об иммиграции в Манчжурию. Угроза северной  границе Манчжурии  со стороны России побудила  цинские власти к проведению мероприятий, направленных  к скорейшему заселению и колонизации  пустынных северных окраин, посредством  привлечения сюда  переселенцев из Китая. Вместе с тем, в этот период  не только  не встречала  противодействий, а даже поощрялась и корейская иммиграция, так как  слабая  политически и  раздираемая внутренними  междуусобицами Корея не представляла для Китая опасного конкурента.

   Наконец, последний, четвертый период  в истории корейской иммиграции   в Манчжурию начался  со времени аннексии  Кореи Японией. Соотношение сил после этого события в корне изменилось, вместо прежней слабой Кореи Китаю пришлось стать лицом к лицу  с сильной могущественной  Японией, питавшей явные намерения расширить свое влияние  и на Манчжурию. Переселение в Манчжурию  корейцев,  сделавшихся японскими поданными,   китайским властями  стало рассматриваться  как предпосылка  к будущей японской агрессии в Манчжурии. Это обстоятельство послужило  основанием  к  некоторым ограничительным мероприятиям по отношению к корейским  иммигрантам в Маньчжурии.

   Вопрос о статусе корейских иммигрантов крайне обострился после русско-японской войны 1905 г., когда   Япония,  установившая режим протектората над  ослабшей династией Чосон и использовала присутствие корейцев в Кандо как один из оправдывающих факторов  ее агрессивного проникновения в Манчжурию.  Японские власти, аргументируя тем, что на территорию Енбена также распространяется режим протектората, учредили в Янчжи под руководством подполковника  Сайто Суэчжиро  филиал офиса японского генерал-губернатора  в Корее.   Сайто С. имел задание от Ито Хиробуми задание получить сведения о природных ресурсах, политическом и экономическом положении в  Цзяньдао. В своем итоговом докладе Сайто выдвинул два основных предложения:

«1.Поскольку Цзяньдао  населено в основном корейцами 6, над которыми установлен весьма слабый контроль со стороны китайской администрации, то необходимо учредить  на территории района  японские консульства для защиты прав корейского населения, предоставив консульствам широкие полномочия.

2.Считать Цзяньдао территорией Корейского государства».

   Эти предложения были признаны японским  правительством целесообразными и 11 июля 1907г. японский посланник в Пекине Абэ Моритаро представил в министерство иностранных дел Китая ноту, в которой  поднимался вопрос о “консульской защите прав корейских эмигрантов в Цзяньдао”. Япония ввела в Цзяньдао отряды жандармерии, разделила район на четыре округа во главе  со старостами, учредила 14 полицейских постов и приступило к открытию  в Цзяньдао своих консульств. Под предлогом защиты “ущемленных прав корейских эмигрантов” в Цзяньдао японские чиновники пытались поставить под сомнение некоторые  пункты  китайско-корейского Гиринского договора 1904г., в частности  предусмотренную  им обязанность  корейцев платить налоги  в цинскую казну. Япония также стремилась вывозить из Цзяньдао в Корею рис в неограниченном  количестве.

   В ответ на этот шаг цинское правительство  направила своего военноначальника  У Лю Чженя, обучавшегося в японской военной академии и обладавшего опытом дипломатической работы, в г. Яньцзи (Людаогоу) – административный центр Цзяньдао для проведения переговоров с Сайто. У Лю Чжэнь, прибыв в .Яньцзи, принялся за составление подробных карт  этого района и изучение  исторических записей и книги, в которых содержались сведения о корейской иммиграции в Китай. На основании этих документов У Лю Чжэнь подготовил обстоятельный рапорт с предложением  вновь обсудить пограничные вопросы и проблему статуса корейских иммигрантов в Цзяньдао с японским генеральным резидентом  в Корее Ито Хиробуми.

   В сентябре 1907 г. в Цзяньдао вновь прибыл Сайто Дзирибуро, которому Ито Хиробуми поручил провести переговоры по названным вопросам с местными китайскими властями с целью установления границы и определения статуса корейский переселенцев. Сайто стал требовать, чтобы район Цзяньдао был признан Китаем “ничейной землей”. Однако китайские чиновники, ссылаясь на китайско-корейский договор 1904г., подтвердили государственную принадлежность Цзяньдао Цинской империи.

   В августе 1908 г. японское генеральное резидентство сделало еще один шаг к аннексии Цзяньдао, назначив “главой гражданской администрации” района некого Ли Ый Ена, в обязанности которого входил сбор податей с осеннего урожая в пользу японских властей Кореи.       У Лю Чжень потребовал у японской стороны прекратить деятельность самозванных старост в Цзяньдао, включая и Ли Ый Ена и, руководствуясь  указаниями из Пекина стал проводить мероприятия по укреплению охраны границы по р. Тумыньцзян. Он основал вдоль левого берега реки 11 военных административных постов. К каждому      из них были прикомандированы   переводчик с корейского  и японского языков, три-четыре офицера, подчинявшиеся  министерству иностранных дел   и таможенной службы. Созданы были также  военные поселения, построены административные здания и казармы.

   В результате долгих переговоров  4 сентября 1909 г.  Япония и Китай подписали договор о границе между Манчжурией и Кореей вдоль реки Тумень.  Япония, признавая  реку Тумень в качестве границы между Манчжурией и Кореей, а также Енбен как суверенную территориальную часть Китая, выиграла ряд выгодных для себя уступок  со стороны Китая.  Китайское правительство признало  «проживание субъектов Кореи» в демаркированных участках обрабатываемых земель, расположенных севернее реки Тумень. Статья 4  договора гласила: “Субъекты  Кореи, проживающие на обрабатываемых землях в районах с национально-смешанным  населением к северу от реки Тумень должны соблюдать законы Китая и находятся под юрисдикцией местных китайских властей. Эти субъекты Кореи испытывают равные с субъектами Китая отношения китайских властей, в том числе в налогообложении и других административных мерах они обладают одинаковыми правами и обязанностями. Во всех случаях, гражданских или уголовных,  связанных с такими субъектами Кореи дела рассматриваются китайскими властями и решение выносится согласно действующему китайскому законодательству в установленном для этого порядке.” 

   Хотя все правовые вопросы, касающиеся корейцев рассматривались в местных китайских судах, японское генеральное консульство имело право делегировать своих представителей на судебное разбирательство. Более того, в договоре указывалось: «В случае обнаружения японскими консульскими служащими нарушения законности в принятии судебного решения, они имеют право подать заявление китайским властям  на проведение нового судебного разбирательства, которое поручается специально избранным чиновникам, призванным обеспечить справедливое решение суда».  Согласно 5-ой статьи договора корейцы наделялись правом наследовать землю и движимое имущество, свободно пересекать реку Тумень в обоих направлениях и экспортировать из Енбена свою продукцию.”

    Китайско-японский договор 1909 г. был заключен без участия представителей Кореи и вопрос о статусе корейских иммигрантов в Цзяньдао, нашел в нем половинчатое решение, поскольку цинское правительство,  в обмен на безоговорочное признание китайского суверенитета, допустило  участие японских колониальных властей Кореи в отношении некоторых правовых вопросов, касающихся переселенцев. Временный компромисс, достигнутый между Пекином и Токио, в сущности, отразил своекорыстные интересы сторон, а не реальные проблемы корейских иммигрантов.  Вопрос о корейском населении в Маньчжурии оставался в течение длительного периода разменной картой в китайско-японских противоречиях.

   К 1910 г. численность корейцев в Манчжурии достигла по разным источникам от ста до трехсот тысяч человек, из которых 95 %  эмигрировали из провинций Хамгён и Пхеньян. После того, как  «Ыйбен»  потерпела в Корее поражение,  многие патриотически настроенные корейцы скрылись от преследования  японских властей в Манчжурии или на русском Дальнем Востоке.

   После аннексии Кореи в 1910 г.  японское правительство тотчас объявило, что все корейцы в Китае отныне являются субъектами Японии.  Японцы использовали корейцев в качестве удобного инструмента для экспансии своего влияний в Манчжурии.  Китайское правительство в свою очередь побуждало корейских иммигрантов к натурализации, то есть принятию китайского гражданства.  С этой целью Ли Тон Чун, служивший в Сеуле переводчиком Юань Ши Кая, сам приняв в Енбене  китайское гражданство, организовал  в 1909 г. про-китайскую организацию “Народное общество Цзяньдао” («Канмин хве»).  Она имела еще и другое, секретное название – “Общество одинаковых лодок” («Танджу хве» ). Кампания, развернутая этой организацией имела наибольший успех в Хэлоне, где почти все  корейцы натурализовались и стали китайскими гражданами. Принятие китайского гражданства по мнению натурализовавшихся должно было  защитить от произвола китайских и японских властей.

   Следующим по влиянию и численности членов было “Общество конфуцианской морали” («Кондок хве»), также преследовавшее антияпонские цели и стремившиеся  к восстановлению независимости родины. Большинство членов этого общества также являлись людьми состоятельными, выходцами из южных провинций Кореи. После организации в Гирине в 1907 г. отделения пекинского конфуцианского общества “Кондохве” вошло в его состав на правах филиала и, таким образом, получило покровительство гиринского цзянцзюня.

   К числу тайных антияпонских обществ Цзяньдао принадлежало также “Общество земледелия” («Нон муге»). Официально оно занималось благотворительностью, а в действительности “Нон муге” вело антияпонскую агитацию среди корейцев Цзяньдао в  практическом сотрудничестве  с “Кондокхве”

   Все три антияпонских общества, различавшиеся по имущественному  признаку, географии происхождения и религиозной принадлежности преследовали одни цели – достижение независимости Кореи и защита интересов корейских иммигрантов в Манчжурии. Корейские иммигрантские общества оказывали финансовую и материальную помощь отрядам “Ыйбен” в Корее, закупали для них оружие и снаряжение. Партизанские отряды совершали тайные переходы из Цзяньдао в Северную Корею, где они предпринимали вылазки против японской жандармерии. Всего в Цзяньдао действовало около сотни больших и малых отрядов “Ыйбен”. Среди их командиров наиболее известными являлись Ли Бо Мюн,  Хон Бомдо и Ли Бом До.

   Китайские власти не запрещали деятельность корейских обществ и не преследовали вооруженные партизанские отряды, расквартированные в Цзяндао. В связи этим японские власти неоднократно протестовали и обвиняли китайские власти  в том, что они подрывают японский  колониальный режим в Корее и “подстрекают корейцев, проживающих  в Цзяньдао, к мятежу, поддерживают в них мысль о скором изгнании японцев”.  Однако цинское правительство поощряло  антияпонские акции корейских иммигрантов не из-за сочувствия  их патриотическим  чаяниям, а использовало как инструмент для подрыва позиций  японцев в Корее и Манчжурии.

   Непрерывный массовый приток корейских иммигрантов в Манчжурию вызвал самое серьезное опасение китайского правительства, которое получало донесения местных властей о ежемесячном переходе десятков тысяч корейцев из Кореи в Цзяньдао. Цинское  правительство  в ответ   запретило не только переселение корейцев в Цзяньдао, но и переезд  давно осевших здесь иммигрантов в другие районы Манчжурии. При этом отклонялись даже их прошения о принятии  в китайское подданство, с тем, чтобы  корейцы  не могли приобретать   землю в собственность  и обосновываться на постоянное место жительство  в Китае. Кроме того, многие чиновники притесняли  корейцев-иммигрантов, ущемляли  их в правах, признанных за переселенцами китайско-японским договором 1909г.

   Таким образом, в вопросе о корейских иммигрантах в Манчжурии, как в спутанному клубке, переплелись и противостояли друг другу интересы Китая, Японии и Кореи. Вопрос еще  более осложнился в связи с массовым наплывом переселенцев и попытками цинских властей ограничить и запретить иммиграцию корейцев.

4.2.  Трудовая иммиграция в Манчжурию

4.2.1    Причины   массовой эмиграции в Манчжурию После аннексии Кореи резко возросшая иммиграция корейцев в Цзяньдао  оставалась в течение длительного периода  одной из  самых злободневных и актуальных проблем в истории Манчжурии. Она являлась поводом осложнений  в отношениях между Китаем и Японией, которые пытались извлечь  из факта присутствия корейского населения свои политические, экономические и военные выгоды. По своим размерам  и численности  корейская иммиграция  в Маньчжурии  уступала лишь китайской колонизации, во многих районах, в особенности в Цзяньдао, доминировала над ней. Важное положение занимали корейские иммигранты в экономической жизни Маньчжурии, при чем им  принадлежал  приоритет во   введении в севооборот Маньчжурии культуры риса, посевы которого здесь с каждым годом увеличивались.

   Вопрос о причинах эмиграции корейцев и массового переселения в Манчжурию в первые десятилетия после потери независимости Кореи прямо или косвенно интересовал многих японских, китайских, корейских и советских  исследователей, изучавших международные отношения на Дальнем Востоке, политическое и экономическое развитие, национальный состав и  классовую борьбу  в Китае. Среди ученых утвердилось мнение о том,  что большинство корейцев иммигрировали в Китай из-за тяжелого материального положения на родине и в надежде на новые возможности  в развивающейся быстрым темпом Манчжурии. Говоря иначе, основная причина иммиграции носила экономический характер, что  подтверждалось  данными проведенных в 1920 г. опросов, согласно которым 93, 6%   корейских иммигрантов назвали причиной переселения в Манчжурию тяжелые экономические проблемы.

   В годовом отчете за 1922г., опубликованном японским генерал-губернаторством, переселение корейцев за границу объясняется главным образом трудностью заработать  прожиточный минимум, вследствие повышения цен. Многие корейцы, – утверждают японские авторы, – оказались перед  невозможностью  заработать  на родине, вследствие  излишка населения, и не  могли приспособиться к  изменившемуся положению. Отсюда  их желание подыскать  благоприятные места в близ   лежащей соседней стране, где имеется много свободных участков для поселения.

   Вопрос о причинах эмиграции содержался в опроснике полевого исследования среди корейских иммигрантов в центральной части китайской провинции Гирин, предпринятого в 1931 г. преподавателями пхеньянского «Юнион Кристиан коллелджа» (“Union Christian College”) при поддержке “Американского Географического Общества”. Обследованием охватили 29 селений корейских иммигрантов, опрошены были 201 человек и получены  «детальные описания 201 семьи  из 20 населенных пунктов». На вопрос: почему они эмигрировали, только семеро указали в качестве причины  политические притеснения, а  подавляющее большинство  назвало экономические причины, особенно невозможность заработать дома средств на пропитание».

   После аннексии  Кореи  японцами начался  процесс  развития товарно-рыночных отношений, распространившего свое влияние и на аграрный сектор экономики. Будучи японской колонией, Корея стала обслуживать  потребности метрополии, в частности в решении обострявшегося с каждым годом  продовольственной проблемы. В Японии ощущался хронический дефицит своего риса, составляющего главный продукт  питания  населения. Вследствие этого, после аннексии Кореи, резко увеличились объемы импорта корейского риса  в Японию. В 1912 г. из Кореи вывезли 500 тыс. коку *           (*коку – японская мера объема зерновых,  равна 180, 4 л.) риса,  а через шесть лет – 2 100, в 1919 г. – 2 882. Отношение вывоза к общему объему собранного риса составил соответственно: в 1912 г. –  4,3 %,  1918 г. – 15,3% и 1919 г. – 22,8 %.   В свою очередь, возросший вывоз важной зерновой культуры, вызвал  повышение  в Корее спроса на рис и рост цен на него. 

   Высокая ликвидность и товарность рисовой продукции обусловили рост доходности землевладений  и повышение цен на земельные  участки, вследствие  начавшейся скупки последних.  Спрос на  земельные участки  и прилив иностранного капитала в сельское хозяйство Кореи  повлек за собой  переход  земель  в руки японцев, так как,  в силу отмеченного  уже выше  недостатка в Корее своих финансовых средств, преимущество в начавшейся  конкуренции японского и корейского капитала  оказалось на стороне  первого. О том, насколько интенсивно протекала  в период последовавший за аннексией Кореи, скупка земель  в последней, свидетельствует  данные сводок судебных учреждений Кореи о сделках купли-продажи за 1917 и 1920гг.: количество сделок возросло с 171 963 до 271 790, т.е. на 57%; количество проданных участков: с 343 155 до 556 923 (62%);  стоимость: от 16 219 668 иен до  110 040 235.

   Что касается корейских мелких  крестьянских хозяйств, то повышение цен на сельскохозяйственные продукты  не принесло им выгод. Нуждаясь в деньгах, они вынуждены были продавать  свои продукты  осенью, непосредственно после уборки хлебов, когда цены на последние сильно падали. Кроме того,  для мелких хозяйств рост цен на  сельскохозяйственные продукты не имел особого значения, ибо преобладающую часть своей продукции потребляли сами производители. Однако, следует отметить, что реализация даже незначительных  избытков урожая являлась существенной статьей в доходном бюджете корейского крестьянства. За счет полученных  от сбыта товара денежных средств уплачивались земельные налоги, приобретались предметы  первой необходимости.  

   В климатически благоприятные годы с хорошей урожайностью мелкотоварное корейское крестьянство едва выдерживало конкуренцию со стороны крупных отечественных и японских землевладельцев.  В случае  природных катаклизмов в виде наводнений, засухи, ранних заморозков и т.п., обуславливавших низкий сбор зерновых,  крестьянство почти неизбежно   вынуждено было обращаться к займам, выдаваемых ростовщиками и банками с высокими процентными ставками. Прогрессирующий рост финансовой  задолженности все  более ухудшал положение корейских крестьян, и в конце в концов приводил   к  распродаже земельных участков, постепенно  концентрировавшихся  в руках корейских и японских крупных землевладельцев. В 1919 г. 90 тыс. помещичьих хозяйств владели 50,4%  всей обрабатываемой земли, а 2 570 тыс. крестьянских хозяйств обрабатывали 49,6% земли. Наиболее крупные земельные участки перешли японским компаниям и колонистам, которым принадлежало свыше 85% всех крупных  хозяйств Кореи.        

   Разорение корейского крестьянства приводило к непрерывному росту численности  безземельных арендаторов, которые в 1920-1930 гг. составляли основную массу населения деревни.  Арендаторы  вели  свое хозяйство на  парцеллах, средний размер которых составлял менее 0,5 га. Условия аренды носили грабительский характер и при господствующей  натуральной форме оплаты крестьяне отдавали за используемый участок половину и  более  полученного ими урожая. Неурожайные годы, подрывавшие  положение   мелкого крестьянина-собственника, приводили к полному разорению хозяйств арендаторов. Таким образом, в колониальный период усугубился процесс массового  обезземеливания и обнищания корейских  крестьян, которые стали наводнять города, пополняя ряды городских люмпенов или эмигрировать за границу.

