Ким В. Н. (Ёнг Тхек). Переселение

На прошедшей недавно встрече с читателями писатель Ким В. Н. (Ёнг Тхек) сообщил, что завершил работу над второй книгой романа-эпопеи “Кимы”, главу из которой предлагаю вниманию читателей сайта.

“Книга посвящена переселению корейцев с Дальнего Востока в республики Средней Азии. С военно-политической точки зрения трудно что-либо возразить против этого мероприятия, ведь вопрос как-никак шел о безопасности страны. Другое дело, что корейцы поголовно беззаветно сражались за советскую власть и с энтузиазмом принялись строить новую жизнь. А самое обидное – это бездоказательное обвинение корейцев в пособничестве японской разведке.

Как только вышло печально знаменитое постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 21 августа 1937 года «О выселении корейского населения из пограничных районов Дальневосточного края», по всей стране сотрудники НКВД стали выявлять и арестовывать лиц корейской национальности. А потом десятки эшелонов тронулись с Дальнего Востока. Через всю огромную страну, в Среднюю Азию. На новые трудности и на новые подвиги. И в ряду героев того сурового времени не последними будут стоять представители славного рода Кимов”, – Ким В. Н. (Ёнг Тхек)

Ссылки на публикации первой книги:

Художник Шинибаев А. М. «Депортация», 2015 г.

Переселение

Сталину нездоровилось. Недомогание выражалось разлившейся по всему телу вялостью, отсутствием аппетита и других желаний. Это была не простуда, поскольку озноба и температуры не наблюдалось. Лишь легкая ломота в суставах и временами звон в ушах.

Но первым признаком сбоя организма явилось нарушение установленного годами режима – работа по ночам, затем сон до обеда. Встречи, собрания и прочие мероприятия, требующие его присутствия, устраивались во второй половине дня. Но в третьем часу утра Сталин почувствовал усталость, прилег на кушетку и незаметно для себя уснул. Часа через полтора он проснулся и в полудреме заметил, что укрыт пледом, свет в кабинете приглушен, а шторы на окнах задернуты.

Тишина и покой. Как хорошо работалось ему в такой обстановке, какие озарения приходили в голову по ночам, когда спит вся огромная страна, и лишь его вождь неустанно решает трудные для страны задачи. Сталин любил время от времени вставать перед большим окном и, посасывая трубку, мысленным взором, как ему казалось, охватывать всю страну. Ничто не должно ускользнуть от его глаз, и ничто не ускользало.

И вот нарушен привычный ход сталинского режима дня. Так уже бывало, и каждый раз весть о его недомогании распространялась среди низовых партийных работников устоявшимся объяснением, что, мол, «опять достали вождя болячки царской каторги». Он знал об этих слухах, и это его устраивало, хотя в глубине души впору было усмехнуться. Ссылка в Туруханском крае не нанесла ущерба его здоровью, наоборот она закалила его духовно и физически, внесла яркую строку в биографию, поставив его в один ряд с истинными большевиками, которых царское самодержавие «гноило в тюрьмах и на каторгах». В местах «не столь отдаленных» поведение будущего великого вождя было не столь примерным, и на побег он решился не сразу, о чем потом не раз сожалел. Ведь, отказавшись в свое время от побега, он опоздал к Октябрьскому перевороту в Питере, и в момент свержения Временного правительства и взятия Зимнего он не был рядом с Лениным. Были другие, но их, как и прежних большевиков по той ссылке, уже не осталось. Или почти не осталось. Так что ничто не мешает нынешним историкам по-своему исследовать «революционное мужество» политкаторжанина Сталина.

Время от времени на его кремлевском обеденном столе появлялась туруханская селедка, кусочек которой съедался под рюмочку водки и под уважительные взгляды соратников по партии. Эти же ближайшие соратники знали, что в дни недомогания вождя озаряют свежие идеи. Кажется, Зиновьев со свойственным евреям чувством юмора пустил реплику, что в такие дни товарищ Сталин подсматривает за товарищем Сталиным. Как ни странно, реплика понравилась хотя бы тем, что она была в унисон той привычке, по которой в последнее время товарищ Сталин часто говорил о себе в третьем лице.

Дни недомогания, говорят, устраивали не только восточные владыки Чингизхан и Тамерлан, но и Иван Грозный. Реакция ближайшего окружения на слухи о болезни самодержца и даже возможной кончины предопределяли действия и отношения последнего к своим сподвижникам. Сталин не то чтобы сравнивал себя с этими великими историческими личностями, но часто примерял и применял их приемы во взаимоотношениях с властной элитой и народом.

Помнится, как поразил его гениально-простой принцип организации армии, который применял предводитель монгольских кочевников. Разбить все войско на десятки, сотни и тысячи по родово-племенному признаку и повязать всех круговой порукой. Дрогнул один, вся десятка предается казни, дрогнула десятка – тысяча и так далее. Один за всех и все за одного.

Взять другого «потрясателя вселенной» – Тамерлана. Этот повязал всех гарантированной долей добычи, и потому, когда он объявлял военный поход, то к нему стекались сотни тысяч людей. Мирные скотоводы и земледельцы быстро преображались в воинственных нукеров, ибо жажда наживы застилала все остальное.

Оригинальный ход нашел Иван Грозный, создав опричнину. Тут уж можно рубить головы всем своим недругам и потенциальным врагам. Страх смерти заставлял каждого, будь то смерд или боярин, держаться за единственную опору – царя.

Если бы кто-то осмелился сказать товарищу Сталину, что все эти приемы и находки великих тиранов нашли воплощение и в обустройстве СССР, то товарищ Сталин возможно лишь усмехнулся бы. Кому, как не ему, знать, что это именно так. Любая диктатура использует опыт предшественников. Организация по родово-племенным признакам? Пожалуйста! Вся страна поделена на национальные республики. Так решил товарищ Ленин, и не потому, что это было правильно и мудро. Просто товарищ Ленин привык, чтобы последнее слово оставалось за ним и, когда ему со всех сторон стали говорить, что надо государство построить по принципу Соединенных Штатов, он взял и откаблучил свое.

Товарищ Сталин хорошо знал слабые стороны вождя мирового пролетариата.

Принцип круговой поруки, как у Чингизхана?.. Сейчас, конечно, все цивильно. Взять советско-партийную номенклатуру. Пока человек в обойме, у него есть своя доля. Чем выше ранг, тем больше доля. Выпал, не захотел, струсил, и тут же лишение всех благ – хорошей квартиры, персональной машины, продовольственного пайка, санаторных путевок, разных других привилегий.

Ну, а со всеми выпавшими, струсившими, не так осознавшими идеи партии займутся особые органы. Куда до них опричникам Грозного. Вся страна окутана сетью осведомителей, и это правильно. Ибо он, товарищ Сталин, должен неустанно держать руку на пульсе страны. Иначе все может пойти прахом, и величайшее завоевание революции может быть похерено. Поэтому любое действие, направленное на защиту построения нового общества, будет оправданным. Даже если придется пройти через море детских слез.

Как ни странно, именно в дни недомогания голова работала лучше. Тело словно отдавало мозгу всю энергию, становясь вялым и бессильным. Он поднял руку и посмотрел на тыльную сторону ладони, на пальцы с крупными выпуклыми ногтями и старческими пигментными пятнами, едва заметными под рыжими волосками. Нащупал еле ощутимый пульс и с усмешкой подумал о том, куда подевалась его горячая кавказская кровь.

Он вдруг вспомнил себя молодым, когда стихи горячили кровь, бунтарство туманило голову, а душа страдала от непризнанных достоинств. Последнее особо остро преследовало его многие годы. Ленин, Свердлов, Троцкий, Зиновьев и даже Рыков считали товарища Сталина серой личностью, старались всегда задвинуть на задний план. И должность генсека партии дали ему лишь потому, что они и партию считали эдакой безликой структурой, призванной действовать лишь по их указке. Но она стала действовать по указке товарища Сталина и превратилась в грозную силу. Не сразу, конечно. Сколько ума, сил, энергии пришлось затратить, отвечать хитростью на хитрость, коварством на коварство, хладнокровно выжидать, хладнокровно рассчитывать, хладнокровно, шаг за шагом идти к цели. Эх, вот отчего разжижела горячая кавказская кровь. И вместо неистовых порывов сердца постоянная хладнокровная сосредоточенность ума на глобальных политических и хозяйственных вопросах жизни огромной страны.