   Ряд южнокорейских исследователей настойчиво отстаивают тезис о насильственном характере эмиграции колониального периода, ссылаясь на стремление Японии вытеснить корейцев из Кореи, чтобы освободить место для японских земледельцев, которые покидали перенаселенные аграрные районы архипелага. Однако в течение первых 20 лет колониального периода менее 50 000 японцев поселились в Корее,  в то время как преобладающая масса японских аграриев, оставаясь в стране, мигрировала в города. Общая численность корейских иммигрантов в Манчжурию за этот период превысило число японских резидентов в Корее в несколько десятков раз. Таким образом, можно лишь условно говорить о насильственном вытеснении корейцев из Кореи, иммиграция, в целом, носила добровольный и экономический характер.

    Некоторые  исследователи выделяют во главу угла влияние политических  факторов и политического положения, сложившегося в Корее после ее аннексии,  на  массовый исход корейцев.  В отношении части патриотически настроенных корейских эмигрантов эта точка зрения поддерживалась японскими авторами, а также японской администрацией. «После  аннексии Кореи Японией, – говорилось в статье  посвященной  этому вопросу, – количество корейцев, переселяющихся в Манчжурию, увеличилось. Поэтому  корейский генерал-губернатор объявил, что  впредь такие  переселенцы будут рассматриваться как  политические эмигранты».

  Влияние политического фактора  в росте корейской иммиграции в Манчжурии, отмечалось также некоторыми  китайскими авторами, которые рассматривали переселение  корейцев как  «проявление общей политики  Японии на Дальнем Востоке,  стремящейся  освободить в Корее место для японских  переселенцев и рассеять корейских переселенцев, удержав их в своем подданстве, по всей Манчжурии, постепенно заселяя последнюю своими элементами и создавая поводы  к охране  здесь интересов  своих поданных».

   Аналогичную точку зрения высказал английский исследователь Г. Шоу в своей статье относительно  будущего Манчжурии, в которой он указал, что «японцы поощряют иммиграцию корейцев, ибо поселение корейцев в Манчжурии, являющихся поданными Японии, означает расширение ее влияния  на этой территории. Корейская иммиграция в Манчжурии  является  примером, того  что  называется “внедрением тактики”.  Под тактикой понимается создание  районов, где могут  возникать “беспорядки”, а “беспорядки”  могут давать повод Японии на ввод  в такие районы свои вооруженные силы». 

   Несомненно,  что  часть корейцев эмигрировала из страны  по политическим мотивам, но в общей  массе всех  переселенцев эта группа  составляла  меньшинство. Политическая эмиграция может быть  рассмотрена как  причина  отдельных случаев ухода за границу,  но не как  общая причина массовых переселений.

   По статистическим данным японского генерал-губернаторства численность корейских иммигрантов  в Манчжурии  на 1926 г. и география их происхождения из Корейского полуострова выглядела следующим образом:

 

Таблица 4. 1  География происхождения и численность иммигрантов в 1926 г.

Провинции Северной Кореи           Численность  иммигрантов
Северный Хамгён

52 805

Южный Хамгён

17 844

Северный Пхёнан

                        129 697

Южный Пхенан

24 783

Итого

225 229

Провинции Центральной Кореи         Численность  иммигрантов
Хванхэ                        10 128
Канвон                        16 484
Кёнги                          6 942
Северная Чхунчхон                          2 041
Южная Чхунчхон                            310
Итого                          35 905
Провинции  Южной Кореи          Численность  иммигрантов
Северная Чолла                            525
Южная Чолла                         1 082
Северная Кёнсан                       31 889
Южная Кёнсан                       14 310
Итого                        47 306
Всего                       30 8440

  Как видно из таблицы около трех четвертей общей численности иммигрантов  происходили из Северной Кореи, из Центральной Кореи – 10% и Южной – около 15% переселенцев. Из Северной Кореи 57% эмигрантов были выходцами провинции Северная Пхёнан, непосредственно граничившей с районом Цзяндао в Манчжурии,  23,3% – провинции Северная Хамгён. Эмигранты из провинций Южная Пхёнан и Южная Хамгён, удаленных от границ, составили менее 20%. Северная  Корея с гористым рельефом отличалась от южной части  полуострова более суровыми климатическими условиями, нехваткой посевных площадей, слабостью развития ирригационных сооружений и незначительной плотностью населения. Именно северные провинции были наиболее подвержены природным стихиям и неурожаям, что вкупе с географической близостью к Манчжурии и России предопределяло массовое бегство корейских крестьян за границу.

   Следует отметить, что часть корейских иммигрантов, была нанята японскими правительственными учреждениями или промышленными, торговыми и сельскохозяйственными компаниями для работы в Китае служащими, переводчиками, торговыми агентами и т.д. Среди иммигрантов находились также патриотически настроенные люди, вынужденные бежать от японских репрессий в Корее и, присоединившиеся к растущему антияпонскому движению в Манчжурии.

 

4.2.2   Численность и расселение иммигрантов

   Численность  корейских иммигрантов в Манчжурии в исследуемый период трудно поддается точному учету по ряду объективных причин, к тому же существуют значительные расхождения в данных различных источников. Статистический учет корейских иммигрантов проводился различными официальными органами. Во-первых, японские консульские учреждения в Манчжурии ежегодно  производили регистрацию корейских резидентов.  Во-вторых, учет численности и движения корейского населения проводили «Восточно-колонизационное общество» («Токаку»), администрация Южно-Манжурской железной дороги (ЮМЖД ) и, в-третьих,  заинтересованные китайские учреждения. Однако, зарегистрировать и учесть  всех корейцев, поселяющихся в  самых отдаленных районах Манчжурии, где к тому  же  часть  переходила в  китайское подданство,  ни японские консульские учреждения, ни другие органы были не в состоянии. Имеющиеся  официальные статистические данные  о численности  корейского населения в Манчжурии характеризуются явными неточностями и в составлении нижеследующей таблицы автором использовались данные из различных источников.

 

Таблица 4.2  Динамика численности корейских иммигрантов в

Манчжурии и Цзяндао в 1910-1931 гг.

Год

Численность     иммигрантов

Манчжурия                                  Цзяндао

1910

220 000

109 000

1912

238 403

125 500

1915

282 070

Нет данных

1917

337 461

Нет данных

1920

459 427

Нет данных

1923

528 027

323 806

1925

513 973

Нет данных

1927

558 280

382 405

1930

607 119

394 937

1931

630 982

Нет данных

  Неофициальные источники дают более высокую численность корейских иммигрантов, например в  газете “Маньчжурия Дэйли Ньюз” на 1927 г. указывается круглая цифра – 1 миллион человек. Расхождение в оценках численности в 20-х годах усугубляются тем фактом, что именно в это десятилетие в Манчжурии развернулось антияпонское вооруженное партизанское движение, охватившее значительные массы корейцев, которые не подавались учету ни японских, ни китайских властей. Большинство исследователей считает, что коэффициент поправки к официальным данным должен составлять 20-25% и таким образом наиболее соответствующей действительности число корейцев на начало 1930–х гг. составляет 750-800 тысяч человек.  Это менее, чем три процента всего населения Манчжурии, тем не менее, корейцы занимали  следующую после китайцев строчку в общей численности населения.

   Сложным представляется также определение тенденции развития корейской иммиграции в Манчжурию рассматриваемого периода, так как китайские власти явно преувеличивали численность иммигрантов, а японские, напротив,   уменьшали ее.  Однако, бесспорно, что первая декада после аннексии  была отмечена увеличением числа корейских переселенцев в два раза, что отчасти объясняется подъемом антияпонского движения  за независимость Кореи.  В течение второй декады с 1920 по 1930 гг. общее число переселенцев по официальным данным выросло на 147,5 тысяч человек или на 132%. Значительная часть корейских иммигрантов, так и не адаптировавшись вернулась на родину и, как указывает южнокорейский исследователь Лим Чхонг Гук,   в период между 1919 и 1928 гг.   удельный вес репатриантов достиг 35 % от общей численности корейцев, переселившихся за это время в Манчжурию.  

   По материалам японского ежегодника “Маммо-Ненкан” за 1932 г., корейского журнала “Хесунг” за октябрь 1931 г.  и корейских газет  Пак ( инициалы не указаны – прим. автора ) составил таблицу численности эмигрантов, возвратившихся из Манчжурии обратно в Корею в следующем виде:

Таблица 4.3  Численность корейских реэмигрантов из Манчжурии 1917-1928 гг.

 

 

год

Численность реэмигрантов

год

Численность реэмигрантов

1917

6 169

1923

1 824

1918

5 935

1924

6 765

1919

4 141

1925

7 277

1920

         10 285

1926

9 029

1921

8 108

1927

         15 851

1922

7 630

1928

4 419

   Таким образом из общей численности эмигрировавших в Манчжурию за 12 лет – 145 898 человек вернулось обратно в Корею 68 614 человек, т.е. 47%, что должно само по себе свидетельствовать об очень высокой степени реэмиграции. Однако здесь следует учитывать отходнический или маятниковый характер корейской трудовой миграции, ибо ушедшие в Корею через некоторое время вновь возвращались в Манчжурию.

   География расселения  корейского  населения в Манчжурии* ( * Территория Манчжурии  претерпела различные степени колонизации и  она может быть разделена на несколько «поясов хозяйственного освоения». В качестве основного критерия используется пропорция между регионами с культивированной и некультивированной орошаемой землей.

   В первом поясе колонизация почти или полностью завершена. Менее чем 25% орошаемых земель оставались неиспользованными. Население приближалось к точке «насыщения». Во втором поясе не культивировалось от 25 до 50% пригодных к орошению и сельскохозяйственной обработке земель; в третьем поясе – 50–75%,  а в четвертом – свыше 75%.

Карта  №  показывает расположение четырех поясов на территории Манчжурии на конец   1920 – начало 1930-х гг., по данным различных источников,  определяется  в следующих цифрах: провинция Гирин (Цзилинь)- от  450 до 519 тыс. чел.; провинция  Мукден (Ляонин): по одним данным около 180 тыс., по другим данным – до 277 тыс. чел.; провинция Хэйлунцзян и восточные районы Внутренней  Монголии  около 90 тыс. чел., по другим данным – 30-50 тыс. человек. Разумеется,  что эти данные, подобно данным  об общей численности  корейского населения в Маньчжурии, требуют дальнейшего уточнения. Основным районом наибольшей концентрации корейских иммигрантов являлся Цзяньдао в Гиринской провинции.

   Корейцы составляли подавляющее большинство, а именно 75- 80% всего населения Цзяньдао,  из общего числа  корейцев, проживающих во всей Манчжурии, на район Цзяньдао приходилось около 47%, т.е. почти половина.  При этом за два десятилетия корейское население  возросло здесь по неофициальным данным более чем  в четыре раза,  увеличиваясь приблизительно  на 15 тыс. человек ежегодно. Как уже упоминалось, корейцы издревле считали, что Цзяньдао, по-корейски  Кандо, расположенный на юго-востоке провинции Гирин,  относится к корейской территории.

   В материалах полевого исследования 1931 г. среди корейских иммигрантов  Цзяньдао отмечалось, что « Города в Кандо – корейские по своему виду и сущности. Впервые попав туда, чувствуешь себя не на китайской территории, а как в Корее».

   Свыше 60 тыс.  корейцев  проживало  в остальных районах Гиринской провинции, значительная часть сосредоточена также в так называемом Нинаньском районе, в окрестностях Нингуты, по реке Муданьцзяну, и в районе ЮМЖД.  По данным  японской администрации, в полосе отчуждения ЮМЖД в конце июля 1927г. было  сосредоточено около  11, 5 тыс. корейцев. В провинции Мукден, кроме  полосы ЮМЖД, значительное количество  корейцев обосновалось  в районах , прилегающих  к р.Ялуцзян.

   В конце 1920-х годов значительно усилилось продвижение корейцев  через Чаньчунь в Северную  Манчжурию, на Харбин, откуда основная масса  двигалась  по направлению к Хайлину (ст. на Восточной линии КВЖД) и Нингуте. С каждым годом  увеличивалась миграция  корейцев  в низовья р. Сунгари, например, в 1929 г. в указанную местность, по   некоторым  источникам, проследовало свыше 10 тысяч человек.

   В миграционной подвижности корейских переселенцев определенную роль сыграло завершение строительства КВЖД и ЮМЖД, в особенности ветки Мукден-Антунг. Хотя нет статистических сведений о количестве перемещавшихся современным видом транспорта, но можно предположить, что им воспользовались корейцы из Мукдена, Квантунской лизинговой территории, Чаньчуня, Харбина и т.д. Железная дорога Хабаровск-Владивосток предоставили еще один маршрут иммиграции. Из северо-восточных провинций Кореи переселенцы прибывали во Владивосток морем, затем поездом до Хабаровска, а далее по течению р. Амура и Уссури к целинным районам восточного Гирина и южным участкам Хэйлунцзяна.

   Подавляющее  большинство  корейских переселенцев,  являвшихся  обезземеленными  крестьянами, оседало на земле, вне городских поселений, и занималось сельским хозяйством. Численность  таких  земледельцев-крестьян  составляла свыше 90% общего числа всех  корейских иммигрантов в Манчжурии.

   Корейские переселенцы, в своей преобладающей массе являлись арендаторами участков китайских землевладельцев, а часть нанималась к последним в качестве поденных рабочих.

   Так как корейцы осваивали заброшенные китайцами пустоши, не имевшие почти никакой ценности, то арендные условия первоначально носили  приемлемый характер, но  по мере того, как эти пустоши  превращались  в доходный участки, арендная плата стала быстро возрастать.  Со временем   некоторые  китайцы, переселившиеся  из Шаньдуна, усвоив агротехнический опыт корейцев, стали также заниматься  рисосеянием, в связи возрос спрос на  участки пригодные под рисовые плантации. для рисосеяния. Пользуясь этим землевладельцы вновь подняли  арендные вставки, кроме того участки  стали сдавать исключительно  в краткосрочную аренду. Преобладающая форма аренды носила натуральную форму, арендатор платил   землевладельцу  половину и более своего урожая.

   Из числа  корейцев, переселившихся  в Манчжурию, лишь небольшой  процент оседал в городах, занимаясь преимущественно торговой деятельностью. Корейских промышленных рабочих и батраков в Манчжурии по оценкам корейской периодической печати,  насчитывалось около 10-15 тыс. человек, большинство из которых – поденные рабочие, а из промышленных – горнорабочие.

  По данным  японских источников, численность городского населения в Манчжурии на 1931 г. распределялось следующим образом:

Дайрен – 1 226 чел., Порт-Артур – 135, Линькоу – 783, Ляонин – 234, Мукден- 5 425, Антунг – 9 183,  Тилинь – 2 716, Чанчун – 1 982, Гирин – 1 531, Харбин – 1 405, Цицихар – 451, Манчжоули – 55.  Итого общая численность городского корейского населения составляла 25 126 человек,  или 4, 15 %  общей численности.

   Жизнь корейских иммигрантов в Манчжурии была чрезвычайно тяжелой, поскольку китайские власти, страдавшие от внутреннего беспорядка в стране и от иностранного вмешательства, оказались неспособными обеспечить законность и стабильность в стране. Местные власти демонстрировали  противоречивое отношение к корейским общинам.  С одной стороны они симпатизировали корейским националистам  и испытывали в связи с этим  давление со стороны японцев.  С другой стороны китайские власти задерживали корейцев на китайско-корейской границе и передавали их в руки японцев.

   Жизнь корейцев в Манчжурии была полна трудностей и трагедий. Они страдали от произвольно назначаемых налогов, экономической эксплуатации, вооруженного бандитизма, физических расправ и т.д. Китайские компрадорские помещичьи круги вступали в союз с японскими колонизаторами для борьбы против освободительного движения среди корейского населения. В Манчжурии были сформированы несколько корейских военных подразделений для проведения операций против японской армии, полиции и корейских коллаборационистов.

   В сентябре 1920 г. китайские военные группировки атаковали отряды «Ыйбен» в районе Хуньчуня. Совершенные ими в октябре того же года провокационные    налеты на японские официальные учреждения в Хуньчуне дали повод для ввода в Кандо крупных японских карательных сил. Хуньчуньский инцидент 1920 г. продемонстрировал образец зверского отношения японской армии к корейцам в Манчжурии. Японская армия численностью до 20 тыс. человек нанесла мощный удар корейским партизанским отрядам, которые вынуждены были скрыться на русской территории. Карательные силы   открыли  огонь  по мирным жителям, убили и захватили в плен более 10 тысяч невинных людей, сожгли и разрушили более  2500 домов и 30 корейских школ в Цзяньдао.

   В конце 1920 гг.  появились две основные тенденции в корейском антияпонском движении сопротивления, разделившиеся на националистов и коммунистов.  Ни одна из сторон так и не сумела добиться лидерства и централизованно координировать действия по национально-освободительному движению.

    Активизация национально-освободительного движения корейского населения также наложило отпечаток на ход иммиграции в Манчжурию. В июне 1925 г. правительства Японии и Китая заключили секретное соглашение, подписанное  Митцуя Мияматцзу главой политического бюро администрации  японского генерал-губернатора в Сеуле  и Ган Чженом начальником полицейского управления провинции Фенгтьян (Ляонин),  по которому китайские власти приняли обязательство воспрепятствовать переходу через границу корейцев с оружием в руках, распустить незарегистрированные корейские организации,  информировать японские власти о деятельности этих организаций, передавать им арестованных корейских патриотов. В июле это соглашение было дополнено еще одним, перечислившим меры контроля за корейским населением в Манчжурии и формы взаимодействия китайской и японской администрации при подавлении корейской освободительной борьбы.

   Во исполнение указанных соглашений до начала 1930-х годов тысячи корейских патриотов в Манчжурии и других районах Китая были арестованы, заключены в тюрьмы, выданы японским полицейским властям.  После подавления массового восстания корейских крестьян в Кандо в  мае 1930 г.   более 20  его руководителей были отправлены в Сеул и там казнены.

4.2.3   «Корейский вопрос» в Манчжурии 

   Проблемы правового статуса, гражданства, налогообложения, антияпонского движения, социально-экономического и национально-культурного развития корейских иммигрантов – вот далеко не полный круг проблем, составлявших в комплексе сложный, противоречивый и трудноразрешимый «корейский вопрос» в Манчжурии.  Как известно он возник в конце XIX в. с началом продвижения корейцев в Цзяньдао и получил обострение после установления японского режима протектората в  Кореи. Договор от 1909 г., подписанный в результате долгих переговоров и взаимных уступок китайскими и японскими властями лишь временно разрядил кризисную ситуацию вокруг «корейского вопроса». С аннексией Кореи Японией вопрос вновь остро встал на повестку дня международных отношений и политики китайских и японских властей.