Он любил задавать вопросы. Ясный вопрос и ясный ответ, что может быть логичнее этого? И потому те вопросы, на которые ему не удалось найти ясного ответа, постоянно роились в голове, возникая в ходе каких-то ассоциативных мышлениях. Как сейчас – что делать с корейцами Дальнего Востока?

Проблема эта стала шириться по мере ухудшения взаимоотношений с Японией, которая все больше лелеет мысль о дальневосточной экспансии. Вот и сегодня, знакомясь с донесением разведки по данному региону, он вновь отметил, что задержанные японские шпионы, как правило, являются лицами корейской национальности.

Это понятно, усмехнулся Сталин, такая благоприятная среда для мимикрии. И тут его осенило. А если не будет среды?

Нет человека – нет проблемы. Эта его фраза стала крылатой. Сегодня, сейчас родилось более объемное. Нет среды – нет человека.

Решение корейской проблемы было таким простым, что он удивился тому, почему оно раньше не пришло в голову. Да потому что, все гениальное – просто. Это был внутренний глас, который почтительно возвышал товарища Сталина в своих собственных глазах.

Итак, решение найдено. И товарищ Сталин проведет его в жизнь, как это было до сих пор. Со всей огромной страны стекалась к нему информация, и точно так же с высоты пирамиды до самого основания стекалось его решение, круто меняя жизнь сотен тысяч людей.

Вот и это его решение через какое-то время отразится на судьбе корейцев. А-то прижились-присоседились тихо на дальневосточных нивах, и все хотят жить-поживать как на покинутой родине. Сталин вспомнил строки из научного отчета исследователя Дальнего Востока Арсеньева, что при нынешней компактности проживания, возможности получения образования на родном языке и так далее, корейцы-переселенцы Дальнего Востока и в ближайшие сто лет не примут русскую культуру и язык. Ну, насчет языка, ученый смудрил: жизнь заставит и по-папуасски заговоришь. А вот чужую культуру насильно принять не заставишь. Тут нужна добровольность. Для чего тоже можно и нужно создать среду. Чтобы жизнь принудила…

И он снова подумал о мудрости и простоте своего решения. Лишить среду для японских шпионов и в то же время создать для корейских переселенцев такую среду, когда они за короткое время будут вынуждены принять и чужой язык, и чужую культуры.

Детали его решения, конечно, проработают порученцы. А членам Политбюро товарищ Сталин предложит просто-напросто ликвидировать среду как таковую. Посмотреть, как прореагируют на это верные ему соратники по партии.

Шутка, конечно. Но в таких шутках рождалась жестокая истина.

Часть 1.

Конец августа 1937 года.

Жене председателя колхоза «Путь к коммунизму» Степана Малахова – Галине занедужилось к вечеру, и она не стала дожидаться мужа, который в уборочную обычно возвращался домой за полночь. Выпив чаю с малиновым вареньем, она легла спать. Поначалу снился ей хороший сон, а потом все замутил сильный ветер. Тревожное состояние души длилось недолго: стоило Галине открыть глаза, как ночные страхи мигом улетучились. Первой мыслью было, что мужа рядом нет, хотя по крикам петухов время уже было предрассветное. И в то же время она чувствовала, что он дома. И что с ним не все ладно. Повинуясь женскому инстинкту, Галина быстро накинула халат и вышла из спальни.

Степан сидел на кухне, подперев ладонью щеку. Перед ним стояла наполовину опорожненная бутылка самогона, а в пепельнице горка окурков. А ведь муж редко пил в страду и другим не позволял.

– О чем закручинился, добрый молодец? – тихо спросила она.

Он повернул голову к ней, и сердце сжалось у нее. Почему такая тоска на лице у родимого человека?

– Галина, – Степан словно продолжал беседу, – что же они делают сволочи, а?

– Кто? – удивилась она. – И что делают?

– Арестовывают корейцев.

– Как арестовывают? Когда?

– В эту самую минуту, – муж постучал кулаком по столу. – Целый взвод энкаведэшников с собаками нагнали, словно корейцы бандюги какие-то.

Новость ошеломила Галину. Но она была женщина волевая.

– Подожди, Степа… Ты бы как-то по порядку начал…

Муж вздохнул и снова сжал кулаки.

– Приехал особо уполномоченный НКВД из края. Да, Лукьянов Леша. Срочно собрали бюро… Зачитал бумагу… Корейскую артель ликвидировать, корейцев всех арестовать… Местным властям обеспечить тишину и порядок.

– Но за что, Степ?..

– Толком не стал объяснять. Мол, решение партии и правительства, изолировать как ненадежный элемент, как возможных пособников империалистической Японии… Ты можешь поверить, что корейцы приехали на Ставропольщину аж из Приморья, работали как окаянные, и все оказывается для того, чтобы оказать пособничество империалистической Японии? Ну, разве это не чушь, а?

– Что же делать, Степа? Может их надо как-то предупредить?

– Поздно, да и что толку предупреждать. Убежать-то им все равно некуда. Эх, жаль корейчат, а Ивана в особенности…

– И куда же их теперь?

Степан развел руками, а потом схватил бутылку. Налил полстакана и залпом выпил. Закурил.

– А Дарья-то теперь как? Сестру мою тоже арестуют?

– Нет, – покачал головой муж. – Сестру не тронут. Русских женщин, что замужем за корейцами, сказали, не тронут. И детей оставят. А их всех…

Степан встал и шагнул к окну. За стеклом предрассветная темень. Тишина. Жена подошла сзади обняла за плечи. Жар самогона и тепло женского тела всегда приятны. А каково бедным корейцам, которых сейчас, скорее всего, уже согнали в клуб и начали допрашивать. Эх, сотню бы добрых казаков и рвануть на выручку!..

Бывший конармеец похолодел от такой крамольной мысли и опустил голову. Нет былой сотни: рассыпались боевые казаки кто куда и стали просто штатскими единицами. А у единицы голос тоньше писка, единица – нуль и тому подобное, как писал великий пролетарский поэт Маяковский. А объединились в партию так и вовсе потерялись: все решается голосованием, большинство всегда право и попробуй, проголосуй против. Вот и Лешка Лукьянов как ушел в ЧК, так и разошлись стежки-дорожки. А ведь выросли на одной улице, вместе ушли на германскую войну, а потом – в конармию Буденного. Теперь нет-нет да встречаемся лишь на крупных краевых совещаниях, и лишь иногда предоставляется случай посидеть за бутылочкой винца, поговорить и вспомнить.

Между тем в клубе сельхозартели «Дальневосточный партизан» все происходило именно так, как представлял Степан. Скамьи задвинуты по углам, в центре зала стол, четыре стула: три заняли офицеры с красными околышами на фуражках, а на четвертом с торца примостился молоденький солдат с журналом для стенографирования допроса.

Председателем «тройки» был старший оперуполномоченный краевого управления НКВД Лукьянов, отбарабанивший в органах почти двадцать лет и мечтавший только об одном – уйти благополучно на пенсию. Тревожиться об этом были причины: старый чекист, начинавший службу еще при Дзержинском, не мог не замечать, как «щит и меч» революции все больше превращается в страшный репрессивный аппарат, перемалывающий всех, на кого укажут сверху. Не счесть, сколько людских трагедий, поломанных судеб прошло перед глазами и при его непосредственном участии. Среди сотен и тысяч арестованных лишь единицы сохраняли стойкость духа и отказывались признать свою вину. Большинство не выдерживало ежовских методов допроса, в котором было все – от психологического давления до пыток. Солидные партийные и советские руководители разного пошиба, маститые ученые, писатели, художники со слезами каялись в самых страшных преступлениях, выдуманных самими следователями. А что говорить о безусых студентах, уличенных в чтении «не той» литературы, рабочих и крестьянах, объявленных врагами народа за обычные производственные проступки, подростках, чья вина бывала порой такой смехотворной, что и дела-то заводить не стоило. Но все платили страшной ценой, потому что на каждого существовал чей-то бдительный сигнал сверху или донос снизу, которые автоматически становились грозным документом, как для обвиняемого, так и для самого следователя. И поэтому не удивительно, что столько старых чекистов поплатилось головой за «мягкотелость и нерешительность», что приравнивалось, как прямое укрывательство врагов народа. А на их место чаще всего приходят молодые опричники, не ведающие, что такое сомнение, сочувствие и совесть.