   Бесспорно, что из совокупности проблем  «корейского вопроса» его стержнем  продолжал оставаться правовой статус корейских иммигрантов, с вокруг которого связывались все остальные аспекты.

   С установлением режима протектората все корейцы становились фактически субъектами Японии. В статье 1. Договора от 17 ноября 1905 г., говорилось, что «Дипломатическим и консульским представителям Японии будет поручена защита подданных и интересов Кореи в иностранных государствах».  Договором  от 29 августа 1910 г. об аннексии вся власть над Кореей и ее народом  полностью и навечно уступалась императору Японии.   Таким образом японский колониальный режим относился ко зарубежным корейцам, проживавшим в России, США, Китае как своим субъектам.

   В действовавших  конституциях Китая* (* После Синьхайской революции в 1912 г. была принята Временная Конституция, на следующий год вступила в силу Конституция Китайской республики, которую сменила Конституция 1923 г. ) и Японии ** ( ** Первая Конституция была принята в 1889 г. в период Мэйдзи исин и действовала до вступления в силу   Конституция 1947 г. )  содержались   положения о подданстве и натурализации. Основные китайские  положения, содержавшиеся в 5-ом параграфе  статьи 4 гласили: «Натурализованы  могут быть  только те  лица, которые совсем  не имеют  никакого подданства, или те,  которые, в  случае  принятия ими китайского подданства, теряют, согласно законам своей страны, подданство последней». Статьи 20 японской конституции устанавливала, что «Если японский поданный, согласно  своему желанию, перейдет  в подданство чужой страны, то он теряет японское  подданство.”

   По содержанию процитированных выше положений основного закона двух государств следовало, что с принятием корейскими иммигрантами китайского подданства, они автоматически утрачивали подданство Японии и и не являлись более японскими субъектами. В действительности  же оказалось  иначе, и по вопросу  о подданстве натурализовавшихся  в Манчжурии   корейцев возникли новые осложнения. Дело заключалось  в том,  что  генерал-губернаторство в Корее не признавало  действительности этого акта и упорно продолжало считать натурализовавшихся корейцев японскими поданными,  применяя к ним  в этом случае старые законы династии Чосон, согласно которым  переход корейцев в подданство  другого государства  был совершенно невозможен.

   Ссылка на  недействующие  корейские законы представляло  собой не более, как формальное  «основание», а по существу,  игнорирование японскими властями правомерности перехода  корейцев в китайское подданство  проистекало из более сложных и серьезных мотивов, о которых речь будет идти позднее. В результате   этой тактики японский властей, их  отказа признать  факт утраты японского подданства  натурализовавшимися  в Манчжурии  корейскими иммигрантами, последние оказались в анормальном  положении «двойного подданства». В разногласиях по правовому статусу  корейцы в Китае стали заложниками в политическом противоборстве между Токио и Пекином.

   С вопросом о подданстве тесно связан самый актуальный для корейских иммигрантов в Манчжурии вопрос о  землевладении. По китайским законам приобретение в собственность земли разрешалось только гражданам  Китая. Согласно пункта договоров, заключенным Китаем с другими государствами,  иностранцы имели право лишь арендовать, но не приобретать в собственность земли в Китае. Япония в течение  целого ряда  лет  усиленно добивалась для своих субъектов  в Китае права на  приобретение  ими здесь  земель. После подписания Японией и Китаем в мае 1915 г.  «Договора об Южной Манчжурии и Восточной Внутренней Монголии» как составной части «Двадцать одного требования», японские власти стали настаивать на том, чтобы все положения договора распространить на корейцев Цзяндао. В особенности они делало акцент на  статью 2, которая гласила: «Субъектам Японии разрешено брать и сдавать в аренду землю как для строительства зданий коммерческого или промышленного назначения, так и для сельскохозяйственной обработки». Японцы желали также распространения на корейцев статьи  3-ей, в которой  говорилось, что «Субъекты Японии имеют право свободно въезжать, перемещаться и поселяться в Южной Манчжурии, а также заниматься различным бизнесом в торговле, промышленности и т.д.». Китайское правительство контр-аргументировало тем, что вопросы, касающиеся корейцев уже были  закреплены в договоре от 1909 года и при этом оно ссылалось на статью 8 договора 1915 г. о том,  «что все предыдущие договоры между Японией и Китаем относительно Манчжурии остаются в силе, если они не противоречат положениям настоящего договора».

   На последующие требования Японии предоставить ее подданным права землевладения   китайское правительство неизменно ограничивалось  пояснением, что  «японские поданные  в Южной Манчжурии могут арендовать землю, необходимую для сооружения фабрик, заводов, торговых зданий или для организации земледельческих хозяйств».

   20-ого июля 1927 г. на  конференции  по выработке программы японской политики в Манчжурии  и Монголии  правительством  Танака Гиити был принят по этому  вопросу следующий пункт: “В качестве первого шага  в разрешении  маньчжуро-монгольских вопросов  следует добиться   получения  японцами  земельных прав, отсутствие  каковых  в сильной степени препятствует  осуществлению общих планов Японии.”

   Корейские иммигранты, которые приравнивались к подданным Японии, вынуждены были арендовать землю. Японские поданные  приобрели  формальное право долгосрочной аренды,  но на практике осуществление этого права  оказалось невозможным. Китайское правительство издало закон, угрожающий смертной казнью лицам, продающим или отдающим  землю в долгосрочную аренду  иностранцам. Корейские крестьяне  как японские  поданные  могли быть только краткосрочными арендаторами.

   Другим выходом для них являлась натурализация, т.е. переход  в китайское подданство, для чего необходимо было внести в казну установленные сборы  и выполнить ряд других формальностей. Натурализовавшимся корейцам  вручались особое удостоверение, дававшее  им кроме всего прочего и  право на приобретение земель в Манчжурии. В реальности данное право оказалось формальным и кроме Цзяньдао нигде в Манчжурии не возникло сколько-нибудь значительной земельной собственности, принадлежащей корейцам.

 Японские компании, такие как «Восточное колонизационное  общество»” («Тотаку»), ЮМЖД и другие  стали приобретать земли через  подставных корейцев – китайских граждан.

   В связи  с этим  китайские власти строго воспрещали  даже сдачу земель иностранцам в долгосрочную аренду,  издавали указы об «ограничении проживания иностранцев», во внутренних районах  страны с корейцев  взыскивались налоги, независимо от их гражданства, они должны  были иметь  специальные  «паспорта», им воспрещалось  ношение  национальной одежды и т.д.

   Еще один аспект «корейского вопроса» заключался в борьбе японских властей против национально-освободительного движения корейских иммигрантов на территории Манчжурии и  стремлении установить контроль над корейским населением, добиться его лояльности в отношении колониального режима в Корее. Японское правительство оказывало поддержку и финансировало ряд корейских ассоциаций и обществ в Манчжурии, такие как  «Чосон инмин хве»  («Корейский Народный Совет» ),   «Помин хве»   ( «Общество по защите народа» ),   «Чосонин хве»                      («Ассоциация корейцев»), носившие откровенно прояпонский характер.

   «Чосон инмин хве» был организован в 1911 г. в Лонгжине при помощи японских властей как форма местного самоуправления и вскоре распространил свое влияние среди других городских корейцев в Енбене.  К 1928 г.  членами этой организации стали  76% корейских семей в Лонгчжине, 94%  в Янчжи,  91%  в Хуньчуне.   «Помин хве»  образовали в Ксинчжине в 1920 г. бывшие лидеры «Илчин хве» («Прогрессивное общество»)- прояпонской группировки в Корее.  Общество создало сеть самообороны в тех районах Манчжурии, где влияние японцев было слабым. «Чосонин хве», базировавшаяся в Андонге, начала свою деятельность в 1913 г.  и развернула свою активность вдоль пограничной реки Ялу. Корейские националисты и коммунисты обвинили  лидеров вышеупомянутых и других прояпонских  группировок предателями и приговорили некоторых из них смерти.

   Заключенное секретное японо-китайское соглашение 1925 г. о сотрудничестве на территории Манчжурии в деле контроля, ареста и выдачи другой стороне любых подозрительных корейцев, в особенности вооруженных корейских «бунтовщиков» причинило ущерб и страдания корейским иммигрантам. В своей монографии «Революционная борьба в Манчжурии» Ли Чон Сик приходит к следующему выводу:   «Во многих случаях, китайские местные правители и чиновники, прикрываясь необходимостью подавления  «бунтовщиков»  или усмирения антияпонски настроенных корейцев, откровенно  злоупотребляли  своей властью.  Китайские чиновники  притесняли  или арестовывали невиновных крестьян, вымогали крупные суммы денег в качестве «штрафов», изгоняли их с обработанных участков земли или просто убивали их.  Такое грубое и жестокое отношение к корейцам, усилившееся в особенности после 1927 г. привело многих иммигрантов к отчаянию, из которых часть примкнула к коммунистическому движению».

   Резкое обострение «корейского вопроса» произошло  в 1927-28 гг,  когда в  отдельных уездах Манчжурии и внутреннего Китая проводился усиленный  нажим  на корейцев  с целью заставить их  принять китайское гражданство. В некоторых районах были изданы распоряжения о выселении корейцев. На протесты  японского правительства провинциальные власти Мукдена  отвечали,  что  притеснения  касаются «мятежных корейцев”, о которых  имеется соглашение с японским правительством. В итоге  кампания  закончилась  повышением арендной платы, налогового обложения, введением специальных налогов  для корейцев, т.е.  усилением экономической  эксплуатации, чем  японские власти  вполне удовлетворились.

   Острый конфликт по корейскому вопросу  возник  незадолго  до японского вооруженного вторжения в Манчжурию. Японские власти вновь использовали  корейцев в качестве инструмента для достижения своих целей. В историю этот конфликт вошел  как «ваньбаошаньский конфликт». Ваньбаошань находился  в 30 км  от Чаньчуня, куда весной 1931г. прибыли около 300 корейцев, заключивших договор о долгосрочной аренде необработанной земли площадью 365 га под рисовые плантации. Корейцы первым делом  принялись за рытье  ирригационного канал из реки Итунхэ. Местное китайское население начало оказывать корейцам активное  сопротивление, зарывая канал и препятствуя его дальнейшему сооружению. Прибывшие 1 июля более  десятка  японских полицейских, которые “приняли на себя защиту” корейцев, открыли  стрельбу  по китайским крестьянам  и разогнали их. Однако китайские крестьяне, вооружившись вилами и топорами и ружьями, вернулись к месту столкновения, окружили  японцев и корейцев  и  вступили в перестрелку  с японцами.  Японские полицейские  и корейцы оказались в осаде, так как  китайцы не уходили ни днем, ни ночью.  Чаньчунские  японские власти  отправили в Ваньбаошань вооруженный отряд в составе  более 100 человек. Отряд ружейным и пулеметным огнем  разогнал китайских крестьян.

   В Ваньбаошане  было убито и ранено  несколько  десятков  китайских крестьян, среди японцев и корейцев имелись  лишь несколько раненых. Вторжение  японского  военного отряда  в глубь Манчжурии и убийства  китайских крестьян вызвали  большое возмущение  не только в  Манчжурии, но и во всем  застенном  Китае

   “Ваньбаошаньским инцидентом” японские власти воспользовались  для того, чтобы  вызвать антикитайские настроения в Корее. Прояпонские газеты, издававшиеся в Корее своими сообщениями «об избиении сотен корейцев Манчжурии»  спровоцировали в Сеуле и других городах китайские погромы.

   По неофициальным сообщениям, приведенным  в английской прессе, в Корее в эти дни  было убито  более 300 китайцев, избито  и ранено более одной тысячи. Десятки  тысяч  китайцев в эти дни  и течение всего июля  бежали из Кореи в Манчжурию и внутренний Китай.

   В результате  китайских погромов кроме натравливания друг  против друга  двух порабощенных народов  и использования национальной  розни  в своих захватнических  целях японский империализм  достиг и другой  цели. Он очистил свой ближайший маньчжурский тыл  от китайцев, пребывание которых в Корее  японская военщина  считала опасным ввиду  предстоявших  военных действий в Китае. Из 91, 5 тыс. китайцев, учтенных переписью населения Кореи 1930 г., к сентябрю 1931г.   их осталось менее половины.

   Корейские иммигранты в Манчжурии испытывали на себе двойной национальный гнет со стороны китайцев и японцев и подвергались нещадной экономической эксплуатации. Жизненный уровень корейских крестьян-арендаторов был значительно ниже чем у китайцев и по данным  некоторых обследований  прожиточный минимум корейской крестьянской семьи равнялся  в конце 1920-х гг.  33 иенам  в год  на одну душу. 

   Корейские иммигранты в Манчжурии страдали также от дискриминации по этническому признаку и высокомерного обращения с ними. Ишии Итаро, японский генеральный консул в Гирине   (1929-1932 гг.) пишет, что китайцы презрительно и с предубеждением относились к корейцам и называли их «гаоли фангцзи», что означало в унизительном  смысле «корейские служки».    

   Право на эксплуатацию корейцев идеологи китайских имущих классов  обосновывали точно так же, как  японские, западноевропейские  и американские колонизаторы аргументировали эксплуатацию  китайцев, мексиканцев, африканцев  и других «низших» рас и народов. Китайский автор Цао Лян-эн  утверждал, что корейцы, привыкшие быть в рабстве  у других народов, «потеряли  уже все черты  национального характера и вместе с тем  чувство чести и нормального образа жизни», что  корейцы в Манчжурии «совершают  преступления и подлые деяния», что  «повсюду они создают беспокойство для китайцев».  После этих доводов Цао приходит  к выводу, что  корейцы непригодный «материал»  для китаизации. 

   Эксплуатация и дискриминация, а также стремление обрести национальную независимость явились основными причинами восстаний и вооруженных выступлений корейской бедноты  как против  китайских, так и против японских и национальных  корейских  притеснителей.  В течение исследуемого периода на территории Манчжурии действовали корейские партизанские отряды, зарождались коммунистические организации, готовились силы для освобождения Кореи от колониального режима. Особенно активно протекала классовая и национально-освободительная борьба в Цзяньдао – районе наибольшей концентрации корейцев. Только в  1920 –1927 г. антияпонские корейские   группы  осуществили  здесь 2 929 вооруженных акций против японских военных, полицейских сил и административных учреждений.

4.3           Корейские иммигранты в Маньчжоу-го и Китае

4.3.1    Создание Манчжоу-го и корейские иммигранты

   Разразившийся в конце 1920-х годов мировой экономический кризис поразил Японию сильнее, чем большинство других капиталистический стран. В этих условиях японские правящие круги стали еще более активно искать способы решения внутренних трудностей на путях внешней экспансии.  Милитаристская линия в политике японского государства одержала окончательную победу с формированием в апреле 1927 г. нового кабинета, который возглавил генерал Танака Гиити, получивший одновременно   пост министра иностранных дел.

   Стратегические цели японского милитаризма были сформулированы в известном меморандуме премьера Танака,  врученном 25 июля 1927 г. императору.  В преамбуле меморандума указывалось: « Для того, чтобы покорить Китай, мы должны прежде покорить Манчжурию и Монголию. Для того, чтобы покорить мир, мы должны прежде всего покорить Китай. Если мы покорим Китай, все другие страны Азии и страны Южных морей в страхе перед нами капитулируют. Мир тогда поймет, что Азия принадлежит нам, и не посмеет нарушить наших прав. Овладев ресурсами Китая, мы перейдем к покорению Индии, Малой Азии, Средней Азии и Европы. Если нация Ямато* (* Ямато-племенной союз IIIIV вв., ставший основой формирования раннесредневекового централизованного государства в Японии ) хочет быть высшей на Азиатском континенте, первым шагом для этого является обладание правом господства в Манчжурии и Монголии». Далее в меморандуме излагался  конкретный план покорения Манчжурии и  управления ею. Он предусматривал решение 14 основных задач, которые предусматривали захват транспортной системы, сырьевой базы, банковского дела, получение исключительных прав экстерриториальности японских граждан,  увеличения численности японских политических, финансовых и военных советников, эксплуатации лесных и пастбищных массивов, реализации специальной продукции  и т .д.

   Меморандум содержал отдельный пункт, озаглавленный «Поддержка и защита корейской иммиграции», содержание которого оказало определяющее влияние на последующую историю переселения корейцев в Манчжурию. Исходя из важности этого программного документа, представляется целесообразным более детально обратиться к его основным положениям.

  Танака подчеркивал, что наличие в Манчжурии почти миллионного корейского населения «является для нас весьма выгодным,  и оно очень сильно подняло наше влияние с военной и экономической точки зрения. С другой стороны это дает новые возможности в области управления корейцами. Они будут нашим авангардом в колонизации нетронутых земель, и будут тем звеном, которое свяжет нас с китайским народом».     

   Япония, по замыслу ее премьера, могла бы использовать корейцев в Манчжурии в решении прежде всего своих экономических задач:  во-первых, через натурализовавшихся корейцев скупать  земли для разведения риса, во-вторых,  смягчить остроту продовольственной проблемы, в-третьих, подготовить почву для японской колонизации.

   Следующим этапом предусматривалось использование корейского населения в политических целях: «Когда их число дойдет до двух с половиной миллионов и больше, их можно будет в случае необходимости подстрекнуть к военным действиям, и мы окажем им поддержку, утверждая, будто мы подавляем корейское движение. Так как не все корейцы приняли китайское подданство, то в других странах не будут знать, кто вызвал беспорядки – китайские или японские корейцы. Мы всегда сможем ввести мировое общественное мнение в заблуждение. Имея возможность использовать корейцев в этих целях, мы должны принять меры к тому, чтобы китайцы не использовали их против нас. Но Манчжурия является в такой же мере под нашей, так и под китайской юрисдикцией. Если китайцы попытаются использовать корейцев против нас, то у нас в руках  будет повод для войны с Китаем».     

   Исходя из поставленных главой японского правительства политических, экономических и военных задач в Манчжурии и в целях  использования корейцев в деле создания «новой континентальной империи»,  следовало   выработать меры государственной помощи и защиты корейской иммиграции. К таковым Танака относил: увеличение полицейских сил в Северной Манчжурии для оказания корейцам поддержки в их продвижении на новые земли; финансирование посредством компании «Тотаку» и администрации Южно-Манчжурской железной дороги; создание особо  выгодных условий в  освоении природных богатств Маньчжурии и монополизации в их руках торговых прав.

   Таким образом,  в своих глобальных планах по будущему покорению Азии и достижения первоочередных целей захвата Манчжурии и Китая корейцам в меморандуме Танака отводилась роль послушного инструмента и вывод японского премьера гласил: «Приток корейцев в эти территории имеет огромное экономическое и военное значение, что императорское правительство не может не поддерживать его. Это открывает новые перспективы для нашей империи».