Один из таких опричников сидел как раз слева от Лукьянова – младший «опер» Гобидзе, переведенный год назад в краевое управление из НКВД Грузии. Молодой, нетерпеливый и уже познавший вкус власти. Этот даже слепоглухонемого заставит признаться во всех смертных грехах.

Зато справа оседлал стул бессменный начальник «районки» Нечипоренко – кряжистый сорокалетний мужчина, известный хлебосол и страстный любитель охоты и рыбалки. Все краевое начальство любило выезжать на природу к «хохлу», как за глаза называли Нечипоренко. Его часто поругивали за потерю бдительности, но никому из руководителей и в голову не приходило заменить такого нужного человека другой кандидатурой.

Дело корейцев поручили Лукьянову по той причине, что родом он был как раз из этих мест.

Операцию по задержанию проводили, как обычно, ночью. Окружили корейский поселок, и несколько групп начали обход домов. С какой-то отрешенностью Лукьянов воспринимал яростный лай собак, вспыхивающий свет в окнах, голоса, женские вскрики, плач детей. Когда-то он сам, будучи рядовым «опером» врывался дома, отдавал сухие и короткие распоряжения, стараясь суровостью взгляда и краткостью военного языка не дать выхода жалости и сострадания при виде растерянных и испуганных людей. Одно дело – захват вооруженной банды или явных классовых врагов в виде кулаков и подкулачников. Те знали, что за ними придут, были готовы к любому повороту и потому ненавистью, и непокорством пылали их глаза. Другое дело, арест людей, чья вина состояла лишь в том, что они были корейцами, и которых по каким-то политическим соображениям надо было арестовать.

Эксцессов при задержании не было, лишь недосчитались двоих, уехавших накануне в город по делам. Это не страшно, никуда они не денутся.

Вот это «никуда не денутся» и заставляло его думать, что стоило ли проводить такую ночную операцию: недостаточно ли было объявить корейцам, чтобы они все явились утром в клуб. И они явились бы. Но приказ есть приказ. Да и НКВД не было бы НКВД, если не нагоняло страх на врагов внутренних и внешних, на всех тех, у кого совесть не чиста.

Всех задержанных стягивали к клубу. Войдя в большой ярко освещенный зал, Лукьянов еще невольно подумал, что эти корейцы хорошо обжились за пять лет на Кубанщине. Построили добротные дома, клуб, школу. Провели электричество, радио. Он вспомнил, как Степан Захаров, друг детства, ныне председательствующий в родной станице в колхозе «Путь к коммунизму», рассказывал: «Этот, старшой у них, Ин Сик, мы еще зовем его Иван Семеновичем, ох и башковитый. За что ни возьмется – все получается. А сейчас мечтает лишь об одном, как бы с Дальнего Востока выписать сюда завклубом, чтобы учил, значит, детишек корейским песням и танцам. Я ему говорю – так они же не корейчата, смешанные, пусть уж живут по русской вере. А Иван Семенович что отвечает? Нет, говорит он, пусть знают два языка, две культуры. Это, мол, такое богатство, которое не купишь потом ни за какие деньги…»

А теперь жен и корейчат отсекли от мужей и детей, и не будет уже корейчат, а будут метисы, которые не будут знать языка, на котором говорили их отцы. Да и отцов они, скорее всего, никогда больше увидят.

Лукьянов вздрогнул от этой мысли и зябко повел плечами. Пора начинать допрос. Он глянул на командира взвода охраны и кивнул: «Давай старшего корейца сюда».

Два красноармейца вывели из группы задержанных пожилого мужчину в пиджаке, наброшенного прямо на нательную рубаху. Лукьянов машинально обрисовал его: «Худощав, коротко остриженные волосы с проседью, рост где-то метр шестьдесят пять, глаза узкие, лицо гладко выбритое, особых примет нет…».

– Как фамилия?

Годы работы следователем научили Лукьянова задавать вопросы строгим и не терпящим возражения голосом.

– Лигай, – ответил не спеша пожилой кореец. В отличие от других задержанных он не выглядел напуганным. Лишь сцепленные ладони выдавали внутреннее напряжение.

– Лигай – это и фамилия, и имя? – насмешливо спросил Гобидзе.

– Нет, – следует спокойный ответ. – Лигай – это фамилия, а имя Ин Сик. А по-русски – Иван Семенович. Это так меня прозвали в колхозе…

– Нас не интересует, кто как вас прозвал. Отвечайте только на вопросы. Год рождения?

Зря, конечно, Гобидзе так резок. Директива по данной операции была расплывчатой, и именно эта расплывчатость говорила о том, что крайние меры нежелательны. Но Лукьянов не стал вмешиваться. Этот Гобидзе непредсказуем в своем стремлении сделать карьеру, а карьеру он сделает точно, поскольку ходят слухи, что он любимец и выдвиженец Берия, министра НКВД Грузии, о котором ходят страшные слухи. Пусть допрашивает, как хочет.

– В каком году, и с какой целью вы и ваши земляки перебрались с Дальнего Востока сюда, на Кубань?

– Сеять рис и вообще заниматься земледелием. Понимаете, у нас во взводе служил выходец из этих краев, и он…

Глаза чернявого энкеведэшника округлились от ярости, и допрашиваемый тут же спохватывается.

– Извините, в 32-м сюда приехали.

– Член партии?

– Да.

– Партбилет с собой? Дайте его сюда.

Кусочек картона с фотографией переходит из рук в руки, а потом летит на пол, пущенный небрежным взмахом. Его владелец делает инстинктивное движение вперед, чтобы поднять билет, но конвоир резко одергивает того за плечо и шипит: «Стоять!».

На секунду взгляды офицера и задержанного встречаются.

– Зачем же на пол-то? – голос корейца полон укоризны. – Это же партбилет…

– Для тебя, японского прихвостня, нет и никогда больше не будет партбилета. Давайте следующего.

Следующие допросы мало, чем отличаются от первого. Последним перед столом оказался парнишка со смышленым лицом. Ким Павел, 20-го года рождения. Студент. Приехал подзаработать на каникулах из Узбекистана…

– Откуда, откуда? – вскинул голову Гобидзе.

– Из Узбекистана, – повторил парень и улыбнулся.

Улыбка была такой доверчивой и неуместной в этой суровой обстановке, что допрашивающий невольно потупил взгляд. А Нечипоренко вдруг решил уточнить дату рождения. Получив ответ, покачал головой:

– Так ты, оказывается, несовершеннолетний. И на каком курсе ты учишься?

– На втором. Вот справка с университета.

– А родители твои тоже в Узбекистане живут?

– Нет. Они на Дальнем Востоке. Хотел съездить к ним на лето, да уж больно далеко туда и дорого.

Последняя фраза с чисто русским оборотом «уж больно далеко» прозвучало так непривычно с уст корейского парня, что офицеры переглянулись. И тут Лукьянов решил вмешаться.

– Вот что, студент, ты завтра же тронешься в свой Узбекистан. Обо всем, что здесь видел и слышал, никому не распространяйся. Твои земляки не арестованы, а временно задержаны до выяснения обстоятельств. Товарищ Нечипоренко, проследите, чтобы завтра во вверенном вам районе и духа не было этого мальчишки.

– Слушаюсь, товарищ старший оперуполномоченный, – ответил Нечипоренко, которого в станице и стар и млад звали дяде Егором.

Гобидзе поджал губы. Да, в директиве было четко указано, чтобы несовершеннолетние не подвергались задержанию и высылке. Но этот парень… Уж больно подозрителен и хорошо говорит по-русски. Такой вьюн сумеет пролезть в любую щель. Но раз старая папаха Лукьянов отпускает его, так и быть. Но в отчете все равно надо указать свое мнение.

Уже начинало рассветать, когда закончился допрос, и корейцев стали выводить из клуба для отправки в краевой следственный изолятор. Не успел Лукьянов спуститься с широкого крыльца, как его тут же обступили женщины. Некоторые держали на руках грудных детей. Вдруг одна из них выступила вперед, и Лукьянов узнал в ней свояченицу Степана Захарова. Кажется, ее звали Дарьей.

– Алексей Петрович, – голос ее был певуч, как у истинной казачки. – Что же теперь будет с нашими мужьями?

Старший оперуполномоченный глянул на Гобидзе, и тот, собравшийся было сказать что-то резкое, пожал плечами и отошел в сторону.

– Вот что, женщины, – Лукьянов кашлянул в кулак и продолжил: – Вы того… Особо не волнуйтесь. Ну, задержали до выяснения… Поступила такая установка.

– Какого выяснения?

– Что это за установка такая, чтоб людей арестовывать ни за что!

– Мы товарищу Сталину письмо напишем…

– Бабоньки, цыц! – крикнул Лукьянов. И как это он забыл, что в таких ситуациях нельзя мямлить. – Я сказал вам до выяснения – значит, до выяснения. Первую, кто сейчас выкрикнет что-либо, арестую тут же!

– Тогда можете всех арестовать, товарищ Лукьянов, – заявила Дарья, и тут же прикрикнула на товарок. – Тихо! Криками делу не поможешь. Где нам их найти, куда вы их везете?

– В Краснодар. Там есть следственный изолятор. Впрочем, я позвоню Степану, когда их определят. Все, разойдитесь…

Женщины неохотно отступились, но Дарья осталась. И тихо спросила:

– За что их, дядя Леша?

– Не знаю, Дарья, – так же тихо ответил Лукьянов. – Но, может, все обойдется по-хорошему.

Женщина неожиданно всхлипнула и пошла от него, чуть покачиваясь, словно пьяная.

«По машинам!»- раздалась команда. «Эмка» Лукьянова тронулась первой. Гобидзе, сидевший рядом с водителем, обернулся.

– А эти узкоглазые хорошо устроились, – сказал он с насмешкой и с характерным кавказским акцентом. – Если бы наши грузинки сблядовались с иноверцами, мы бы их всех зарэзали.

– Кого всех? Мужчин, женщин?

– Всех, – решительно рубанул рукой грузин.

– И детей тоже?

– И дэтэй тоже, – грозно заверил Гобидзе и тут же засмеялся гортанным смехом.

«Ловко превратил разговор в шутку, – подумал Лукьянов. – Хотя, черт его знает, может, и не шутит. Дикий ведь народ, кавказцы, хотя и давно присоседились к России».

Свет фар идущих сзади машин то и дело врывался через заднее стекло легковушки. Гобидзе и водитель затеяли о чем-то разговор, то и дело взрываясь веселым смехом.

Лукьянов откинулся на спинку и закрыл глаза. И мысли, как это часто бывало, привычно завертелись вокруг жены. Что делала вечером, куда ходила, с кем встречалась? Он поздно женился, жена была на пятнадцать лет моложе. Разница в возрасте давала знать о себе разными влечениями супругов: ему хотелось домашней тишины и уюта, а ей – встреч и застолий. Как хорошо после надоевшей формы облачиться в халат улечься на диван с хорошей книгой, и как это непросто, когда молодой жене не сидится дома. Он хотел детей, а она говорила, что еще хочет пожить нормальной жизнью, хотя их совместную жизнь она не считала нормальной, поскольку он не сделал настоящую карьеру. В первое время она все подзуживала его, приводя в пример то одного, то другого сослуживца, получившего повышение или новое звание. А потом решила для себя, что муж неудачник. И с тех пор многое изменилось в их взаимоотношениях. Пропали ревность и переживания во время командировок от мыслей, что она изменяет ему. Он бы давно развелся, но ее устраивало нынешнее положение, и она никогда не дала бы развод. Он был коммунистом и понимал, что уйти от нее ему придется через ковер парткома. А это строгий выговор, если не исключение из рядов. Тогда прощай, органы, и бельмо на всю жизнь.

«А если бы меня арестовали, как этого Ивана Семеновича, – неожиданно подумал Лукьянов. – Заплакала бы жена, как… как Дарья?».

Он попытался представить жену, плачущей по нему, но не мог. И ему стало жаль себя.

А Дарья заплакала. По этому худощавому корейцу с седыми волосами и словно высеченным из камня лицом. Разве такой индеец может любить и целовать как русский мужик? Наверное, может, не случайно ведь так убивалась по нему женщина.

И откуда они взялись эти, чертовы корейцы? В рапорте он, конечно, напишет, «…что с Дальнего Востока в 1932-м году первым прибыли в станицу шесть корейцев». Лукьянов помнит, что эта новость была даже предметом обсуждения на каком-то совещании. А потом в одной из редких встреч со Степаном разговор зашел о новых соседях, и друг рассказал, как они объявились в их селе.

– …Было это ранней весной. Снег только-только начал сходить с полей, и мы готовились к севу овса. С утра собрались в правлении, совещаемся, курим и принимаем генеральное решение. У нас ведь как, что ни сев – так сражение, что ни страда – так битва за урожай. Как же тут не обойтись без совещаний. Вдруг заходит невысокий человек, то ли калмык, то ли киргиз, обляпанный грязью. Видать, весь путь от райцентра до станицы прошел пешком. И весело так спрашивает – товарищи, вам работники не нужны? Кто такой, откуда? А он и говорит, что с Дальнего Востока. Глянул в окно, а там еще пятеро стоят, моложе энтого, правда, но все на одно лицо. И ростом тоже невелички. Ну, думаю, тоже мне, Бог, послал работничков. А потом вспомнил, что где-то читал или слышал, что эти корейцы – соседи китайцев, а те всегда были великими земледельцами. Словом, я велел накормить, напоить и устроить гостей, а потом разговорился с ихним главным. Зовут его чудно – Ин Сик, ну, мы его имя потом переиначили, и стал он Иваном Семеновичем. Каким ветром, спрашиваю, занесло в наши края? Был, говорит, у него друг в партизанском отряде, выходец из Кубани, и что, мол, от него слышал про наши края, а когда тот, умирал, поклялся, что когда-нибудь побывает на его родине и передаст последний поклон. Ну, прямо, как в книге или кинофильме… Стал интересоваться про Кубань, узнал, какой здесь климат, что за земля и пришел к выводу, что в наших краях должен замечательно расти рис. Собрал желающих изведать новую жизнь и тронулся в путь…

Человек изучал, думал, а потом решился тронуться в такой далекий путь. Поехать на родину погибшего друга, отдать последний поклон, поселиться и сеять рис. А в отчете все это уместится в две строчки: «Корейцы-переселенцы начали заниматься рисоводством и овощеводством…».

Степан рассказывал:

– Сеять рис в наших краях хотели еще лет десять назад. Тогда даже приезжали специалисты из Средней Азии. Но ничего не получилось. А тут сами объявились. Я, конечно, все внимание им. Два дня мы с Иваном Семеновичем осматривали пригодные для риса земли. Они выбрали плавни возле Дальнего затона и там же на пригорке место для жилья. Перегородили дамбой протоку, а воду с плавней спустили по канаве, которую они сами прорыли. Представляешь, за неделю они лопатами прорыли почти три километра! Мы, конечно, помогали, чем могли – дали материал для постройки землянок, инструмент кое-какой. В район я доложил сразу, там отнеслись нормально. Они стали числиться сельхозартелью, арендующих землю у колхоза, их даже сразу включили в план поставок. Еще не сеяли, не убрали, а уже подсчитали. Как говорится, медведь еще не убит, а шкура уже поделена …»

И этот момент в отчете займет немного места: «Сельхозартель с планом сдачи риса справлялась и даже перевыполняла его…»

Степан, потомственный крестьянин, необычайно воодушевился, когда стал рассказывать о том, как работают переселенцы:

– Для начала они запалили камыш, причем, выбрали такой день, когда ветер дул в сторону реки. В станице еще забеспокоились, не случилось ли что. Дня через три заезжаю, мать честная, они уже рисовые чеки ладят. И все так ровно, словно по нитке. А потом, как ни поеду к ним, что-то новое. И когда они все это успевали. Однажды Иван Семенович предлагает мне – давайте мы вычистим ваши коровники и свинарники от навоза. Да ради Бога, отвечаю ему, а сам думаю, ох, будут смеяться в станице. Да, смеялись, говнюками обзывали. Но не зря говорят, смеется тот, кто смеется последним. Осенью такой урожай риса собрали, что и не снилось. По четыре пуда с лишним на десятину! А овощами все лето снабжали колхоз. Вот когда мы зауважали их… Ну, у молодежи кое-какие конфликты были, когда они стали появляться в клубе, и девчата наши стали с ними заигрывать. А что, парни они хоть и мелковатые, зато работящие, пить-пьют, но, видно, ум не теряют. Женихи завидные. Не задираются, на чужое не зарятся, свою выпивку всегда выставляют. Да и за лето число их прибавилось. А держаться они дружно, своих в обиду ни за что не дадут…»

В отчете надо бы кратко, но отметить, что «… с местным населением у корейцев конфликтов не было».