   Император Японии одобрил меморандум и японское правительство приступило к непосредственной подготовке захвата Манчжурии. 18 сентября 1931 г. японские вооруженные силы спровоцировали так называемый маньчжурский инцидент, и через три месяца вся территория Манчжурии была оккупирована Квантунской армией.

   Однако, исходя из расстановки сил на международной арене и недостаточности военно-экономического потенциала, японские власти прикрыли захват Манчжурии созданием марионеточного «Независимого Манчжурского государства» – Манчжоу-го.  2 марта 1932 г. было объявлено о вступлении во власть  правительства Маньчжоу-го во главе с Пу И – последним императором Цинской династии, свергнутой революцией 1911-1913 гг. В состав Маньчжоу-го, кроме Мукденской, Гиринской и Хэйлунцзянской провинций, были включены позже провинция Жэхэ, а также часть провинций Чахар и Хэбэй. Столицей Маньчжоу-го был объявлен город Чаньчунь, переименованный в Синьцзин. Синьцзин стал военно-административным центром по управлению оккупированным японскими милитаристами Северо-Восточным Китаем. Здесь размещались центральные учреждения “правительства” Маньчжоу-го, штаб Квантунской армии, главные конторы японских концернов, банков и     т. п.

   Режим Пу И не обладал какой-либо реальной властью и  доказательством фиктивности нового Маньчжурского государства являлось то, что за каждой китайской марионеткой, сидящей в «маньчжурском правительстве», стояли японские руководители, которые физически управляли Манчжурией.    Исследователи отмечают, что в структуре нового Манчжурского государства определяющую роль играли общие отделы как кабинета министров, так и отдельных министерств. Общие отделы возглавили  высокопоставленные чиновники и военные.

   В своем докладе Лиге наций комиссия Литтона констатировала, что «Без двух факторов – присутствия японских войск и деятельности военных и гражданских чинов – Манчжоу-го не могло бы быть создано… Японские советники в Манчжоу – го, держащие в своих руках основную политическую и административную власть, несомненно, подчиняются Токио». Доклад комиссии заключал, что «правительство Манчжоу-го не встречает общей поддержки со стороны китайцев, рассматривающих это новое государство как орудие японцев». 

   Японские власти, опираясь на марионеточное правительство, приступили к интенсивному экономическому освоению Манчжурии по всем направлениям:

акционерный капитал ЮМЖД увеличивался с 440 млн. до 800 млн. иен;  руководство крупнейших японских концернов «Мицуи» и « Мицубиси» с позволения правительства выделило «Независимому государству Манчжурия» беспроцентный заем в 20 млн. иен; все железные дороги перешли в управление японцам; компания «Тотаку» получила монополии в разработке золотых приисков и лесные концессии; ЮМЖД захватила контроль над угольными копями; имущество прежнего манчжурского правительства, главным образом огромные земельные и лесные участки скупались за бесценок японскими предпринимателями; из Японии в Чаньчунь направили 600 железнодорожных служащих, 225 полицейских и и т.д.

   15 сентября 1932 г. между правительствами Японской империи и «Независимого государства Манчжурия» был заключен  генеральный договор, который внешне соблюдал процедуру официального признания Маньчжоу-го Японией, а по сути полностью обеспечил окончательное его превращение в японскую колонию.

   Согласно договора Японии передавались управление полицией и делами государственной обороны, все китайские железные дороги переходили в управление ЮМЖД, Япония получала преимущественное право в отношении инвестирования капиталов. Японцам предоставлялась «свобода профессиональной деятельности и передвижения по всей Манчжурии». Кроме этого, манчжурское правительство гарантировало должности  японским сотрудникам в своих правительственных органах.

   Созданием Манчжоу-го и заключением с ним договора Япония преследовала ряд политических и экономических целей. Во-первых, этими действиями она предоставила Лиге наций  формальный аргумент для того, чтобы завуалировать свой захват территории другого государства, которое  должно было пользоваться  защитой Лиги Наций.

   Во-вторых, под прикрытием вывески «независимого  государства», японские власти рассчитывали  ослабить остроту процесса отрыва от Китая богатейших ее провинций. В случае откровенной аннексии освоение японцами Манчжурии проходило бы с большими трениями, чем при «независимом» правительстве. Кроме того, японским  империалистам выгоднее усмирять восстания недовольных японским режимом руками  «Манчжурского»  правительства.

  В-третьих, действуя от имени марионеточного правительства, японцы гораздо проще и с меньшими осложнениями могли вытеснить своих иностранных конкурентов из Манчжурии. Манчжурское правительство, (фактически Япония),  вернуло себе контроль над таможенными службами, находившихся под английским управлением. Ежегодный доход с таможенного налогообложения и оформления процедур составлял свыше 30 миллионов долларов.

  В-четвертых, «Независимое Маньчжурское государство» облегчило Японии захват строящегося на американские средства порта Хулудао, который должен был конкурировать с главным японским портом в Манчжурии – Дайреном. «Манчжурское правительство» решило организовать в Хулудао крупнейшую военно-морскую базу. Марионеточное правительство также значительно облегчало Японии захват КВЖД под предлогом ее полной передачи Манчжурскому правительству.

   В-пятых, японское милитаристское правительство рассчитывало под прикрытием послушного режима Пу И  форсированным темпом превратить Манчжурию в укрепленный военно-стратегический район.

   Одновременно с провозглашением Маньчжоу-го была опубликована так называемая «Декларация независимости», в которой объявлялось о равноправии японцев, манчжуров, монголов, корейцев и ханьцев в новом государстве.  Образование Маньчжоу-го  изменило правовой статус корейцев в Манчжурии, так как правительство Пу И практически исполняло роль марионеточного режима полностью и жестко контролируемого из Токио. Хотя Япония провозгласила политику гармонизации отношений пяти  народов в Китае на деле же этническая стратификация стала явно очевидной.  Корейцам в Манчжурии позволялось иметь двойное гражданство:  Японии и Манчжоу-го. Признание за корейцами права двойного гражданства свидетельствовало от том, что правовой статус корейцев в колониальной Манчжурии был выше нежели  ханьских китайцев.  По этой причине некоторые корейцы откровенно поддерживали японскую политику в Манчжурии и дали свидетельства в ее пользу перед комиссией Литтона, назначенной Лигой Наций.

   До 1931 г. японцы не могли осуществлять полный контроль над корейцами, в особенности в отдаленных от городов и полосы ЮМЖД районах.   Образование Манчжоу-го позволило японцам расширить надзор над корейцами в стране, хотя в некоторых труднодоступных районах Цзяндао и восточной Маньчжурии корейские антияпонские партизанские отряды продолжали свои активные действия.  Многие корейцы превратились однако в эффективное орудие японской политики. В зоне ЮМЖД и других, стратегически важных, подлежащих «японизации» районах,  корейцы содействовали японцам в их победе над местными китайскими властями.  Они служили в администрации Маньчжоу-го переводчиками  и полицейскими и часто пользовались сложившимися обстоятельствами, чтобы  наверстать упущенное, отплатить китайцам за унижения и страдания.  Значительная часть корейцев мигрировала в маньчжурские города и превратилась в предпринимателей и торговцев.

  По условиям японо-манчжурского договора от 1932 г.  корейцы как субъекты Японии получили право проживания и приобретения земли в частную собственность в любой части Манчжурии.  Японцы стремились к поощрению и развитию корейской колонизации из политических и экономических причин. Возросшая в численности корейская иммиграция должна была разбавить концентрацию китайского населения в Манчжурии, в то время как корейское население становилось все более заинтересованным в сохранении японского контроля, которое предоставило им определенные привилегии в Манчжоу-го, и превращалось в активных проводников японского доминирования.

   Немногим из корейцев удалось добиться высоких постов в Манчжоу-го: должность губернатора провинции Цзяндао занимали  Ли Пом Ик и Юн Тэ Донг, лейтенант-губернатором служил Лю Хонг Сун и генеральным консулом в Польше Пак Сон Юн. 

 В маньчжурской армии насчитывалось около тысячи корейцев, включая тех, кто позже стали высокопоставленными военными чинами в Южной Корее и заняли высокие государственные должности: Чон Иль Квон (начальник штаба армии, позднее премьер-министр ), и Хан Лим   ( начальник военного училища и командующий 1-ой армией ), Ли Чжу Иль ( генерал армии и председатель Совета по контролю и инспекции), Ким Иль Хван ( генерал-лейтенант, зам. министра национальной обороны, министр внутренних дел ), Вон Енг Док  ( начальник военной полиции).  Пак Чжон Хи – будущий президент Южной Кореи закончил маньчжурское военное училище и служил в Квантунской армии вплоть до 1945 года.

    С ухудшением политических и социально-экономических условий японские власти в одинаковой степени дискриминировали как корейцев, так и китайцев. Наглядный пример представляет пищевой рацион во время тихоокеанских военных  действий, когда японцы пользуясь привилегиями   продолжали получать рис, в то время как корейцы вынуждены были довольствоваться просом, а китайцам выдавали сорго.

   В начале 1930-х годов многие вооруженные формирования корейских националистов, столкнувшись с неослабным давлением превосходящей по силе Квантунской армии,  покинули территорию  Манчжурию. Часть активных корейских борцов за независимость перегруппировалась под руководством  Временного Правительства Кореи во главе с Ким Гу, которое пользовалось поддержкой Гоминдана. В такой ситуации многие корейские коммунисты в Китае вступили в ряды Коммунистической партии Китая. Несколько тысяч молодых корейцев присоединились к Северо-Восточной антияпонской объединенной армии ( Dongbei kangri liajun ) , организованной КПК в 1935 г. Первоначально объединенная армия состояла из 11 армий, организованных в партизанские формирования, рассеянные по всей территории Манчжурии, которые позднее подверглись реорганизации в 1-ую,  2-ую и 3-ью полевые армии  под командованием китайских генералов.

    Корейцы, набранные в Енбене, составляли большую часть солдат второй армии  и около половины первой и седьмой армий. Наиболее известными военноначальниками  из числа китайских корейцев считались Ли Хон Кван    – командующий 1-ой дивизии 1-ой армии,  Хо Хен Сик – командующий третьей армией в 1939 г., позднее начальник штаба третьей полевой армии и Чо Сок Чон (Чо Ен Гон) – командующий 7-ой армии, который в послевоенной Северной Корее занял пост министра национальной обороны и президента страны.  Ряд корейцев, принимавших вооруженное участие в антияпонской борьбе на территории Манчжурии стали позднее лидерами Северной Кореи. Среди бывших командиров маньчжурских партизан» были:  Ким Ир Сен, Ким Чак – первый вице-премьер, Ким Ир – премьер и вице-президент, Кан Кон -начальник генштаба армии, Ким Кван Хеп – министр национальной обороны и вице-премьер, Со Чоль- посол КНДР в Китае и вице-президент и другие.

   В начале 40-х годов Объединенная антияпонская армия утеряла былую военную эффективность и значительная часть ее бойцов и командиров отступила в северную Манчжурию или в Приморский край России.  Некоторые корейские отряды двинулись в район Тайхангчжан на севере Китая и влились в ряды  Корейской добровольческой армии Северного Китая под командованием Му Чонга. Командиры армии Му Чонга, такие как  Ким Ду Боно, Ким Вон Бон, Чо Чан Ик, Пак Ир У, Хо Чон Сук и Ли Сан Чжо, вернувшись после 1945 года  в Северную Корею, заняли ключевые посты в армии и государственном аппарате. Среди офицеров Корейской добровольческой армии служили  Чу Ток-хэ ( Жу Дэхай )  и Мун Чон Иль       ( Вен Женгюй ), ставшие впоследствии видными политическими деятелями в КНР. 

  

4.3.2. Переселенческая политика и иммиграция 

   До образования Манчжоу-го практическая государственная поддержка японского правительства корейской иммиграции  носила совершенно незначительный характер, так как переселение корейцев было добровольным и японцы акцентировали свое внимание  на контроль внутри Квантунской лизинговой территории и полосы ЮМЖД. После образования Манчжоу-го ситуация изменилась и японские власти приступили к реализации плана «чибтан имин», то есть «организованного, коллективного переселения». многих сотен тысяч корейцев. По принятому японским правительством  15 – летним планом предусматривалось  переселение  300 000 корейских сельских семей  (около 1,5 миллионов человек ) в Маньчжоу-го. Одновременно министерство по делам колоний выработало план расселения 100 тыс. японских крестьянских хозяйств в Манчжурии в течение десяти лет.

   Японские военные и гражданские власти в тесном  союзе с корейским генерал-губернаторством приступили к финансированию корейской эмиграции в избранные районы Манчжурии, возвращению согнанных корейцев во время  китайско-корейских конфликтов 1931-1932 гг. и образованию в существующих корейских селах оборонительных зон.

   Финансовая поддержка корейских иммигрантских селений была тесным образом связана с программой освоения японскими фермерами и крестьянами новых земель в Маньжоу-го. Корейцы использовались в качестве первопроходцев для дальнейшей японской аграрной колонизации. Корейские иммигранты должны были расчищать участки, строить оросительные и водосбросные системы, сооружать плотины, одним словом, провести трудоемкие подготовительные работы для создания поливных рисовых плантаций. С прибытием японских фермеров корейцев предусматривалось использовать в качестве посредников между китайскими властями и японцами, а также в качестве дешевой наемной рабочей силы.  Сельскохозяйственной продукцией, произведенной  корейскими иммигрантами, планировалось покрывать растущие потребности резко увеличивавшегося в Маньчжоу-го японского военного и гражданского населения.

   Весной 1932 г. военное министерство Японии разработало проект организации военных поселений в Манчжурии и Монголии. В течение 10 лет предполагалось переселить 10 тысяч вооруженных резервистов. Общая стоимость проекта составила около 15 миллионов иен. Расселяться переселенцы должны были группами по 500 человек в соответствии с военными подразделениями и по принципу военных поселений. Резервистов вооружали пулеметами и винтовками. В обязанности поселенцев вменялось сотрудничество с полицией, японскими войсками, действующими в Манчжурии, и армией Маньчжоу-го. Районы расположения военных поселений наметили в окрестностях Мукдена, Чаньчуня, Гирина и восточной линии КВЖД.

   Первые 500 японских военных колонистов прибыли весной 1933 г. в местечко близ Цзямуси. Вторая группа (482 человека) приехала в июле 1933 г. туда же; третья группа (259 человек) – в октябре 1934 г. в район севернее Харбина. Всего с 1933 до 1937 г. в Северо-Восточном Китае было размещено 1800 военных колонистов, получивших землю на льготных условиях. Они привлекались для подавления партизанского и повстанческого движения.

   Практическое использование корейцев в запланированном правительством широкомасштабном создании  японских агрокультурных  сеттльментов  не удалось реализовать.

   В сентябре 1936 г.  японскую полугосударственную «Восточно-Азиатскую компанию развития» («Токаку»),   монопольно занимавшуюся скупкой-продажей земельных участков в Корее и Манчжурии сменили две другие специально созданные компании. Такое преобразование преследовало  цель передачи новой ««Корейско-Маньчжурская компании развития и расселения иммигрантов» ( сокращенно – Корейско-Маньчжурская  компания ) функции всемерного развития японской колонизации и реализации плана увеличения эмиграции из Японии. В  докладе администрации ЮМЖД говорилось, что «С растущей важностью японской иммиграции в Манчжурию и принятием правительственной программы субсидирования массовой иммиграции,  возросла соответственно актуальность руководства и контроля иммиграции корейцев и их проживания в Манчжурии».

   Вновь созданная  Корейско-Маньчжурская компания   имела головной офис в Сеуле и одноименный филиал в Хсинкине. Капитал головной компании составлял 20 миллионов иен и ее возглавлял генерал Ниномия.

   Корейское генерал-губернаторство разработало совместно с правительством Манчжоу-го план ежегодного переселения 10 тысяч корейских хозяйств  в специально финансируемых зонах расселения вдоль манчжуро-корейской границы, а также во внутренних территориях Цзяньдао, Дунхуа, Гирина, Фентьяна и Андуна. Манчжурское правительство должно было ежегодно определять необходимый объем    иммиграции, а корейское генерал-губернаторство, после тщательного рассмотрения выписывало паспорта и необходимые документы потенциальным  иммигрантам.

   В 1935 г. при финансовой поддержке японских властей в Манчжоу-го переехало 1 463 корейских семейства ( 7 619 человек ), в 1936 г. было запланировано создание 5 деревень с 500 семействами. Всего к середине 1936 г. было создано 28 корейских поселений с 2 848 семействами ( 15 178 ). В 1937 г.  2 533 корейских хозяйства общей численностью 13 216 человек были расселены в 44 переселенческих деревнях. Весной 1938 г.  следующие 2 799 корейских семей числом 14 198 человек иммигрировали в Манчжурию».

   В 1938 г.  «Корейско-Манчжурская компания» (КМК)  организовала в местечке Менсенри в Корее  специальный лагерь для психологической и технической подготовки корейских эмигрантов перед их отправкой в предназначенные для освоения районы Манчжурии, где они оказывались под наблюдением КМК.

   Для более эффективного управления и контроля за тщательно отобранными корейскими иммигрантами, надлежащими расселению в деревнях, образованных с помощью государственного бюджета,  японские власти стали широко внедрять практику так называемых «концентрационных поселений»,  которая была инициирована в 1933 г. корейским генерал-губернаторством и японским генеральным консульством в Цзяньдао. Идея заключалась в том, чтобы сконцентрировать дисперсно расселенные корейские хозяйства в специально избранных японскими властями районах, где создавались отдельные деревни. Этот опыт был распространен за пределы Цзяньдао и реализация программы «концентрационных поселений» поручалась КМК.  К 1938 г.  такие селения возникли в семи уездах  провинции Гирин, в четырех уездах провинции Фынтян, в двух уездах Лунтяна,  и одном уезде  провинций Мудантян, Пинтян и Южная Хсинган». 

   Создавая «концентрационные  поселения» или как их еще называют  «коллективные поселения» японские власти сгоняли с земли китайских крестьян и сажали на место корейских иммигрантов. Такие действия вели к обострению розни между корейским и китайским сельским населением, проявлявшейся в конфликтах и стычках, вплоть до вооруженных столкновений.

   По этой причине «концентрационные поселения»  иммигрантов представляли собой опорные пункты, укрепленные рвами и рядами колючей проволоки. Их охраняли так называемые дружины самообороны, руководимые японскими военно-полицейскими властями. 

   Круг вопросов истории иммиграции 30-40-х годов в Маньжоу-го и другие районы Китая, требующего анализа чрезвычайно широк и разнообразен. Принимая во внимание скудный, бессистемный и труднодоступный характер источникового корпуса, а также совершенно  слабый историографический опыт исследования, можно лишь в общих чертах осветить ключевые вопросы, связанные с определением преимуществ и выгод, полученными корейскими иммигрантами от такой политики японских властей;  численности корейцев, охваченных японским правительственным планом «субсидируемого переселения»;  основных направлений организованной, «коллективной иммиграции;  локализацией  корейских «концентрационных поселений» и т.д.

   Корейские иммигранты, поселившиеся в «субсидированных и концентрационных зонах»  получали земельные участки, жилища, сельскохозяйственный инвентарь и финансовую помощь. Часть средств на переселение корейцев исходила из секретных фондов японского военного ведомства. Руководство Корейско-Маньчжурской компании утверждало, что своей деятельностью она существенным образом улучшила положение корейских арендаторов, поскольку выкупила землю у прежних китайских землевладельцев и передала их в собственность корейцам, получая от них ежегодно долевую выплату, за вложенный  при покупке капитал. Многие  китайцы заявляли напротив, что «земли переданные корейцам, были отняты   силой или и просто украдены у них».

    Несмотря на все усилия Корейско-Маньчжурской компании, занимавшейся вербовкой  корейских переселенцев, организацией  «коллективной иммиграции», 15-летний правительственный план переселения так и не был полностью реализован. В наиболее активный период кампании  с 1935 по 1940 гг., численность корейских иммигрантов составила около 500 тысяч человек, из которых, по мнению южнокорейского исследователя Квон Тхя Хвана, около половины, т.е.  250 тысяч человек были охвачены организованной «коллективной иммиграции». Остальные 250 тысяч  корейских иммигрантов в силу разных обстоятельств и причин переселилась добровольно и устраивались в Манчжурии самостоятельно, рассчитывая на свои средства и силы.

   С вступлением Японии во Вторую мировую войну и возникшими потребностями в дешевой и бесплатной рабочей силе на предприятиях военно-промышленного комплекса основной поток корейской иммиграции был переведен в метрополию. Таким образом с начала 1940 г.  до капитуляции Японии «коллективной  иммиграции» корейцев в Манчжурию более не наблюдалось.

   Одна из главных целей правительственного  плана переселения корейцев заключалась в территориальном расширении сферы японского влияния в Манчжурии. В этой связи в направлениях иммиграционного потока, управляемого Корейско-Маньчжурской компанией, отражались прагматические и тактические задачи поставленные японским правительством.  Во-первых, японские власти стремились освоить целинные земли в северо-восточной и центральной части Манчжурии: во-вторых снизить сильную концентрацию корейского населения в Цзяньдао; в-третьих, вытеснить ханьское и маньчжурское население из манчжуро-корейской пограничной полосы;  в-четвертых, усилить контроль за «корейскими бунтовщиками» посредством лояльных «послушных корейских коллективных иммигрантов», в-пятых, не допустить антияпонской консолидации китайского и корейского населения и т.д.

   Кроме этого, японские власти формировали дисперсный характер расселения корейского населения и локализации новых «концентрационных поселений» с тем, чтобы иметь готовый повод для применения военной силы и ввода армейских частей в любой район Манчжурии под предлогом защиты интересов, прав и жизней своих подданных.

4.2.3.Численность, расселение и состав корейского населения

   Накануне образования государства Маньчжоу-го численность корейцев на его территории составляла около 800 тысяч человек, хотя японские данные консульских служб  давали значительно меньшую цифру – около 600 тыс. человек. Цзяндао был единственный районом в Манчжурии и Китае, где корейцы численно преобладали над китайцами, как в сельской местности, так и городских населенных пунктах, за исключением Хуньчуня.

   В период правления марионеточного режима Пу И численность корейского населения в Манчжурии выросла вследствие его механической и естественной подвижности. Механическая подвижность проявилась как в  форме добровольной иммиграции, так и организованного коллективного переселения, проводимого японскими властями. Естественная подвижность  также дала прирост корейского населения, так как  уровень рождаемости среди иммигрантов превышал уровень смертности.

   Согласно ряда косвенных статистических данных численность корейцев в Манчжоу-го в августе 1945 г. достигла  2 миллионной отметки,   следовательно,  корейское население за 14 летний период выросло свыше 2,5 раз. Абсолютные и относительные показатели численности корейцев официальных данных по годам представлены в нижеследующей таблице. 

 

 

Таблица 4.4 Таблица численности корейцев в Манчжурии 1932-1945 гг.

Год
Численность

В % к                             1932 г.

Год
Численность

В  % к       1932 г.

1932

672 649

1939

нет данных

1933

673 794

100, 2

1940

1 145 028

170,2

1934

719 988

 107, 04

1941

1 322 075

195,5

1935

826 570

122, 9

1942

нет данных

1936

Нет данных

1943

1 414 144

  210,25

1937

968 484

144

1944

1 658 572

246,6

1938

1 056 120

157

1945

1 825 329

271,4

   Данные о численности корейского населения в Манчжоу-го продолжали, как и в предшествующий период характеризоваться значительной погрешностью и расхождениями оценок китайских и японских официальных государственных органов, администраций колонизационных компаний. Противоречивыми сведениями полны все статьи и другие публикации в газетах и журналах, издававшихся  в Манчжоу-го, Корее, Японии и  ряде  других заинтересованных  стран. Со второй половины 1930-х годов до 1945 г. проводился  систематизированный учет всех  «коллективных корейских иммигрантов» при наборе, оформлении выездных документов, составлении поименных списков   «концентрационных поселений» и  т.д.  Одновременно происходило сокращение удельного веса уклонявшихся от регистрации добровольных переселенцев из Кореи и  проживавшего корейского населения, вызванного повышением правового и социально-экономического статуса и лояльным  отношений прояпонских властей  Манчжоу-го.   Учет  этих двух определяющих факторов логически приводят к необходимости снижения коэффициента поправки до +10%, по сравнению с применявшимся коэффициентом  для предшествующего периода.

   Ежегодный абсолютный естественный и механический прирост корейского населения составлял около 80 тысяч человек, что в относительных показателях соответствует 19%.  Однако в первые семь лет корейское население увеличивалось на 55 тысяч человек ежегодно, т.е. на 8%, а прирост только между 1943 и1944 гг. превысил 244 тысяч человек ( 36% ). Следовательно, в период организованной японцами «коллективной иммиграции» в Маньчжоу-го переселилась значительно меньшая часть корейского населения.     Ухудшение социально-экономической жизни, ужесточение колониального режима, тотальная политика насильственной «японизации» в Корее, а также насильственная трудовая мобилизации на военные предприятия Японии и угроза призыва молодых корейских мужчин в японскую армию *  ( * В мае 1942 г. японское правительство объявило о введении в Корее с 1944 г. всеобщей воинской повинности. В дополнение к указу от 1937 г. об официальном характере японского языка  с 1942 г. всем корейским учащимся вменялось в обязанность писать и говорить только по-японски. За употребление в общественных местах родного языка взимался штраф. При активном полицейском вмешательстве проводилась компания замены корейских фамилий и имен на японские.) и т.д.  вызвали в 1940-х годах массовый приток корейских иммигрантов в Манчжурию.  Известно также, что правительство Манчжоу-го, поощрявшее иммиграцию корейцев, приняло в 1943 г. пятилетний план ежегодного переселения   50 тысяч  корейских семей. Однако  этот план, как и предыдущий  15-летний, не был реализован.

   В отличие от  иммигрантов первой волны новые переселенцы происходили в своей основной массе из густонаселенных южных провинций Кореи: Кёнги,  Кангвон, Чхунчхон, Кёнгсан и Чхолла.  Японские власти стремились к сохранению рабочих рук в редконаселенных регионах Северной Кореи, богатой минеральными ресурсами. Корейское население на севере планировалось использовать в качестве «пушечного мяса» и буфера в случае военных действий со стороны Советского Союза или Китая. Переселенцы из южных  провинций, имевший богатый сельскохозяйственный опыт селились не только в Цзяндао, но и в северных районах Манчжурии.  Поскольку иммигранты переселялись организованными и коллективными»  группами, то они сохраняли свои отличительные региональные характеристики, в том числе и языковые диалекты.  Такое  разделение по признаку происхождения и землячеств было на руку японским властям, поскольку уменьшало вероятность консолидации антияпонских сил и позволяло легче управлять корейцами.

   В Цзяньдао оседала преобладающая часть корейцев, переселявшихся в Северо-Восточный Китай, ибо иммигранты ощущали себя комфортнее в своей этнической среде, здесь сформировалась материально-производственная инфрастуктура. Переселенцы первой волны, осевшие в Кандо, заняли ниши трудовой деятельности, организовали национально-культурную жизнь и могли оказать помощь и содействие вновь прибывшим, в особенности своим родственникам. Корейцы продолжали оставаться в Цзяндао численно доминирующим этносом и таблица 4.5 дает представление о национальном составе населения по уездам на 1933 год.

Таблица 4.5  Национальный состав населения в уездах Цзяньдао

в    1933 г.

      Уезд                      Население          Цзяньдао

Всего

корейцы

    Китайцы    японцы

европейцы

Яньцзи

Хэлун

Ванцин

Хуньчунь

195 242

102 674

 40 101

 50 349

      50 770

 

5 984

22 853

92 151       1 698

72

152

333

15

1

1

11

247 785

108 731

 63 107

142 844

Итого

388 366

    171 758       2 255

88

562 467

 

 

   В связи с регулированием японскими властями потоков «коллективных иммигрантов»  удельный вес корейцев в общей структуре населения в Цзяньдао  постоянно снижался: с 63% в 1930 г., до 55,6 в 1936 и 38% в 1944 г.    За десять лет с 1930 по 1940 г. численность корейского населения увеличилась в Кандо на  620 тысяч человек  и относительный прирост  составил 73%, т.е.   в полтора раза меньше чем во всей Манчжурии.  Японские власти, как уже подчеркивалось, стремились расширить зону расселения корейцев и проводили соответствующую политику. В 1935 за пределами Манчжурии  на всей территории северо-восточного Китая, включая Внутреннюю Монголию, насчитывалось всего 7 тысяч корейцев.  Через пять лет в 1940 г. число корейских иммигрантов за пределами Манчжурии достигло 130 тысяч человек.

    В  1935 г.  в подконтрольной японским властям территории Манчжурии насчитывалось 144 “коллективных корейских поселений”, в которых разместились  около 12, 5 человек. В 1939 году  таких поселений  создали около 13, 5 тысяч и в них проживали  свыше  150 тысяч корейских иммигрантов.

    Основное ядро корейского населения проживало в 3 провинциях Манчжоу-го: Гирин, Мукден, Хэйлунцзян, на  периферии корейские «коллективные поселения» и переселенческие деревни в «субсидируемых зонах» находились в провинциях Хэбей, Чахар и Жэхэ. К сожалению, данных о численности корейского населения по провинциям обнаружить не удалось.

   Несмотря на то, что в исследуемый период наблюдалась интенсивная сельско-городская миграция, около 90%  корейцев оставались в сельской местности и занимались аграрной деятельностью. Основное занятие корейских аграриев в Манчжурии, как и прежде, состояло в поливном и суходольном  рисосеянии, в котором они достигли значительного прогресса. Корейцы возделывали также другие зерновые культуры, прежде всего кукурузу,  сою, ячмень, сорго.

    Городские корейские общины, возникшие в предшествующий период, получили дальнейшее численное развитие и укрепление прежде всего в крупных городах: Чаньчуне, Харбин, Мукдене, Шеньяне. Корейцы стали оседать в таких городах как: Дайрен, Чэндэ, Чифы, Аньдун, Бэйпин, Цзямуси, растущих уездных центрах Цзяндао  и других.

   Одна из характерных особенностью иммиграции корейцев 1930-1940 гг.  заключалась также в том, что японские власти, заинтересованные в стабильности корейского общества в Манчжурии отдавали предпочтение в организованном переселении семьям.  Как известно иммигранты первой волны составляли преимущественно молодые холостые мужчины в наиболее трудоактивном возрасте. Учитывая фактор  переселения семьями, а  также, принимая во внимание длительность проживания корейских иммигрантов первого поколения, можно предположить, что в возрастно-половом составе корейского населения произошли изменения. Имеющиеся статистические сведения, в первую очередь материалы переписи населения, произведенного 1 октября 1940 г.  в  Манчжоу-го  позволили совершить расчеты для составления таблицы относительных показателей корейского населения по полу и возрасту.    

Таблица 4.6   Возрастно-половая структура корейского населения в Манчжурии и Цзяньдао в 1940 г.    ( в  процентах )

 

Манчжурия

Возраст

мужчины
Женщины

Оба пола

М.  к  Ж. в %

0-14

35,0

40,0

37,3

104,6

15-29

31,1

28,9

30,1

128,6

30-44

19,0

16,8

18,0

135,5

45-59

10,3

9,6

10,0

127,6

60 +

4,6

4,7

4,6

115,9

Итого

100

100

100

119,5

Цзяньдао

Возраст

мужчины

Женщины

Оба пола

М.  к  Ж. в %

0-14

38,7

40,7

39,6

102,7

15-29

27,5

27,1

27,3

109,8

30-44

16,9

16,2

16,6

113,0

45-59

11,1

10,5

10,8

114,3

60 +

5,8

5,6

5,7

111,8

Итого

100

100

100

107,9

   Данные таблицы отражают высокий удельный вес иммигрантов обоего пола трудоспособного возраста от 15 до 59 лет, мужчин и общая сумма составляет 58,1% корейского населения Маньчжурии. Этот показатель чуть ниже  среди корейского населения в Цзяньдао – 54,7%. Самую значительную долю среди корейских иммигрантов в Манчжурии представляли дети в возрасте до 15 лет, а удельный вес пожилых людей был напротив очень низким – 4,6%.  В Цзяндао, учитывая длительность проживания корейцев в этом районе доля корейцев старше 60 лет была несколько выше  – 5,7 %.

   Разница в соотношении мужчин и женщин среди корейцев наиболее значительна среди трудспособного возраста. Для возрастной когорты 30-44 летних, то есть наиболее трудоактивного возраста на 100 женщин приходились 135, 5 мужчин. В Цзяньдао этот показатель вследствие  «коллективного переселения» семьями разница между численностью мужчин и женщин была не такой существенной: 100 к 113.  Наиболее низкие показатели разницы в численности мужского и женского населения присущи двум крайним возрастным группам: детей до 14 лет и пожилых людей старше 60 лет.

   С поражением Японии в 1945 и падением режима Пу И началась массовая репатриация корейцев. Вернулись в основном переселенцы последнего периода, в особенности «коллективные иммигранты», которые пользовались  определенные преимуществами по сравнению с китайцами. Более того, многие корейцы поселились на землях,  откуда ранее были изгнаны китайские землевладельцы и поэтому они опасались мести с их стороны.  Систематизированных статистических данных о размерах репатриации корейцев нет. По южнокорейским сведениям  в период с 1 октября 1945 по 30 июня 1949 в американскую зону  вернулись 317 300 корейцев. Сколько вернулось в Северную Корею неизвестно. Некоторые исследователи склоны полагать, что «поскольку большинство корейских мигрантов в Манчжурию в начальный период прибывали из Северной Кореи, очевидно, что количество вернувшихся туда было еще больше». На мой взгляд, такая точка зрения не соответствует действительности, ибо, как уже подчеркивалось,  реэмигрировали в первую очередь иммигранты 30-40-х годов, не успевшие пустить глубокие корни на маньчжурской земле и происходившие в своей основной массе их южных провинций Кореи.  Естественно, что  возвращение какой-то части корейцев в северную часть Кореи не подлежит сомнению.

   Пришедшие к власти в Манчжурии гоминдановцы объявили намерение о депортации «криминальных  и нежелательных корейских элементов» из страны. Однако выселение коснулось совершенно незначительного числа корейцев и, несмотря на первоначальный массовой отток корейцев в южную часть Кореи преобладающее большинство корейцев осталось в Китае. Оставшееся в Китае корейское население испытало в гоминдановский период правления несправедливость, дискриминацию и репрессии. Корейцев вновь лишили права гражданства и владения недвижимостью в Манчжурии, у них конфисковали  земельные, предприятия и жилища.  Гоминдановские власти закрыли корейские школы, прекратили издание газет и журналов. За корейцами установили строжайший контроль. Согласно изданного указа «все   корейцы,   старше 13-летнего возраста должны были всегда иметь при себе  разрешение на местожительство и удостоверения личности. Нарушителей  заключали в тюрьмы или казнили   по обвинению в «совершении заговора  с коммунистическими  бандитами». По неполным данным в 1947 г. 8 468 корейцев подверглись тюремному наказанию  и 2 042 человека были казнены».

   Таким образом все правящие власти, начиная от цинской династии, сменившейся японским колониальным режимом и заканчивая Гоминданом, несмотря на различия в поставленных целях, формах и методах, используемых для их достижения, отказывались признавать  права и интересы корейцев как национального меньшинства и проводили   жестокую политику  национального подавления и насильственной ассимиляции. Однако, несмотря ни на что, корейская диаспора в Китае сумела адаптироваться к новым политическим и социально-экономическим реалиям и преобразованиям.

Глава 5.   Иммиграция корейцев в Америку

5.1           Предпосылки корейской иммиграции в Америку

 

   Cоединенные Штаты Америки – полиэтническое и  многорасовое государство, известное всему миру как страна иммигрантов, так как многие люди,  проживающие в ней,  происходят из Европы, Азии, Африки и Латинской Америки. Симптоматично, что посмертная книга президента Джона Кеннеди, посвященная актуальным проблемам американского общества, называется «Нация иммигрантов».

   Принятие «Закона об иммиграции» в  1965 г. отменившего действовавшую  прежде  дискриминацию на въезд в страну по признаку расовой, этнической и государственной принадлежности,  явилось одной из решающих причин взрывообразного роста корейской иммиграции в Соединенные Штаты. Согласно переписи населения  1970 г.  в США проживали 70 тысяч корейцев,   а в последующий период численность их резко возросла и перепись 1990 г. зарегистрировала свыше 800 тысяч. Говоря иными словами, численность американских корейцев выросла за прошедшие двадцать лет межпереписного периода более чем в одиннадцать раз.