Лукьянов спросил тогда: «А почему они, Степа, выбрали твою станицу и твой колхоз? Могли ведь поближе к району, там ведь тоже плавни есть…»

А Захаров весело засмеялся:

– Так ведь друг погибшего родом из нашей станицы. Помнишь Чиркиных, ну, они жили еще возле церквушки, и перед началом германской тронулись в Сибирь… Петька у них был такой, наш погодок. Мы его еще Петькой-пасынком дразнили… Вспомнил? Вот он и есть друг этого корейца. А потом… Как-то Иван Семенович спрашивает меня – мол, не знаю ли такую женщину по имени Дарья. И фамилию называет Завалишина. Не сразу я сообразил, что это фамилия жены. Бог ты, мой, это же Дарья, свояченица. Любил ее, оказывается, Петька. А она ведь так и не вышла замуж, и мы все гадали почему. А теперь вот мы с Иваном получается свояки-побратимы -…братья. Ха-ха-ха! Замечательный побратим! Великолепный охотник, на лету монетку сшибет. А как они живут, как любят друг друга! Ты можешь поверить, что Дарьюша наша на сносях. Да, да! В сорок пять будет рожать, такого не было еще у нас в станице…

Надо же, удивился тогда еще Лукьянов, как бывает в жизни. Действительно, как в книге!

Но в отчете, проклятом отчете будут лишь скупые строки о том, что «…некоторые корейцы-переселенцы женились на девушках из числа местных жительниц». Тьфу!

Дорога до областного центра была длинная. Так что было Лукьянову, о чем подумать. Что сейчас по всему Союзу идет отлов корейцев. Как бродячих собак или кошек. Интересно, много ли их разбрелось по стране. Вот и до Кубани добрались. Стали сеять рис, и очень даже хорошо у них получается. Они, может быть, предугадали целое направление в сельском хозяйстве края, а их под ноготь…

И куда их теперь? Краем уха слышал Лукьянов, что есть закрытое постановление партии и правительства, что всех корейцев Приморья будут отселять в глубь страны. Что, якобы, для этого откомандировали целую группу энкаведэшников с разных управлений, а старшим будет Люшков из Закавказского управления НКВД. Лукьянову доводилось встречаться с ним и слышать лестные отзывы коллег о нем. А лестный отзыв коллеги энкаведэшника, означает, страшный отзыв.

Нет, не погонят корейцев в глубь России. Слишком будут выделяться и потому сохраняться, как этническая группа. А ведь задача партии и правительства, как понимает Лукьянов, собрать все народы и национальности в единый кулак и нивелировать всех под идеей создания новой общности – советской.

Скорее всего, путь переселенцев проляжет в Туркестан. Там азиаты и тут азиаты. Одни поглотят других. Так и пропадут корейцы, потеряв свои национальные черты. Но тут вспомнились Лукьянову слова Степана, как мечтал Иван Семенович привезти с дальнего Востока заведующего клубом. Чтобы учил корейчат родному языку и песням. «Нет, – сказал про себя со злорадством старый энкаведэшник, – выкусите! Пока среди переселенцев будет хоть один такой, как этот предводитель сельхозартели, корейцы никогда не потеряют себя. Выкусите!».

Лишь на исходе следующего после облавы дня Лукьянов попал домой и не удивился тому, что жены нет дома. Он даже чуть обрадовался этому. Но грусть не покидала его. Достал заначенную бутылку водки, сало, хлеб и маринованные грузди. Налил полный стакан, помедлил минутку и одним махом опрокинул в себя. После второй почувствовал, как отошло на душе. Как всегда в такие минуты захотелось излить себя печальной и любимой песней о ямщике, который напрасно гонит лошадей, ибо некуда больше спешить седоку, ибо некого больше любить ему. А потом вдруг подумалось, что никогда они с женой не пели вместе. И еще вдруг пришла на ум Дарья – певунья и хохотунья в юности. Какие же песни она пела с этим корейцем? И что теперь с ней будет?

И уже лежа в постели, он вспомнил корейца-парнишку. Как же его звали? Ах, да Павлом. Пашка, Пашка, дай, Бог, тебе удачи! Может быть, на смертном одре мне зачтут то, что я спас тебя от неименуемой горькой участи…

Часть 2.

Когда Павел шагнул с крыльца клуба, его тут же обступили женщины: посыпались вопросы, полные тревоги, отчаяния и затаенной надежды. Никакая сила не могла заставить ему сказать горькую правду этим женам-подругам его соплеменников, и он стал повторять слова начальника, что данный инцидент не арест, а только проверка, связанная с указанием сверху. И женщины немного успокоились, поскольку хотели верить в благополучный исход. А ведь многие из них были свидетелями недавних раскулачиваний, когда вот так же по ночам приезжали люди в фуражках и забирали односельчан, чья вина была лишь в том, что они работали, как окаянные, и нажили кое-какое добро, выросшее бельмом на глазу у крестьянской бедноты.

Чьи то руки заботливо накинули на его плечи большую телогрейку, и он остался вместе со всеми дожидаться конца нежданного события. Обычно шумливые казачки приумолкли, и, казалось, что уже никогда улицы не наполнятся их звонкими и мелодичными голосами. И дети не хныкали: маленькие сладко спали на руках, не ведая о происходящем, а те, что постарше, держали за руки матерей и были необычайно серьезны.

Дарью усадили на единственную скамью: две молодухи прижались к ней по бокам. Иногда то одна, то другая начинали всхлипывать, и председательшашепотом принималась утешать их, хотя сама была готова выть и биться головой о стенку. Какая несправедливость – столько лет ждать суженного, дождаться, и испытать лишь такой краткий миг счастья. Сердце вещало ей непоправимость беды, но где-то подспудно мелькала мысль, что если судьба подарила ей встречу с необыкновенным человеком – кто мог даже предположить, что им окажется кореец? – то она же и уготовит благополучный конец.

Она первой из казачек перешла из добротного станичного дома в хибару переселенца. Когда пять лет тому назад явился этот нежданно-негаданный пришелец из другого конца земли и передал ей последний поклон от Григория – а поклон был не образный, самый настоящий – она, увидев посеребренную макушку гостя, почувствовала необыкновенную жалость, нежность и благодарность. Какую же память надо иметь о друге, чтобы пуститься в такую даль. И еще она запомнила взгляд этого посланца, в котором сквозили и почтение, и изумление, и восторг.

Любила ли она Григория? Память сохранила обрывки воспоминаний: веснушчатое лицо, лихой чуб и ласковые большие глаза. Его ухаживания были робко-застенчивыми, но иногда под влиянием выпитого становились бесцеремонными и несуразными. Несколько раз он провожал ее домой с посиделок. Были даже неумелые объятия и поцелуи. Но когда парня забрали на срочную службу, она редко вспоминала его. Нет, она не любила Григория, но он и такие, как он, станичные парни, заставили ее подумать, что есть на свете другие молодые люди, с другими манерами, мыслями и словами. А тут еще романы: читать Дарья любила всегда.

Война выкосила многих молодых людей: каждый вернувшийся домой неженатый мужчина считался завидным женихом. Но Дарья не участвовала в этой ярмарке невест: певунья и хохотунья, некогда любившая разного рода посиделки, она неожиданно охладела к ним. Причиной явился то ли возраст, когда вот-вот начнут обзывать «старой телкой», то ли вдруг подмеченная картина – одуревший от самогона и от облепивших его девок-малолеток детина-казак разухабисто поет матерные частушки.