5.1.1. Рынок труда на гавайских сахарных плантациях

   Вопреки широко бытующему представлению, что корейская диаспора в США возникла после 1965 года, история иммиграции корейцев имеет свои корни в самом начале нынешнего столетия. Созревание объективных предпосылок и вступление в действие субъективных факторов, сыгравших роль в появлении первых корейских иммигрантов на Гавайских островах* (* Гавайские или Сандвичевы острова, как они обычно именовались в XIX в., – архипелаг вулканического происхождения, насчитывающий 20 островов, из которых только 9 крупных ( Гавайи – 10 тыс. кв. км,  Мауи – 1,8 тыс. кв. км, Оаху – 1,5 тыс. кв. км, остальные шесть от 100 до 1500 кв. км ). Архипелаг расположен в центре Тихого океана примерно в 4000 км от берегов Северной Америки и 7000 км от Азии. Коренное население островов – гавайцы, принадлежащие к полинезийской группе народов. До колонизации островами правили вожди племен, в 1810 г. они оказались объединенными под властью короля Камехамеха I.  В 1887 г. правительство США и  белое население добились ограничения монархической власти, а шестью годами спустя монархия была упразднена и Стэнфорд Доул провозглашен президентом Гавайской республики. В 1898 г.  США аннексировали Гавайские острова. относится к более раннему периоду.

   После того, как первый европеец, британский капитан Джеймс Кук побывал в 1778 г. на Гавайях, они быстро превратились в целину для американских миссионеров, китобойщиков, торговцев сандаловым деревом. Общая численность островных аборигенов  в конце XVIII в. составляла 300-400 тыс. человек. В результате кровопролитной  межплеменной борьбы и колониальной политики держав она сократилась к 1853 г. до 70 тысяч, а к концу XIX века автохтонного населения осталось лишь 40 тысяч человек.  Число американских резидентов, напротив, постоянно росло и к 1843 г. их насчитывалось 400 человек, что намного превышало численность всех других иностранцев. К 1872 г. иностранное население достигло 5 тысяч человек, или десятую часть всего населения, и большинство его составляли американцы, ставшие монополистами в сфере экономики и доминировавшие в политической жизни архипелага.

   С середины 30-х годов крупные американские плантаторы приступили к созданию плантаций сахарного тростника. В 1838 г. на островах действовало 20 сахарных заводов, а площадь плантаций в 1853 г. достигла 3000 акров. Сахар вывозился  в США и общая стоимость экспорта сахара в 1860 г. составил 1,5 млн. английских фунтов. Однако до окончания гражданской войны в США (1861-1865)  решающую роль в экономике продолжал сохранять китобойный промысел. Тем не менее экспорт сахара из Гавайев постоянно наращивал объемы  и с 1860 по 1865 г. он увеличился в десять раз – с 1,5 до 15 млн. английских фунтов.    

   К середине 80-х гг. прошлого века американские монополии соорудили на Гавайях разветвленную  ирригационную систему и создали крупные плантационные хозяйства. Экспорт сахара  увеличился с 25 млн. американских фунтов в 1875 г. до 250 млн. в  1890 году.   Сахарный тростник превратился в основную  сельскохозяйственную товарную культуру и  этого момента “королева полей” трансформирует экономику островов, его культивация становится  трудоэкстенсивной  отраслью.

     Сначала плантаторы нанимали местное население на контрактной основе, но с увеличением посевных площадей и потребностью в новых рабочих руках со временем возник дефицит на рынке труда, повлекший за собой приток на Гавайи более 400 тыс. иностранцев из 33 стран.  Составной частью этого феномена были 7 тысяч  корейцев, прибывших в период с 1903 по   1905 гг.   

   Такой пестрый национальный состав был сформирован с целью предотвращения процесса консолидации работников плантаций. Владельцы сахарных плантаций устраивала конкуренция между рабочими-иммигрантами  из разных стран и они спровоцировали противоречия и конфликты между различными этническими группами. Такая политика отражала испытанную стратегию  «divide et impera»         

   В 1850 г. владельцы плантаций организовали “Гавайское королевское сельскохозяйственное общество” для решения вопроса о привлечении иностранной рабочей силы и защиты своих интересов. Одновременно был легализован так называемый «контрактный труд», представлявший собой полное закабаление рабочего на срок действия контракта, который обычно вынуждался у рабочего обманом или насилием.  В этот же год был принят закон, согласно которому владельцы плантаций могли заключать контракты не только с местным населением, но и c иностранцами, что давало последним право въезжать на Гавайи. Закон запрещал однако привлечение иностранцев посредством подписания контрактов, совершенных за рубежом. Нарушение этого положения влекло за собой наказание в виде крупного денежного штрафа и тюремного заключения.

   Хотя гавайские плантаторы стали использовать иностранных рабочих c 1852 г., когда 293 китайца прибыли из Кантона, серьезные поиски зарубежных рабочих  начались с принятием в 1864 г. закона “О поощрении ввоза рабочих и разрешения иммиграции”. Этот закон позволил учредить Департамент иммиграции, важный государственный орган для контроля въезда иностранцев.  Всего за десять лет с  1876 по 1885 г. на Гавайи прибыло около 50.000 китайцев. Китайцы, отработав по контракту 3 года, не продлевая его стали покидать плантации и переселяться в города. В 1882 только 5 тыс. китайцев из 14 тыс.  продолжали работать на плантациях сахарного тростника, тем не менее владельцы плантаций желали дальнейшего ввоза китайцев, так как расходы на перевозку были незначительными, а заработная плата составляла лишь 10 долларов в месяц. Однако, начавшаяся в Калифорнии антикитайская кампания, повлекшая за собой принятие в 1882 г. акта о запрещении китайской иммиграции вынудила плантаторов искать другие источники иностранной рабочей силы.  

   В 1878 г. были завезены филиппинские и полинезийские рабочие, которые так и не попали на плантации. 600 норвежцев прибыли в 1881 г. и 300 немцев в период с 1882 по 1885 гг., но транспортные расходы оказались слишком велики. Наиболее обещающей группой  неазиатских рабочих были португальцы, но и от них плантаторы также отказались из-за дороговизны.

   С 1885 г. начинается систематическая иммиграция японцев на Гавайи, численность которых  в 1890 г составила 65 тысяч человек. В 1891 г. иммигрировали 7000 японцев, а в 1892 г. – в  два раза больше, т.е. 14 тыс. и они представляли собой  самую многочисленную иммигрантских группу. Так же как и китайцы, большинство японцев прибыли на Гавайи для того, чтобы заработать деньги, а затем вернуться на родину. Как и китайцы, японцы остались со временем на островах, из-за благоприятных климатических условий, ослабления связей с родиной и желания достичь успеха. Однако полурабские условия труда и мизерная заработная плата – 70 центов в день явились основными причинами миграции японцев в Калифорнию, где любой поденный труд оценивался не ниже чем в 1,5 доллара. В 1902 г. около одной тысячи японцев переправились на западное побережье американского  континента, в 1904 г. – 6 тысяч, в 1910 г. – 10 тысяч. В Калифорнии многие японские иммигранты осели  в городах и стали конкурировать c белыми своей дешевой стоимостью труда.

   Гавайских плантаторов не устраивали японцы из-за их «гордого и строптивого характера», духа национальной  гордости, этнической сплоченности и попыток организовать сопротивление произволу своих работодателей. В 1890-1897 гг. японские рабочие на плантациях бастовали 29 раз. Кроме этого, белое население островов почувствовало угрозу своему политическому превосходству со стороны японцев, в особенности после того как Токио попыталось оказать давление в 1894 г. в деле предоставления своим поданным на Гавайях избирательных прав.

   Осенью 1896 г. впервые прозвучала идея об импорте азиатских  иммигрантов  не китайского и не японского происхождения. В сентябре 1898 г. появился циркуляр под названием “Корейские рабочие”, автором которого был вербовщик наемной рабочей силы из Маньчжурии, обещавший поставить гавайским плантаторам не менее 700 корейцев по контракту сроком на 3 года, на условиях месячной оплаты в 12,5 долларов и 50 долларов за проезд. По крайней мере 2 плантатора: В. Гиффорд и Дж. Людгент проявили заинтересованность, однако первая попытка привлечения корейских рабочих не удалась.

   С самого начала нового века гавайские плантаторы пытались «разбавить» чрезмерную концентрацию японских рабочих и завезли на острова из  американского материка несколько сотен рабочих: негров, португальцев, итальянцев и пуэрториканцев, причем последних  рассматривали как наиболее приемлемый противовес японскому превосходству. Начиная с декабря 1900 в течение почти года на Гавайи привезли около 6000 пуэрториканцев, однако они не смогли конкурировать с японцами и оправдали  надежд плантаторов.    

   В этот период плантаторы безуспешно пытались добиться у гавайского правительства исключения действия на островах закона 1882 г., запрещавшего иммиграцию китайцев в США. Летом 1901 г. Г. Купер, бывший министр иностранных дел Гавайской республики находясь в  Вашингтоне сделал попытку пролоббировать импорт китайских рабочих, однако получил резкий отказ. На его вопрос: распространяется  ли на корейцев действие закона 1882 г., последовал отрицательный ответ. Поскольку гавайские плантаторы имели негативный опыт поспешного, непродуманного ввоза пуэрториканцев, оказавшихся малопригодными для работ, а  корейцы им были неизвестны, они приступили к сбору из Кореи, Японии и Китая  информации о них, как потенциальной рабочей силе. Свидетельства американских предпринимателей, миссионеров и чиновников дипломатических миссий давали обнадеживающую характеристику корейцам.

   Комитет по труду Гавайской Ассоциации владельцев сахарных плантаций* (* (Hawaiian Sugar Planters Association (HSPA)  организована в 1883 г. в целях  лоббирования вопроса  привлечения иностранных рабочих )  (ГАВСП) пришел к    заключению, что для покрытия возникшего дефицита на рынке труда  необходимо импортировать дополнительно 9 тыс. рабочих, так как более 5 тыс. азиатов (китайцев и японцев) покинули плантации в 1900 году. Основным объектом обсуждений о привлечении иностранной рабочей силы ГАВСП избрала корейцев.              

   Таким образом, решающим фактором, способствовавшим иммиграции корейцев в Соединенные Штаты, явилась острая потребность в дешевой рабочей силе  в конце XIX – начале XX вв. на гавайских сахарных плантациях.  Анализ исторических материалов и исследований приводит к выводу, что в канун начала корейской иммиграции сложились следующие причины возросшего спроса на рабочие руки:

   во-первых, сокращение местного гавайского населения, являвшегося основным источником пополнения рынка дешевого труда;

   во-вторых, постоянное  увеличение спроса на сахар на американском и мировом рынке;

   в-третьих, принятие  закона в  1882 году, положившего конец привлечению к работам на плантациях китайских иммигрантов;

   в-четвертых, высокие расходы по доставке и оплате труда белых иммигрантов.

   в-пятых,  усилившаяся консолидация японских поденщиков и участившиеся забастовки с требованиями повышения заработка и улучшения условий труда и жизни.

   в- шестых, возрастающий отток плантационных рабочих в города и миграция на американский материк, недовольных условиями жизни и труда на Гавайях.

   Что касается причин эмиграции корейцев из своей страны, то они крылись в кризисной  экономической и политической ситуации, сложившейся в Корее накануне утери ею своей национальной независимости и превращения в японскую колонию.

5.1.2.  Лоббирование корейской эмиграции на Гавайи

   Лидеры ГАВСП, сделав ставку на корейских иммигрантов, решили посвятить в планы реализации “корейского проекта”, посла США в Сеуле Горейса Аллена.* 

   Аллен прибыл в Гонолулу 3 марта 1902 года и  Ф. М. Сванци, президент ГАВСП нанес ему визит на борту корабля, а затем сопроводил на встречу с членами Совета ассоциации. После совещания в офисе  ГАВСП, Аллен имел короткую беседу с губернатором Гавайев  Б. Доулом. Эти встречи инициировали альянс между интересами бизнеса и политики, результаты которого сказались не только на импорте корейской рабочей силы в США, но и на последующей истории Кореи и Гавайев в целом.

   4 марта 1902 г. Аллен отплыл   в Корею с намерением содействовать планам сахарных монополистов. Свою задачу он видел в следующем: 1. достижение согласия корейского правительства и короля на иммиграцию корейцев на Гавайи; 2. поиск корейцев-вербовщиков; 3. лоббирование интересов ГАВСП в Вашингтоне; 4. помощь в обходе иммиграционных законов.

   Зная, что реализация этих задач связана с нарушением американских законов, а также с вмешательством во внутренние дела Кореи, Аллен решил поддерживать связь с гавайскими плантаторами через посредников.

   Аллен совершил хитроумный маневр для того, чтобы идея об эмиграции корейцев в Америку исходила от самого короля Коджона,  сыграв на чувстве гордости короля, что корейцы могут въезжать и работать в США, куда запрещен въезд китайцам и японцам. Через месяц после первой встречи с   Коджоном ему стало ясно, что с эмиграцией корейцев в Америку не будет со стороны правительства никаких трудностей. 

   Заручившись согласием короля Аллен приступил к отбору способных вербовщиков. Однако, для того, чтобы обезопасить себя, Аллену прежде всего требовалось  доверенное лицо, которое бы взяло на себя всю работу по вербовке корейских иммигрантов. Такого человека он нашел в лице Дэвида В. Дешлера.*  ( * Д.В.Дешлер происходил из состоятельной семьи банкира из штата Огайо. В Корее он был компаньоном в Американской торговой компании, а проживал в Японии, был женат на японке Хидено Хонде. С 1900 он был занят в бизнесе по разработке Унсанских шахт. При содействии Аллена он получил их в концессию.)

   Однако в ходе практической реализации «корейского проекта» Аллен столкнулся с рядом  проблем объективного  и субъективного характера.

   Во-первых, в Корее действовали законы, запрещавшие эмиграцию. Они опирались на конфуцианские нормы, согласно которым нельзя было оставлять могилы предков.  Конечно, тысячи корейцев, не имея никаких документов, нелегально переселялись в Россию и Маньчжурию и, зачастую возвращались раз в году на родину для свершения поминальных ритуалов. Эмиграция на Гавайи, расположенных в 7 тысячах километров от Кореи, означало бы нарушение одного из важнейших конфуцианских принципов и  Аллен, понимавший всю силу корейских традиции, опасался, что они будут серьезно тормозить процесс получения разрешения на эмиграцию. Кроме того, в корейской чиновничьей среде господствующие позиции занимали традиционалисты и Аллен видел в их лице серьезную оппозицию легальной и организованной эмиграции.

   Вторая проблема также заключалось в функционировании консервативного наследства Кореи. Из-за вековой изоляции “закрытого королевства” лишь горстка интеллектуалов побывала на учебе или дипломатической службе в Америке и Японии, где она ознакомилась с «пагубными» западными либеральными идеями. Ким Ок Кюн, организатор попытки переворота 1884 года учился в Японии и был под идейным влиянием японского реформатора Фукуцава Юкиги. Со Чжя Пхиль и Юн Чхи Хо обучались в США, а вернувшись в Корею учредили в 1896 году Клуб Независимости и стали издавать одноименную газету («Independent»). Таким образом консервативная корейская верхушка опасалась, что корейцы заразятся в Америке западными идеями, а вернувшись начнут подрывать устои общества и попытаются оказать влияние на правительство. 

   Третьей проблемой являлось в целом негативное отношение корейцев к эмиграции по контракту. Эмиграция и похищение людей были для большинства корейцев синонимичны. Упорно ходили слухи, что японцы в Сеуле и в Инчхоне похищают корейских детей для продажи их заграницу. Такие слухи выплескивались спорадически в антияпонские акции. В высших слоях общества эмиграция ассоциировалась с дискриминацией и унижением корейцев за рубежом. В передовой статье, опубликовавшей осенью 1897 г. в газете «Индепендент» касательно отправке 200 корейцев для работы на угольных шахтах Японии говорилось: «Мы не в коей мере не хотели возражать против привлечения значительного числа корейских рабочих в Японию и надеемся, что в будущем они не испытают на себе такого же отношения, которые пережили сами японцы или китайцы от американцев». Следовательно, корейским интеллектуалам достаточно хорошо было известно о расизме и грубом отношении к иностранным рабочим в США.

   Четвертая проблема была связана с отсутствием отрегулированной системы выдачи паспортов и разрешений на эмиграцию. Для нелегальной эмиграции в Россию и Китай не нужны были никакие документы. Паспорт не требовался также и для въезда в Японию. Выдача паспортов вменялась в обязанности «камни», эмиграционных служащих, работавших в корейских портах. Осенью 1900 г. министерство иностранных дел Кореи разослало всем «камни» образцы паспортов, последние должны были на местах взимать пошлины за паспорт. Таким образом до 1902 года не было специального государственного учреждения, которое оформляло бы паспорта и выездные визы. Аллен предполагал, что в Корее будет создан департамент иммиграции по японскому образцу.

   Пятым препятствием для эмиграции, с которым столкнулся Аллен была чрезвычайная коррумпированность корейских чиновников, включая высших правительственных сановников. Помимо этого в Корее действовали различные группировки и фракции чиновников, соперничавшие и враждовавшие между собой. Реализация решения, принятого одним ведомством, зачастую тормозилась другим ведомством.

   Лоббистские усилия Г. Аллена увенчались успехом и 15 ноября 1902 года король Коджон вручил Дэйвиду Дешлеру документ, скрепленный его печатью, в котором говорилось следующее: “Контроль за набором рабочих для эмиграции из Великой Кореи дается Дешлеру, гражданину Америки”.* (* Этот мандат на корейском языке с переводом на английском языке хранится в делах ГАВСП архива губернатора Гавайских территорий ) Таким образом Дешлер официально получил монополию для вербовки рабочих-эмигрантов.

   16 ноября 1902 года последовал королевский указ о создании «Юминвон»** ( ** В литературном переводе означает – «Палата по благоустройству». Некоторые авторы используют название «Суминвон», так как китайские иероглифы «ю» и «су» синонимичны в значении, однако корректен первый вариант, ибо именно он был впервые использован в указе ) – Департамента эмиграции,  в котором содержались принципы его организации. Вторая часть указа, озаглавленная «Порядок и правила действий Департамента эмиграции Корейской Империи» и состоящая из 21 –ой статьи, была почти полностью заимствована из текста японского «Закона об эмиграции» от 1894 года.

   Анализ исследований по истории корейской диаспоры в США показал единогласие авторов в том,  что Г. Аллен стал с самого начала ключевой фигурой в проекте корейской иммиграции: в получении согласия короля Коджона, выборе Дешлера доверенным лицом, налаживании почтовой связи через нарочных, убеждении корейского короля в необходимости создания по японскому образцу – Департамента эмиграции, а также в уверении плантаторов, что он окажет помощь в проведении акций, которые будут противоречить законодательству Соединенных Штатов(

   Первый этап  реализации «корейского проекта» закончился успешно к концу 1902 г., о чем Аллен информировал в письме,  датированном 10-ым декабрем 1902 г. и адресованном С. Б. Доулу- губернатору Гавайских островов: «Я позволю себе вручить Вам копию указа, изданного недавно корейским правительством для урегулирования эмиграции корейского населения в зарубежные страны.  Причина, по которой я посылаю эти копии заключается в том, что мне стало известен ряд корейцев, готовых провести эксперимент с эмиграцией на Гавайи в предстоящую зиму

   Корейцы терпеливый, трудолюбивый, послушный народ;  их легко контролировать ввиду их привычки повиноваться. Они страстно хотят получить образование за рубежом и это привело некоторых  в США, где  они смогли адаптироваться и, в конечном итоге натурализовались.  Часть из обучавшихся в Америке, вернулась на родину и с благодарностью нашла применение своему американскому образованию. Корейцы более способный народ, чем китайцы;  они едят больше мяса чем китайцы, хотя основной пищей их является также рис.

   Если корейцы, независимо от численности, сумеют переселиться на острова для всех них это будет удачей, ниспосланная богом и я полагаю, что к ним не будут претензий,  а они проявят себя хорошими работниками.            

   В начале 1903 г.  возникла новая проблема, а именно: негативное отношение японского правительства к эмиграции корейцев. 16 января 1903 года Аллен посетил японское посольство в Сеуле и проинформировал, что США допускает в качестве эксперимента иммиграцию корейцев на Гавайи. В ответ прозвучало уверение, что «японское правительство не будет вмешиваться в этот проект, до тех пор пока он не заденет японских иммигрантов».

   Первоначально никаких официальных протестов не исходили ни от Окабе, японского консула в Гонолулу, ни от Хачивары, исполняющего обязанности японского посла в Сеуле. Инициатива кампании противодействия корейской иммиграции на Гавайи принадлежала Като Мотоширо, японскому консулу в  г. Инчхоне, которую впоследствии поддержал Хаяши Гонсуке, посол Японии в Корее.

   Однако интересы корейской и японской иммиграции столкнулись до того, как пароход с первой группой корейских иммигрантов пришвартовался в порту Гонолулу. Комитет по труду ГАВСП рекомендовал уже снизить численность японских иммигрантов с 1500 человек в месяц, до 1000 тысячи, из которых одна треть должны были составлять женщины. Предполагалось, что присутствие японских женщин отразится на стабильности общины, которая пустит более глубокие корни. Снижение японских иммигрантов предусматривалось ввиду того, что реализация корейского проекта шла своим чередом. В дополнение ко всему, через два месяца после прибытия корейцев, была урезана заработная плата японцев.

   Таким образом Г. Хаяши оказался прав в своих утверждениях, что корейская иммиграция отрицательно скажется на японцах. Во-первых, она уменьшит возможности японцев эмигрировать на Гавайи; во-вторых, снизит доходы эмиграционных японских кампаний; в-третьих, ухудшит уровень жизни японцев на Гавайях.

   Плантаторы вновь обратились к Аллену с просьбой оказать им помощь и он в очередной раз сумел убедить Коджона в «мудрости принятого корейским королем решения». Переписка между членами Совета ГАВСП свидетельствует о том, что были мысли о необходимости вознаградить Аллена за все его «бескорыстные труды», однако в деликатной форме, чтобы он и окружающие люди не восприняли это как «взятку». Нет никаких веских доказательств того, что Аллен получил материальное поощрение от ГАВСП, как  впрочем нет и каких-либо серьезных опровержений этого.

  Деятельность Аллена, лоббировавшего корейскую иммиграцию   на Гавайи можно рассматривать в свете политических мотивов. Аллен хотел, чтобы Соединенные Штаты заинтересовались в корейских делах. После подписания англо-японского соглашения в 1902 г.  Япония  шаг за шагом узурпировала контроль над Кореей. Аллен полагал, что осуществлением проекта корейской иммиграции, правительство США окажет поддержку в деле сохранения независимости Кореи и, в то же самое время оно сможет быть в курсе расширяющегося японского влияния.

5.1.3.   Подготовка эмиграции из Кореи

   5 сентября 1902 г.  ГАВСП  Е. Ф. Бишопа,  владельца компании ” Брювер ” в Японию с 25 тысячами долларов для вербовки корейских иммигрантов. Бишоп встретился с Ирвином, американским консулом в Японии и они обсудили вопросы транспортировки, медицинского контроля и другие, касающиеся корейских иммигрантов, прибывающих в Кобе. Бишоп отправился далее из Японии в Корею для встречи с Д.  Дешлером, совместно с которым  выработали в деталях план вербовки корейских рабочих.

    Д. Дешлер, получив полномочия от короля Коджона в осуществлении эмиграции корейцев, приступил к действиям. Первым его шагом было создание «Донгсо кябаль хвеса» («Восточно-Западная компания развития»), которая должна была заниматься вербовкой корейских рабочих. Вторым шагом было создание «Дешлер банка» с капиталом 25 тыс. долларов.*          (*«Дешлер банк» был известен как “AmericanKorean Bank”) Оба учреждения находились в одном и том же здании, однако под разными вывесками на английском и корейском языке. Дешлер решился принять участие в деле отправки корейцев в Америку про двум причинам: первая заключалась в возможности заработать деньги на перевозке иммигратов из Инчхона в Кобе на своих пароходах, так как ГАСП обещала платить ему за каждого доставленного корейского рабочего.

   Далее Дешлеру необходимо было найти помощников, переводчиков и вербовщиков. Для этого он поместил объявление «о приеме на работу в банке честных молодых людей с приятным характером, способных читать, писать и говорить по-английски»  в газете “Хвансонг”, вышедшее впервые 6 декабря и затем в десяти последующих номерах.  Вскоре он принял на работу 8 человек. После этого Дешлер и его помощники приступили к непосредственной вербовке рабочих, предварительно  разместив в ряде местных газет объявления «о возможностях получения образования, работы и начала предпринимательской деятельности в коммерческой, промышленной и аграрной сфере Америки». 

   Вскоре офисы  «Западно-Восточной компании развития» открылись в Сеуле и Пхеньяне, и филиалы в ряде других городов: Инчхон, Вонсан, Сангчжин, Иннанпо, Мокпхо, Манбокку, Кунсан, Кангчёнпхо, Пусан и Чхинчжунгпхо. В конце 1903 года вербовке корейских иммигрантов способствовали такие факторы как наводнения, неурожай, голод, а также подготовка к русско-японской войне.

   Первоочередной задачей вербовочных пунктов было привлечение желающих отправиться на Гавайи. Для этого, нанятые Дешлером люди расклеивали объявления на базарах и иных местах скопления народа. Объявления были написаны на понятном простому люду “хангыле” – национальном корейском письме. В них говорилось, что на Гавайях, где прекрасный климат и хорошая погода предлагается круглогодичная  работа с оплатой в 15 долларов в месяц (эквивалентно 10 иенам или 57 вонам), проживание, питание, медицинское обслуживание за счет работодателя.  В дополнение к этому вербовщики не жалели слов расписывая “прелести жизни и работы на райских островах”.    Многие из вербовщиков были христианами, поэтому они проводили агитацию работы среди прихожан церквей.

   Чтобы привлечь внимание  потенциальных иммигрантов Дешлер опубликовал в корейских газетах объявления следующего содержания:       «Климат подходит для любого человека и здесь нет ни сильной жары , ни сильного холода. На каждом острове есть школы, где обучают английскому языку.  Работа для здоровых и трудолюбивых крестьян предлагается в течение круглого года. Ежемесячная плата составляет 15 долларов ( 67 корейских вон ). Десятичасовой рабочий день с выходным в воскресенье. Расходы на жилье, топливо, воду и медицинское обеспечение берет на себя работодатель.

   В то же самое время корейское правительство сделало аналогичное по содержанию заявление:

1.Любое лицо, пожелавшее отправиться на Гавайи получит поддержку правительства.

2. Климат на Гавайях теплый, там нет сильных перепадов в температуре.

3. На всех островах хорошо поставлена система образования,  к тому же оно бесплатное, а английский язык дается без особых затруднений.

4.Сельскохозяйственные рабочие, если они здоровы  и прилежны, могут найти работу в течении круглого года, права трудящихся находятся под защитой закона.

5. Месячная  заработная плата составляет 15 американских долларов, что эквивалентно 30 японским иенам или  67 корейским вонам. Продолжительность рабочего дня -10 часов,  воскресенье – выходной день.

6. Владельцы плантаций предоставляют жилье и, в случае необходимости, несут расходы по медицинскому уходу работников.

   Желающим эмигрировать необходимо было подать письменное заявление в один из офисов «Западно-Восточной компании развития», где сообщалось о дате отплытия. Мужчины до отправки меняли свою внешность, причем многие из них отрезали узелки волос на голове, переодевались в европейскую одежду.

   В исследовании корейской иммиграции в Соединенные Штаты необходимо уяснить роль американских миссионеров, которые прибыли в Корею в конце XIX в. проповедовать христианство. Поскольку общественная жизнь  определялась конфуцианскими нормами, корейский король запретил первоначально христианство в стране.   Именно Г. Аллен смог внушить королю Коджонгу мысль о разрешении американской миссионерской деятельности в Корее.

   Корейцы, привлеченные христианскими проповедями о ценности свободы и равенства, стали проявлять интерес к новой религии. В христианство обратились также  многие кореянки, так как американские миссионеры организовали женские  школы и госпитали. Как отмечает Э. Чанг, американские миссионеры образовали в Корее больше различных общественных учреждений по образованию, здравоохранению и культуре, чем христианских церквей. Корейское национально-освободительное движение нашло также в христианстве свою идейную поддержку. Христианское учение и христианские ценности внесли вклад в мобилизации корейцев против японского колониального господства в Корее.

   Американские миссионеры сыграли активную роль в вербовке корейских иммигрантов для работы на гавайских сахарных плантациях.  В наборе первой группы иммигрантов большую помощь оказал Джордж Хебер Джоунс, пастор методистской епископальной церкви в Инчхоне и близкий друг Г.Аллена. Джоунс довольно бегло говорил по-корейски, и в своей церкви он рассказал прихожанам о климате и ландшафте, населении на Гавайях, о работе на плантациях и о возможности учредить там свою церковь и проводить богослужения. В результате «проповедей» пастора Джоунса, имевших по свидетельству его прихожанина «магнетическую силу притяжения и убеждение»,   более 50 его прихожан и 20 портовых рабочих Инчхона изъявили желание отправиться в Америку.

   Другие миссионеры, как например, пастор Генри Аппенцеллер призывали корейцев к иммиграции в Америку, внушая им, что для них это единственная возможность улучшить материальное положение и приобрести знания о западной цивилизации.

    Однако в среде американского миссионерского духовенства отсутствовало единство взглядов на корейскую иммиграцию. В то время как большинство пасторов оказывало полную поддержку в деле агитации эмиграции в Америку, существовала и определенная оппозиция, прежде всего в лице пресвитерианских миссионеров в Пхеньяне. Оппозиция пресвитерианской церкви имела под собой основания в следующем: во-первых, иммиграция корейцев в качестве нанятых по контракту противозаконно с точки зрения американских иммиграционных законов; во-вторых, по ее мнению,  корейские эмигранты на Гавайях вынуждены будут страдать, болеть либо упасть духом; третья причина критицизма пхеньянских пресвитерианцев заключалась в их недовольстве, что вербовщики отнимали людей молодых, подававших надежды на активность в христианской миссионерской работе в самой Корее. Четвертая причина противодействия пресвитерианцев крылась  в их ревностном отношении к миссионерской деятельности других христианских церквей. На Гавайях того времени доминировала методисткая церковь, поэтому корейцев-иммигрантов можно было считать потерянными для пресвитерианства.

   Влияние американских миссионеров выразилось в том, что среди первых корейских иммигрантов прихожане христианских церквей составляли значительный удельный вес, доходящий до половины состава группы.В каждой группе иммигрантов был как минимум один  христианский пастор, который по пути на Гавайи приобщал к вере убеждая, что “Америка христианская страна и будет правильнее и выгоднее стать христианами”. Молодые корейцы проявляли готовность и высказывались как один за принятие христианства.

   Почти половина из первых 101 корейского иммигранта, прибывших  13 января 1903 в Гонолулу, состояла из прихожан церкви Ёнгдонг г. Ичхона.       Большинство исследователей едины во мнении, что американские миссионера оказали значительное влияние в мотивации корейской иммиграции и всячески помогали первым корейским переселенцам на Гавайи.

   Следует подчеркнуть, что влияние американских миссионерских церквей продолжалось в течение всей истории корейской иммиграции. * (* Через 6 месяцев после того корейцы сошли на Гавайскую землю , здесь открылась первая корейская церковь. Первая церковная служба была проведена под руководством Ким И Дже 4 июля 1903 г. на сахарной плантации  в Мокулея  на острове Оаху(10). Еще до отправки из Кореи 400 корейцев были обращены в христианство и более 30 других принимали участие в христианских богослужениях у себя на Родине.Пастор Джоунс утверждает: “Одна треть всех корейцев на Гавайях исповедовали христианскую веру и она доминировала в жизни корейцев живших на сахарных плантациях.”(11) В 1918г. число обращенных в христианство составило около 3 тыс., были учреждены около 39 церквей  различных автокефалий.

   Последней проблемой в подготовке эмиграции оставалось  финансирование транспортных расходов. Никто из желавших отправиться на Гавайи не мог оплатить из собственных средств билет на пароход, который стоил около 100 долларов.  По воспоминаниям свидетелей проблему  решили таким образом, что учрежденный в  Инчхоне   «Дешлер банк»,  единственным вкладчиком которого являлась ГАВСП, выдал кредитный займ в 100 долларов каждому корейскому иммигранту с условием его выплаты в течение трех лет, ежемесячно отчисляя по частям из своей заработной платы.

   Корейские иммигранты отправлялись на чужие и далекие Гавайские острова по разным причинам и в результате опроса, проведенного в 1970 г.  отделом социологии Гавайского университета, в котором приняли участие 84 иммигранта первого поколения получились следующие результаты: из-за бедности в Корее -17%; бедности и обещанных перспектив  на Гавайях- 16%;  обещаний хорошей жизни на Гавайях  -20%;  надежды на хорошие заработки-16%, боязни японского колониального господства – 13%. Среди других причин  были названы также:  желание получить образование и дать его детям, стремление к свободе  религиозной совести. Многие иммигранты покинули страну не по одной из этих причин, а по их совокупности.

   Таким образом, в классическом “push-pull” феномене (от англ. глаголов толкать-тянуть) причин эмиграции  из  одной страны и иммиграции в другую,  можно сделать вывод, что преобладающее большинство корейцев покинуло свою страну из-за комбинации тяжелых условий в Корее и перспектив лучшей жизни  на Гавайях.

5.2. Иммиграция на Гавайи, Калифорнию, Мексику и на Кубу

 

5.2.1  Официальная иммиграция на Гавайи

   Согласно сведениям американского Бюро иммиграции и Службы натурализации первым корейским иммигрантом был Петер Ю, прибывший  на Гавайи  9 января 1901 г. на японском судне  «Гонконг Мару».30 июня того же года 5 других корейцев прибыли на Гавайи. Имеются также данные, что в июне 1902 г. еще 12 корейцев прибыли на Гавайи, вероятнее всего,  через Японию. Прежде чем первое судно с корейскими иммигрантами прибыло 12 января 1903 г. на Гавайи,  в США появилось несколько десятков  корейцев, включая дипломатов, торговцев, студентов и рабочих.

   2 сентября 1883 г. первая корейская миссия доброй воли, возглавляемая чрезвычайным и полномочным посланником Мин Ёнг Иком, посетила США.  Его сопровождали 4 секретаря-референта и  американский советник Фредерик Ф. Лоу. Делегация побывала в Вашингтоне , где встретилась с президентом Артуром, совершила поездку по Америке, и вернулась в Корею 31 мая 1884 года.  В конце 1887 г. из Сеула в Вашингтон отправилась вторая дипломатическая миссия во глава с Пак Чхунг Янгом, который 3 января 1988 г. был представлен президенту США  Клевленду.

   После неудавшейся  в 1884 попытки переворота  3 молодых корейских реформаторов: Со Чжя Пхиль,  Пак Ёнг Хо ,Со Кванг Пун прибыли в 1885 г. в Сан Франциско в качестве политических беженцев. Первые  через некоторое время вернулись через Японию назад в Корею. Позже ряд других корейских интеллектуалов прибыли в США на учебу или в поисках политического убежища.

   Первая группа корейских купцов в количестве в 5 человек появились на Гавайях в 1899 г. Они прибыли через Китай и были зарегистрированы китайцами. Согласно имеющимся сведениям первым зарегистрированным купцом , прибывший на Гавайи в 1899 г. был Пэк Джанг Хинг. Год спустя  Ким И Ю и Юнг Бэк Хин прибыли в Гонолулу 15 января 1900 г.. Ким с 400 долларами , а Юнг с 180. Хотя нет таких сведений об их промысле , но считается что они были торговцами женьшенем. Через неделю  прибыли трое других корейских торговцев женьшенем.

   Большинство корейских иммигрантов, принявших решение отправиться на Гавайи, происходило из самых бедных слоев населения и поэтому столкнулось с  финансовыми проблемами. Иммигранты должны были оплатить 50 долларов за паспорт, медосмотр и прививки, проезд по морскому маршруту Корея – Япония – Гавайи. Кроме того им необходимы были еще как минимум 50 долларов «карманных денег» на непредвиденные обстоятельства и личные расходы. В  итоге получалось, что каждому иммигранту следовало располагать суммой в 100 долларов, составлявшие  для Кореи того времени очень крупную сумму.* ( *  Размер месячного заработка чернорабочего в Корее конца XIX – начала XX в. в разных источниках колеблется от 1,5 до 7 долларов. 

   Иммигранты, вынужденные брать деньги в долг, обращались в «Deshler Bank», получавшего денежные средства на оплату проездных билетов  со счетов ГАВСП в банках Нью-Йорка и Сан-Франциско. Кроме этого владельцы гавайских  плантаций перечисляли в банк комиссионные Дешлеру за его труды в размере 54 долларов за каждого мужчину и 41 доллара за женщину. Таким образом, банк Дешлера использовался с самого начала исключительно для обеспечения корейской иммиграции.

   В сеульском офисе  «Западно-Восточной компании развития» эмигранты проходили весьма поверхностный медицинский осмотр и заполняли анкету, где давались следующие сведения: имя, пункт следования, цель поездки и сумма вывозимых с собой  денег. Затем выезжавшему выписывался за 2 воны (50 центов) паспорт. Получив паспорта эмигранты, происходившие из провинции, поселялись временно рядом с офисом Дешлера в ожидании парохода, отплывавшего в Японию.

   Пароходное сообщение между Кореей и Японией осуществлялось в основном на японских судах. По дороге корабли заходили в порты Чхинанпо, Инчхон, Мокпхо, и Пуса, где собирали другие группы эмигрантов. Весной   1904 г. Дешлер приобрел собственное судно, назвал его  «Огайо» и стал использовать для перевозки эмигрантов и груза.  Короткий путь из Кореи в Японию по рассказам эмигрантов был трудным и опасным из-за сильной качки и штормов.  