И вот явился Ин Сик. Невысокий, немолодой, но такой подвижный и гибкий. Весь другой, не из привычного казацкого мира, но почему-то сразу вызвавший симпатию чуть глуховатым голосом, манерами и взглядом – внимательным и все-все понимающим. Как будто разом прочитал то, что было на душе у Дарьи. И это прочитанное высветилось в его глазах: и она всем сердцем почувствовала, что этот человек не пройдет мимо ее жизни.

Спустя какое-то время она под предлогом того, что ей надо еще расспросить кое о чем у Ин Сика, отправилась на «корейбазу»: так окрестили станичники место, где обосновались переселенцы.

Весна была в разгаре, земля прогрелась, и Дарья сняла платок. Может, не весеннее солнце было тому причиной, а чисто женское желание, чтобы увидел он ее густые волосы цвета спелой пшеницы. Когда взошла на бугорок, то ахнула. Камышовую чащобу плавней, будто корова языков слизала: водная гладь была расчерчена на прямоугольники узкими бороздками. Несколько фигур по колено в воде медленно передвигались, размахивая руками. «Сеют», – догадалась она, и ей неожиданно стало весело. Так было в детстве, когда в школьном учебнике по истории она с радостным изумлением разглядывала китайскую гравюру под названием «Работа на рисовом поле».

В центре мыса, полукругом вдавшегося в плавни, был построен длинный барак из саманных кирпичей и крытый соломой. Большой двор огорожен изгородью из жердей. Телега у торца строения, рядом две разномастные неказистые лошади. В дальнем углу два парня формовали кирпичи, раскладывая их ровными рядами прямо на траву. Один из них, заметив женщину, ополоснул руки в ведре и поспешил к ней. Поздоровался, согнув голову. Сказал, что товарищ Ин Сик уехал по делам в район, но к обеду обещал вернуться.

Парень казался совсем юным, хотя манера говорить, держаться были степенными. Ничем особенным не выразил своего удивления, когда незнакомая гостья вдруг попросила показать комнату товарища Ин Сика. Лишь тонкие черные брови чуть вскинулись вверх.

Дарья и сама не могла понять, с чего это ей взбрело в голову такое желание. Но оно вырвалось, и вот она уже в бараке. Помещение оказалось довольно просторным из-за отсутствия мебели. Стены обмазаны глиной, маленькие окошечки наглухо заделаны кусками зеленого стекла. Длинный узкий проход вдоль всего барака был ниже на ладонь от остального пространства, устланного толстыми камышовыми матами. Одеяла скатаны и сложены у изголовья в ряд.«Как полати», – подумала гостья, оглядывая с чисто женским жалостливым чувством голое, чистое и от того еще более неуютное помещение.

У товарища Ин Сика оказалась отдельная небольшая комната на торце. Дарья с непонятным волнением и любопытством переступила порог. Кусочек барака, только огороженный. На гвоздях, вбитых прямо в стену, полушубок, безрукавка на рысьем меху, рубашки. Рядом висит одноствольный дробовик прикладом вверх, кожаный патронташ и охотничья сумка. Низенький столик приставлен к окну. На подоконнике – стопка книг, тетрадей и школьная чернильница с ручкой. Непонятно почему, но эта чернильница заставила ее улыбнуться.

А потом она увидела икону. Дарья не заметила ее сразу потому, что висела она в правом ближнем углу. «Неужели православный?» – подумала она, и от этой мысли ей стало теплее на душе.

Выходя из барака, она зажмурилась на секунду от яркого света. И тут же увидела Ин Сика, въезжающего на лошади во двор. Держался он в седле немного чудно, не по-казацки, одним словом, но соскочил на землю бодро. И только тут поднял голову, и радостно улыбнулся при виде нее. Не удивился, не встревожился, а именно обрадовался, словно ждал ее. И эта его улыбка разом смела все ее сомнения и страхи по поводу своей странной прихоти – встретиться с ним.

Он снял зачем-то кепку и поспешил к ней.

– Дарья Алексеевна, – улыбка все еще не сходила с его смуглого лица, – а я ведь в станице заходил к вам и очень загрустил, что не встретил вас.

– А я вот сама пришла к вам, – заулыбалась она тоже. – Не прогоните?

– Прогоним, обязательно прогоним, если не отобедаете с нами, – весело пообещал он, и что-то сказал по-корейски парню. Тот с поклоном ответил – «е-е» и направился к летней кухне, по пути окликнув напарника, который продолжал возиться у глиняной кучи.

– Вот так и живем, – развел Ин Сик руками. – Но это все временно. Я ведь в райцентр ездил насчет цемента и шагала. Нам надо в первую очередь ток с овином поставить. Вот здесь мы хотим… А сам поселок начнем строить вон там. И знаете, когда? Когда будут свадьбы… Ха-ха! Я ребятам сказал, предупреждайте меня за месяц до женитьбы, иначе свадьба будет без новоселья…

– А невесты откуда? Приедут с Приморья? – веселый тон Ин Сика невольно передался и ей.

– Ни за что, – покачал он головой. – Наши парни спят и видят только чернобровых казачек, – глянул на Дарью и уже задумчиво: – Конечно, корейца с русским никак не сравнить. Что ростом, что статью… Но главное, я думаю, все же не в этом.

Он замолчал, и она невольно спросила:

– А в чем?

– В душе человека, – и посмотрел ей в глаза. И не отпуская ее взгляда, неожиданно продекламировал: – Она меня за муки полюбила, а ее за сострадание к ним… Это и есть душа. Родственные души…

– А мы, мы родственные души? – тихо спросила она.

Он не удивился вопросу.

– Не знаю. Ответить «да» так просто… А, правда, она вот здесь, – Ин Сик прижал ладонь к груди. – Жизнь – вот, правда. Человек – это правда. Замечательно сказал Горький, верно? Очень скоро у нас будет свой клуб, будет завклубом, и мы поставим пьесу «На дне». А пока, Дарья Алексеевна, не хотите посмотреть наши владения?

Нет, Ин Сик не был похож на говорливого человека, но в тот день он был неудержимо красноречив. Рассказывал о делах своей артели, делился планами, мечтал о будущем. И Дарья вдруг поняла, что он старается ради нее, что она стала источником его вдохновения, и, что скрывать, ей это было приятно. Чувствовать себя родственной душой этого притягательного пришельца-чужеземца. Только о себе ничего не рассказывал, а ведь мужчину салом не корми, но дай высказать о своей особе. И в какой-то момент она спросила:

– А вы были женаты?

И тут же пожалела о своем вопросе. Словно оборвалась музыка, и улыбка, сползающая с его лица, была подобна тающему звуку. Он провел ладонью по глазам, словно стирал какие-то видения, а потом сказал изменившимся голосом:

– Да, я был женат. Жена с сыном погибли в гражданскую… Как это я забыл…

Последние слова он почти прошептал, закрыв глаза. И тут же произнес какую-то фразу на своем языке. И столько было в этих непонятных звукосочетаниях горести, печали и вины, что Дарья замерла. Лишь уловилось одно знакомое слово, которое он произнес дважды с ударением на конце, – Алена, Алена…

Словно издалека послышался голос Ин Сика:

– Простите, вам, наверное, надо идти…

– Да, да, конечно, – спохватилась она.

Молча, они дошли до пригорка. Он поклонился, сдержанно сказал: «До свидания, Дарья Алексеевна!» и пошел вниз торопливым шагом.

Несколько дней грусть – кстати, частая гостья Дарьи – не покидала женщину. Но это было уже другое состояние, перемежаемое диалогами не с воображаемым человеком, а с конкретным лицом, и от того не серо- безысходное, а светлое и обнадеживающее. И когда деверь Степан сказал, что Ин Сик заболел, она сразу решила пойти к нему.

Он попытался встать при виде нее, такой исхудавший, бледный и погасший. Любовь, жалость, сострадание, материнский инстинкт подхлестнули ее: она бросилась к нему и прижала его седую голову к себе.

Так она вошла в его жизнь.

Свадьбы не было. Да и в загсе расписались, когда она уже была на сносях.

Ребеночек, мальчик мой, Ревомирчик! Только твой отец и я знаем, через что мне пришлось пройти, чтобы зачать тебя. Но что эти больницы, унизительные процедуры, трагические исповеди бесплодных женщин в томительных очередях, страстные ночные молитвы, пересуды в станице, что, мол, сдурела женщина на старости лет, по сравнению с тем счастьем, что я испытывала, вынянчивая тебя в своем чреве. А когда ты родился, заново родились и я, и твой отец. Мир заново родился для нас – прекрасный, радостный и звенящий от твоего детского голоса и смеха! Ты сейчас спишь и не знаешь, что в эту самую минуту решается судьба твоего папани, который так любит тебя, так души не чает в тебе.

…Дарья разлепила мокрые от слез глаза. Как долго длится допрос… А может это и к лучшему, что так дотошно хотят выявить правду. А правда одна – корейцы никому не желали и не делали зла. За что полюбили их в станице, приняли сердцем, дочерей и сестер выдавали за них замуж и никогда не жалели об этом. Не в обычае этих восточных людей напиваться, бить женщин и детей, не выказать почтительность и внимание к старшему. За что же их арестовывать?

Только этой весной Ин Сик рассказал Дарье о своей прежней жизни с другой женщиной. А поводом для его воспоминаний послужило письмо из Ташкента. Вечером после ужина он вынул конверт и с улыбкой произнес:

– Это письмо от сына моего знакомого, очень хорошего человека. Парень хочет на лето приехать к нам на заработки. Павлом зовут. Да-а, если бы не его отец, я, возможно, никогда не смог бы жениться в те молодые годы.

– Почему? – удивилась Дарья.

– Потому что она была русская, как и ты. Я не мог об этом раньше рассказать тебе, какой-то ком всегда стоял в горле, когда вспоминал ее… А сейчас… Она была из соседней русской деревни, и пошла в лес за грибами, отбилась от подружек и заблудилась. А я возвращался с охоты и встретил ее. По-русски я тогда плохо говорил. Но молодым много слов не надо, верно? В общем, стали встречаться тайком, а как пожениться, не знаем. Родители Алены вроде были не против нашей свадьбы, а вот братья – в никакую… В это время село приезжает экспедиция, которая изучала вопросы обустройства корейцев-переселенцев. А переводчиком у них был Канг Чоль – отец вот этого Павла, – он кивнул на письмо. – И мы с Аленой обратились к ним за помощью… Свадьба была такая смешанная… А потом революция, гражданская война. Братья ее подались к Колчаку, а я с односельчанами организовал партизанский отряд и ушел к красным. И за это село наше сожгли беляки. Мало кому удалось спастись. Так и погибла Алена с сыном… Весь мир стал черным, а в голове одна только мысль – порубать всех белых гадов. В Туркестан поехал с басмачами воевать, оттуда на польский фронт. И везде столько горя, столько безвинных жертв. Кто виноват, кого винить? А сейчас знаю – некого. Некого, кроме нас, самих мужиков. Воюем, сами иногда толком не знаем за что, а страдают женщины, старики и дети…

Ах, Ин Сик, Ин Сик… Белые увели в небытие от тебя жену и дитя, а вот теперь красные уводят тебя от меня и сына в неизвестность! Что же вы, мужики, делаете?

Она выпрямилась и отрешенным взором оглядела кругом. Теплая ночь короткого бабьего лета. Еще нет листопада, но скоро, очень скоро кроны деревьев оголятся, как души людей на горькой исповеди. И если есть мне, в чем покаяться, так это в том, что я любила всем сердцем человека другого роду-племени, жила и отдавалась ему, ела их пищу, переняла их традиции и язык. Разве это вина? Разве не Ты, Боже, завещал любить людей, как своих ближних? Сделай так, я прошу Тебя, Боже, чтобы с ними ничего не случилось…

Дарья сама не заметила, как стала шептать слова полузабытой молитвы. Как ее еле слышный речитатив подхватили сидевшие рядом подруги по несчастью. Каждая стенала о своем горе, но просьба была одна – Боже, сохрани наших любимых …

Допрос закончился перед рассветом. Подогнали задом темный грузовик-фургон с зарешеченным окошком, но до крыльца оставалось метров десять. Эти десять метров были оцеплены солдатами с карабинами наперевес. Показались арестованные. Ин Сик шел впереди, заложив руки за спину. Дарья подалась вперед, не чувствуя упирающего в грудь ствола карабина и не слыша окрика «Назад!». Перед машиной он оглянулся, увидел ее и поднял кулак. И тут же его подтолкнул прикладом конвоир.

Послышались рыдания и крики. Детские голоса звенели плачем – «тятенька, тятенька!», а какая-то девочка жалобно звала по-корейски – «аподи, аподи!».

Лязгнули цепи закрываемого борта машины, и все перекрыла зычная команда: «Заводи!».

Заурчал двигатель, и машина тронулась. Женщины рванулись за ним, но железная тюрьма убыстрила ход. И вот уже огни уходят все дальше и дальше, а потом и вовсе скрылись за поворотом. Кричи, не кричи, никто не услышит…

Дарье хотелось упасть на землю и умереть. И, может быть, она так и сделала бы, но тут ее подхватили сильные руки.

– Пашенька, родной мой, что же будет с ними? – зарыдала она, уткнувшись ему в грудь.

Он не знал, как утешить женщину, только гладил по плечу и повторял:

– Все обойдется, тетя Дарья, все обойдется…

Они медленно пошли назад. А вслед за ними и другие женщины. Как подраненные птицы, ковыляющие к своим опустошенным гнездам.

… И настало утро.

Дарья проснулась от стука топора. Тук… Тук… Словно выстрелы. Она ощутила пустое место мужа, и горькая действительность сдавила душу. Еще вчера, каким счастьем было проснуться рано утром, поцеловать бормочущего слова нежности любимого мужчину, и, напевая песню, готовить ему завтрак. А сегодня, сейчас – одна безисходность вместо песни. Лежать бы вот так и тихо заснуть навсегда…

Но она пересилила себя и встала. Подошла к окну: Павел в одной рубашке яростно колол дрова. Рядом с чурбаком – горка белеющих поленьев.

Зашла в детскую. При виде спящего сыночка Дарья почувствовала как всегда прилив особенной нежности и умиления. «Что же будет, когда ты узнаешь, что случилось сегодня ночью? – подумала она, поправляя одеяло. – Ревомирчик, мой Ревомирчик…».

Когда родился долгожданный ребенок, она хотела назвать его Григорием, но своего желания не высказала Ин Сику. А он придумал имя – Ревомир, «Революционный мир», значит. Она не стала с ним спорить, хотя звучало оно непривычно. То ли они с мужем задали тон, то ли корейцам нравились новоизобретенные имена, но вскоре в поселке появились дети, откликавшиеся на «Вилька» – то есть Вилен, Владимир Ильич Ленин, если расшифровать, «Октя» – Октябрина, значит, в честь Октябрьской революции, «Виська» – Виссарион, что не нуждалось в объяснении.

«Если отцы не вернутся, то, как вы будете жить с этими именами?». – Эта мысль защемила ей сердце, но она не дала ей ходу и поспешила на кухню готовить завтрак. Печка была уже затоплена и вода в большом баке уже кипела, сердито выпуская пар и тренькая крышкой. «Спасибо, Пашенька!», – прошептала она и в который раз удивилась этой предусмотрительной заботе восточных мужчин. На что Ин Сик был занят своей работой, а всегда успевал и воду принести, и дрова наколоть, и корм дать животине. В первое время ее особенно поражала легкость мужа на подъем – надо что-то сделать, он тут же принимался за дело. Без «авось, да небось», кряхтений или отговорок – «завтра, завтра», свойственных русской натуре.

Дарья залила скворчащие на сковороде ломтики сала яйцами, выставила на стол хлеб, соленую капусту и маринованные грибочки. Открыла дверь, чтобы позвать Павла и увидела въезжающего во двор на бричке зятя Степана. И снова защемило сердце от предчувствия дурного известия. Она села на табурет, сложив руки на колени.

Голоса стали приближаться, а потом мужчины вошли и сразу заполонили небольшую кухню. Паша, успевший ополоснуть лицо, проскользнул на свое место, а Степан, не спеша, снял дождевик и кубанку, повесил на вешалку и только потом глянул на свояченицу. Взгляд его был суров и как бы предупреждал – не сметь плакать. И от этого еще больше хотелось залиться слезами. Он, видно, понял это и заморгал глазами.