    Суда с эмигрантами обычно прибывали в порт японского г. Кобе,  пароходы могли  прибывать также в порт Нагасаки или Йокогамы. Поскольку корейские медицинские сертификаты состояния здоровья не признавались в США, эмигранты подвергались в Японии второму по счету, более строгому врачебному осмотру, после которого в среднем около 5% людей «отбраковывались». Расходы по оплате медосмотра, за медицинские прививки, оформление багажа, составлявшие в среднем 1,25 доллара за одного человека, оплачивались гавайскими плантаторами. После того, как  все формальности завершались, иммигранты ждали прибытия в порты Нагасаки, Кобе или Йокогама большого транс-океанского парохода.

   Из Японии в Америку корейские иммигранты следовали в самых дешевых,  так называемых межпалубных каютах за 35 долларов, так как проезд нелегально оплачивался ГАВСП, заинтересованной в наиболее дешевых билетах. Плантаторы считали, что чем больше будет численность корейских иммигрантов, тем больше должна быть скидка в стоимости за проезд. Они были недовольны ценой, установленной «Тойе Кисен Кайша» («Восточная пароходная компания») в 30 долларов за одного человека, полагая что она должна составлять 12-15 долларов. ГАВСП подала также рекламацию в «Тихоокеанские почтово-пароходные линии», отмечая, что проезд эмигрантов по маршруту Йокогама-Гавайи дороже, чем Йокогама-Сан-Франциско. ГАВСП предлагала снизить тарифы за проезд, в противном случае она отказывалась пользоваться услугами перевозчика.

   В дополнение к снижению проездных тарифов плантаторы хотели исключить покупку билетов для иммигрантов, которые уже приобрели за свой счет. Выяснилось, что некоторые японцы, а позже и корейцы, прибывшие с купленными ими билетами, работали на плантациях лишь незначительное время и, как правило, до истечения 3-х летнего срока контракта, оставляли работу и поэтому плантаторы несли значительные финансовые потери.

   В Гонолулу иммигранты проходили в третий раз медицинский контроль и должны были предъявлять иммиграционным службам 50 долларов наличных денег, необходимых на первое время. После прохождения всех необходимых процедур иммигранты подписывали контракты, и естественно, что все они получали работу на плантациях.

   Иммигранты, имевшие контракты с плантаторами на Оаху, отправлялись на поезде, а на острова Маун, Гавайи или Кауаи следовали на малых судах.

   Первая группа иммигрантов состояла в основном из жителей Инчхона, Сувона и Пупена и насчитывала 121  человек. Дешлер оплатил им проезд до Гонолулу, выдав каждому по 50 долларов и подписал контракт на 3 года. В понедельник 22 декабря 1902 года первая группа корейских иммигрантов отправилась на борту «Генкай мару» в двухнедельное плавание в Японию. На пароходе были Д. Дешлер и два переводчика Ан Чхон Су и Чхан Ин Су,*  (*С каждой группой иммигрантов был переводчик, для того чтобы он помогал пройти иммиграционный контроль в Гонолулу и давал «правильные ответы» инспекторам. Переводчики следовали с группой до пункта назначения и работали на плантациях в качестве посредников между «луна» – надсмотрщиком и корейскими рабочими. За свой труд они получали 25 долларов, т.е.  на десять долларов больше, чем рабочие на плантациях. )   которые работали на ГАВСП. По прибытии в Нагасаки накануне рождества корейцы прошли вторично медицинский осмотр, в результате которого двадцать человек были дисквалифицированы, а остальные получили прививки. В итоге 101 иммигрант – 55 мужчин, 21 женщина, 13 детей и 12 грудных младенцев отправились в начале января нового 1903 г. на борту « С.С. Гэлик», в десятидневное путешествие до Гавайев.  

   12 января 1903 г. «Гэлик» прибыл в порт Гонолулу и встал в карантинный док. Корейских иммигрантов вышел встречать пастор Дж. Л. Пирсон, которому написал письмо пастор Джоунс. Пирсон оказался влиятельным и уважаемым человеком, так что смог убедить инспектора Стакабля провести иммиграционный контроль прямо на борту судна, а не в таможенном помещении Карантинного острова. Медицинский осмотр провел доктор Гоффман, в результате которого 8 мужчин, больных трахомой (коньюктивитом), а также сопровождающие их жены и дети не получили разрешения сойти на берег. Оставшиеся 86 иммигрантов, включая 48 мужчин, 16 женщин и 22 ребенка были доставлены узкоколейной железной дорогой на плантацию Ваялуа на северном побережье Оаху. Владельцем плантации был Вильям Гуддейл, сделавший заявку на первый лот корейский иммигрантов.

   Таким образом первая партия удачно прошла иммиграционный контроль и можно было отправлять следующие группы. Вторая группа, численностью 90 человек отплыла из Инчхона 10 февраля на борту «Кисо мару» и прибыла транзитом через порт Нагасаки на параходе «С.С. Кореа»  в составе 63   в Гонолулу 2 марта 1903 года.

   Третья группа из 77 мужчин, 4 женщин и 2 детей отплыла 1 марта и после контроля и вакцинации в Японии прибыла в Гонолулу 19 марта. 3 марта отправилась 4 группа из 124 человек, включая 107 мужчин, 5 группа из 73 человек, из которых 67 были мужчинами покинуло Корею 24 марта. 6 группа, 61 человек отплыла из Чхинанпо 21 апреля. 7 группа – 36 человек, 3 марта.

   В целом за первое полугодие 1903 года около 600 корейцев прибыло на Гавайи. Данные о численности иммигрантов имеют расхождения различных источников. Сведения Дешлера, по всей видимости наиболее точны, согласно которым на Гавайи прибыли 450 мужчин корейцев, 60 женщин и 60 детей.

   Весной 1903 г. эмиграция из Кореи приобрела отрегулированное и систематическое движение, организованное намного лучше чем иммиграция из Японии. Федеральные иммиграционные инспектора в Гонолулу не обнаружили нарушений американских законов. Однако, к лету 1903 г. возникли проблемы как на Гавайях *   (* Проблемы на Гавайях начались 30 апреля 1903 г., когда судно “Ниппон мару” с 142 корейцами пришвартовалось в верфи Бишопа. Во время иммиграционного контроля, переводчик Кан Тэ Гун, переволновавшись и забыв все инструкции Дешлера, признался, что его послали переводить людям, которые будут получать 15 долларов в месяц, а его заработная плата составляет 25 долларов. В итоге корейцев поместили для дальнейшего расследования на Карантинном острове, где офицеры иммиграционной службы установили, что корейцы не только получили деньги на приобретение проездных билетов, но и подписали контракты до своего отплытия из Кореи. Однако инцидент удалось замять и 6 мая корейцы были признаны законными иммигрантами и их срочно приписали к плантациям Ваякеа и Вайнаку. Плантаторы опасались, что вскоре об этом будет известно Дж.П.Сардженту, Генеральному инспектору иммиграционной службы Гавайских островов. Плантаторы решили опередить события и пригласить Сарджента посетить плантации и ознакомиться с условиями жизни и труда на плантациях.

  Сарджент, ознакомившись с условиями труда на плантациях, решил, что нарушения иммиграционных законов не было, однако предупредил плантаторов, что оказанию помощи в переезде в Америку нужно положить конец раз и навсегда.

   86. По закону от 3 марта 1903 г. любое частное лицо могло подать судебный иск в размере 1000 долларов за одного нелегального иммигранта. Этим правом воспользовался Ф.В. Бергер, клерк юридической компании в Гонолулу, предъявивший в федеральный суд иск, адресованный Е.Ф. Бишопу в размере 113 000 долларов за нарушение иммиграционного закона в случае со 113 корейскими иммигрантами, прибывшими на Гавайи по контракту. Ценой больших усилий  ГАВСП удалось выиграть иск), так и в Корее. **  91  (**  В Корее иммиграция на Гавайи вызвала противодействие трех сил: японского посла – Хаяши Гонсуке и других японских официальных лиц; американских пресвитерианских миссионеров в Пхеньяне и корейской чиновничьей бюрократии, включая «камни» в Инчхоне, вице-министра иностранных Пак Енг Хва, начальника управления народным хозяйством императорского двора Ли Ёнг Ика и даже самого короля Коджона, который, оказавшись под давлением японских и китайских властей, сожалел о ранее данном им разрешении на эмиграцию. Г. Аллен весьма успешно выступил против всех этих трех противодействующих сил и его  заслуги в деле переселения корейцев на Гавайи были труднооценимы.   Однако в результате успешных маневров Г. Аллена в Сеуле  и  ГАВСП в Гонолулу иммиграция из Кореи на Гавайи продолжалась без особых проблем последующие полтора года.

   В 1903 г.,  по данным Уоррена Кима,  на Гавайи  прибыло 1133 корейских иммигранта на 16 суднах; в  1904 г.  – 3 434 человека на 33 суднах и в 1905 г.  – 2 659 человек  на 16.   Итого к 1905 году на Гавайи  прибыли на 65 суднах 7 226 иммигрантов в составе 6 048 мужчин, 637 женщин и 541 детей.

   Эти данные подтверждаются В. Паттерсоном, который, однако, внес существенную коррективу, что 479 человек не смогли преодолеть медицинский контроль осмотр и были отправлены назад  в Корею. Поэтому действительное число корейцев,  прошедших  иммиграционный контроль и ставшими иммигрантами на Гавайях составило 6 747 человек.

   По двум социально-демографическим характеристикам корейских иммигрантов: возрасту и полу  у исследователей сложилось единое мнение, опирающееся на различные источники, в том числе официальные документы. Основную массу иммигрантов составляли молодые, холостые мужчины  от 20 до 30 лет. Соотношение мужчин и женщин  равнялось 10 к одному.  Доля детей была менее 7% от общей численности.

   В отношении социального и географического происхождение иммигрантов в американской и корейской историографии вопроса выявлены два диаметрально противоположных взгляда. Ряд ученых, начиная с Берниса Кима, который интервьюировал иммигрантов в 1930 г., утверждают, что большинство прибывших  на Гавайи корейцы являлись горожанами. Около половины иммигрантов происходила  из региона Сеул-Инчхон-Сувон, наиболее урбанизированной части Кореи того периода и  относящегося к южной части страны, а остальная  половина из многих городов других частей страны. Такое распределение объясняется тем, что именно в указанном регионе находились вербовочные пункты и офисы компании Дешлера. Косвенным аргументом в пользу городского происхождения иммигрантов служит всеми отмеченный феномен высокого удельного веса христиан, так как американские миссионерские церкви действовали в крупных городах Кореи. Б. Ким по результатам своего опроса сделал заключение, что менее одной седьмой  части иммигрантов были прежде крестьянами.

   Несомненно, что большинство иммигрантов относилось к низшим слоям корейского общества, однако среди них встречались люди более высокого положения, было несколько янбанов,  относящихся к высшему сословию Кореи. Вторичные источники дают сведения, что около 30-40% иммигрантов раннего периода знали корейское национальное письмо. 

   Противоположной точки зрения придерживается Чой Бонг Юн,  известный исследователь корейской диаспоры в США, который считает: «Как и ожидалось, крестьяне составляли большинство иммигрантов, затем шли разнорабочие, солдаты ,христианские служители и небольшая по численности группа студентов и ученых-конфуцианцев».

   Далее Чой Бонг Юн полагает, что большинство иммигрантов прибыли из северных частей Кореи и объясняет это следующими причинами. Во-первых, протестом северных корейцев против  дискриминации сеульских властей и чиновников, выходцев из южных провинций. По его мнению, северные корейцы были более восприимчивы к новым идеям, так как традиционные консервативные южане хотели сохранить свой доминирующий статус. Следовательно  больше северян, чем южан  приняли христианство и присоединились к иммиграции на Гавайи Во-вторых, в северной Корее  с гористой местностью и богатыми полезными стала развиваться промышленность, в южной части преобладало сельское хозяйство, поэтому для северных корейцев характерна более гибкая социальная структура  по сравнению с жесткой феодальной, общинной  организацией общества.

   Наиболее корректным представляется вывод Вэйна Паттерсона, к которому он пришел путем тщательного анализа обширных данных, собранных рядом исследователей и, опираясь на результаты опроса иммигрантов первого поколения. Суть его заключается в том, что большинство ранних иммигрантов были разнорабочими, жившими в  момент переселения в городах южной части Кореи, хотя многие из них могли происходить из сельских районов и из-за последствий войны, голода, непомерных налогов вынуждены были искать спасение и работу в различных городах, то есть не являлись горожанами в полном смысле слова.

   С 1905 г. по 1910 г. численность корейского населения на Гавайях постоянно  менялась, ибо за этот период свыше 1000 человек возвратились в Корею, 40 чел. умерли, около 2000 переехали на американский материк. Корейская Национальная Ассоциация ( КНА )* ( * КНА была организована 1 февраля 1909 г.  со штаб-квартирой в Сан-Франциско. 10 февраля 1910 г. ею стала издаваться еженедельная газета «Новая Корея». Ассоциацией был организован ряд местных отделений и в пик своей деятельности она состояла из 38 филиалов и 850 членов. 20 декабря 1921 г. Корейская Национальная Ассоциация на Гавайях во главе с Ли Сын Маном разорвала отношения с КНАСА и организовала «Кёминдан», которая самораспустилась 22 марта 1927 г., а затем была преобразована в Ассоциацию корейских иммигрантов, просуществовавшую 10 лет.)   сообщила, что в 1910 г. согласно проведенной ею переписи, на Гавайях проживали около 4000 корейцев, включая  детей, прибывших из Кореи и родившихся на островах детей.

   В 1921-1925 гг. по сведениям автора статьи в газете   «Новая Корея» на  Гавайских островах проживали 5 550 корейцев.  За исключением детей и престарелых лиц численность трудозанятых составляла 3 550 человек , из которых  2275 человек работали на сахарных плантациях и 750 человек на плантациях ананасов,  75 корейцев к этому времени занимались сельским хозяйством на собственных участках, 150 человек работали в строительстве, около 80 корейцев нашли занятие в мелком предпринимательстве и приблизительно 100 человек работали в церквях, общественных организациях и школах корейской общины.

   В 1930-х годах корейцы продолжали оставаться меньшинством среди этнических меньшинств на Гавайях  и составляли в 1930 г.  только 1,8 %        (6 461 человек )  всего населения  островов численностью в 347 799 человек, в то время как японцы представляли самую значительную этническую группу    (40 %).  Представители  белой расы, несмотря на численное меньшинство  (15,2 %)   доминировали в политической и экономической сферах.

   В кризисный, депрессивный 1930 год спрос на рабочую силу на плантациях заметно спал и корейцы стали переселяться в города, где они стали заниматься мелким предпринимательством. На Оаху корейцев предпочитали другим азиатским иммигрантам в качестве рабочих на базах американской армии, где  многие корейцы предоставляли свои услуги в починке униформы, стирке белья и ремонте обуви. После того как японцы атаковали Перл Харбор и началась тихоокеанская война корейцы на Гавайях работали в армейских бараках, в судоремонтных мастерских и заводах, в строительстве дорог.

   Завершение короткого  периода официальной иммиграции  связано с установлением режима японского протектората в Корее. «Советы», адресованные из Токио в Сеул о запрете эмиграции обосновывались  тем, что в ней якобы нет надобности. Делались также ссылки на беззащитность корейских рабочих перед гавайскими  плантаторами. Действительная же  подоплека возражений Японии против  переселения корейцев на Гавайи – их стремление оградить прерогативы японцев, обосновавшихся на островах. Токио надеялось извлечь из факта численного превосходства японских иммигрантов  политических выгоды, в  частности усилить свое влияние  на Гавайях. Против конкуренции корейцев на рынке труда  возражали и сами японские иммигранты на Гавайях.

   Кроме того японским властям  нужны были  рабочие руки в  Корее и в Японии для добычи полезных ископаемых, строительства военно-стратегических объектов, увеличения производства и экспорта риса в метрополию, то есть для широкомасштабной подготовки к продолжению экспансии на азиатском континенте.

   В течение 1905-1906 гг.  эмиграция все же  продолжалась, и лишь  суровые и решительные меры по ее пресечению, к которым, по настоянию Токио,  стал прибегать Сеул, привели  к почти полному  приостановлению процесса иммиграции корейцев в другие страны.

   Одна из отличительных особенностей ранних корейских иммигрантов заключалась в относительно высокой, по сравнению с другими группами азиатских мигрантов, степени миграционной и социальной мобильности. Часть корейцев довольно скоро покинула плантации и переселилась из Гавайских островов на западное побережье американского континента и со временем осела в городах и сельской местности  Калифорнии и граничащих с ней штатах.

5.2.2  Миграция в Калифорнию и другие штаты

  Корейские иммигранты вспоминают о своих ранних годах следующим образом:  «Сразу же по прибытию на Гавайи, не имея времени на отдых после дороги, нас заставили целыми днями работать на плантациях. Мы плакали от невыносимых условий труда и вспоминали свою родной дом,  глядя в небо».     

   Иммигранты, оказавшись в непривычных, тяжелых и низкооплачиваемых условиях труда и монотонной, оторванной от окружающего мира жизни,  стремились, как правило, по истечении срока  контракта  вернуться  в Корею.  

    Традиционные конфуцианские принципы требовали доживать свой век   в родительском доме вблизи от могил предков, однако  реэмигрировать многие из переселенцев  не могли. На Гавайи иммигрантов по условиям контракта доставляли плантаторы, обратную же дорогу рабочие должны были оплачивать сами. Ввиду дороговизны пароходного проезда редко кому  удавалось собрать на него соответствующую сумму. Помимо этого, иммигранты опасались, что в Корее, попавшей под контроль японского империализма, их ожидали не лучшие условия жизни, а некоторым неминуемо грозило  тюремное заключение  за антияпонскую деятельность на Гавайях. В результате  иммигранты из Кореи оседали  на островах. Естественно, что оставаться на плантациях пожизненно никто из корейцев не хотел, и как только предоставлялась возможность иммигранты их покидали.

   Таким образом следует, что тяжелый, изнуряющий и низкооплачиваемый труд на сахарных плантациях* (*Рабочие  поднимались по сигналу свистка с восходом  стр. 31 солнца.  После скудного и скорого завтрака они отправлялись на поле и начинали трудиться в 6 часов утра и заканчивали в половину пятого вечером.  Обеденный перерыв длился всего полчаса. Надсмотрщики, постоянно следившие и подгонявшие рабочих не давали им расслабляться. По воспоминаниям первых корейских иммигрантов, особо жестокие