– Ну-ну, Дарьюша, не время плакать. Не покойник ишо, – он сел рядом с Пашей. – Иван Семеныч не в таких переделках бывал, а выжил…

– Я вам чаю налью, – вскочила Дарья. Слова зятя чуть приободрили ее.

– Пашке налей, а я бы от стакана горилки не отказался…

Он неторопливо выпил мутноватую жидкость, закусил капустой.

– Значит, тебя отпустили, Паша, как несовершеннолетнего, – то ли спросил, то ли утвердил Степан. – Молодец, Леша, не задубела, значит, твоя душа на костоломной работе… Ты ешь, ешь, сынок, и слушай. А ты что сидишь, Дарьюша?

– Да невмоготу мне…

– А ты через невмоготу, – Степан достал пачку папирос. Прикурил, смешно чмокая губами. – Я так думаю, что меры эти пре… превен…

– Превентивные, – подсказал Павел.

– Вот-вот, – кивнул Степан. – Заблаговременные, значит. Особой строгости не должно быть. Опять же вот Пашу отпустили. Когда шло раскулачивание, помнишь, Дарья, как всех под ноготь. И детей, и стариков. А тут как-никак поблажка… Так что есть надежа, – он осторожно стряхнул пепел и продолжил: – Надо думать о женщинах и детях, что остались без… без… Ну, словом, без кормильцев. Пропасть не дадим. Рисом, конечно, больше нет смысла заниматься, мы в этом деле ни хрена не понимаем, а вот урожай соберем. Все до единого зернышка. Артель, как пить дать, прикроют. Но страшного здесь ничего нет, вас зачислим обратно в колхоз к нам, трудодни выплатим, как полагается. Если по весне, – тут он кашлянул, – мужики ваши не вернуться, засадим рисовые поля клевером, ферму наладим. Доить-то не разучилась, Дарьюша? Ни-чего-го, выстоим как-нибудь…

Он вмял докуренную папиросу в пепельницу и сжал пальцы в кулак.

– А тебе, Паша, надо срочно уезжать, пока какой-нибудь умник не спохватился.

– Это когда же? – чуть не в один голос воскликнули женщина и парень.

– Как когда? Вот допьешь чай и собирайся. Я сам отвезу тебя на станцию и посажу на поезд. До Москвы, а там… Эх, сколько же тебе до Ташкента пилить-то…

Решение Степана Лукича смутило Павла. Во-первых, у него не было денег, а во-вторых, он собрался помочь тете Дарье по хозяйству, а там, глядишь, что-нибудь и определилось бы.

– Денег дадим тебе на дорогу, – словно прочитал его мысли председатель. – Ну, не будем тянуть волынку. Собирай его в дорогу, Дарьюша…

– Я сейчас, сейчас, – сказала женщина, а сама продолжала сидеть.

И тут открылась дверь из горенки, и на пороге появился мальчик. Белое пухленькое личико оттеняли черные курчавые волосы, карие широко расставленные глаза блестели любопытством. В руках он держал самодельный самолет.

– Дядя Степа! – радостно закричал он, но тут же опомнился и поклонился, спрятав игрушку за спину. – Дядя Степа, анненхасипника?

– Здоровеньки булы, племянничек, – улыбнулся Степан. – Идем ко мне на колени…

– Не-а, дядя Степа, мне надо во двор. Омони, а где аподи?

Дарья с трудом проглотила подкативший к горлу ком и ласково сказала:

– Папаня уехал по делам, сыночек. Сходи, сходи во двор, а потом будешь завтракать.

Мальчик выбежал. Мать вздохнула и прошептала:

– Как я ему скажу, Степан?

– Святую ложь, – насупил брови тот. – Иди, Павел, собирайся…

А чего собираться парню, приехавшему на лето подзаработать в деревне? Запихать в рюкзак две рубашки, запасные штаны, спортивное трико и несколько книг, так и не прочитанных за лето. Дело минутное. Он надел пиджак, натянул на голову кепку. Ну, вроде все.

Опять кухня. Узелок с едой, собранный тетей Дарьей.

– Присядем на дорогу, – сказала она.

Присели. Ребенок прижался к матери и наблюдает за взрослыми дядьями. Ритуал прощания нарушил Степан:

– Ну, встали.

Они вышли во двор. Настала минута прощанья.

– Павлуша, береги себя, – сказала она.

Он поклонился ей и ощутил ее поцелуй на лбу. – Ревомирчик, пожелай Павлуше счастливого пути!

– Шасливого пути! – повторил ребенок и вдруг протянул обе руки. – Паша, Паш, а когда ты вернешься?

– Скоро, очень скоро, – присел на корточки Павел и обнял ребенка. От волос исходил запах малины.

– Ты мне палавозик привезешь?

– Привезу, обязательно привезу…

До тех пор пока бричка не взобралась на пригорок и не перевалила его, Павел, привстав, неотрывно смотрел на фигуры женщина и ребенка.

Миновали станицу, и пошли большаком.

– Закуришь? – спросил Степан, доставая пачку папирос.

– Нет, – отказался Павел. Как можно курить рядом со старшим?

Старший прикурил и, не вынимая папироски изо рта, спросил:

– Ты на русских не обижаешься?

– За что? – посмотрел на него Павел.

– Ну, что земляков твоих арестовали. Тебе вот пришлось сорваться нежданно-негаданно…

– Нет, дядя Степан. Есть разные русские, как и разные корейцы. Хорошие люди не в ответе за плохих.

– Эх, кабы так… В ответе, сынок, еще в каком ответе. За то, что в стороне стояли, молчали и будто бы ничего замечали…

Степан стегнул лошадь, так, для острастки, и спросил:

– Как ты думаешь, почему арестовали твоих земляков?

Павел хотел, было, сказать – не знаю, но поскольку он и сам задавал себе этот вопрос, то и выдал свой ответ: – Думаю, боятся.

– Боятся чего? Кто?

– Власти боятся. Что среди корейцев могут быть японские шпионы…

-Э-э, вона что… Так ведь и у русских могут быть шпиены, тогда что же всех русских надо заарестовать?

Павел пожал плечами.

– Я так думаю, Паша, у них голова совсем пошла набекрень от классовой борьбы. Напридумали себе кругом врагов и косют всех подряд… Скольких на моих глазах похватали и выслали, ни один не вернулся. А они, кто они, которые косют народ?

Выкрикнув это, Степан оглянулся и опомнился. С чего это его так потянуло на откровенность с этим парнем? Паша, конечно, свой, но береженого, как говорится, Бог бережет. Он снова закурил и уже другим, наставительным тоном, сказал:

– В Москве сразу перебирайся на Казанский вокзал. В гостиницу и разные там ночлежки не суйся. Перебейся как-нибудь на вокзале, там скамьи широкие… Но будь осторожен, шантрапы и всякой сволочи там пруд пруди. Деньги спрячь в потайной карман или на худой случай держи за пазухой…

Паша невольно улыбнулся. Уж больно наставления дяди Степы походили на материнские наказы, когда он год назад уезжал в Самарканд.

– Ты не улыбайся, я тебе серьезно говорю, – погрозил пальцем Степан Лукич. – Стибрят деньги, ахнуть не успеешь. Дарье писать не вздумай, я уж сам дам тебе, ежли все утрясется… Учиться-то не тяжело?

– Нет. Интересно и потому не тяжело.

– Вот-вот… Охота пуще неволи. А мой старшой все в авиацию рвется. В Осоавиахим записался, чуть ли не каждый день в райцентр ездит. Они уже и с вышки с парашютом прыгали…

Потом Степан Лукич переключился на младшего сына, что-то спрашивал, о чем-то рассказывал. Все это Павел слушал в пол-уха, потому что мыслями уже был в пути.

А вот, наконец, показалась железнодорожная станция. Степан Лукич спешил не зря: поезд «Новороссийск-Москва» должен был прибыть через полчаса. Билет, перрон, небольшая группа встречающих, еще меньше уезжающих.

Стоянка – пять минут.

– Дай обниму тебя, сынок, – Степан Лукич обдал Павла запахом табака и самогона. – Свидимся ли еще когда-нибудь…

Гудок паровоза, прощально поднятая рука дяди Степы и все убыстряющийся перестук колес.

 

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

1 комментарий

  • Ирина Цхай:

    Хороший слог, долгожданный текст… Спасибо!

Translate »