Кимы (фрагмент романа)

Кадр из фильма о депортации «Земля обетованная» киностудии «Казахфильм»

…Телефонограмма пришла на рассвете. Второпях написанный текст читался с трудом: «Сегодня в 03.40 на станцию Раздольное подан эшелон за №501-12 . Комендант

– Пургин. Вам надлежит за 40 часов организовать доставку на станцию выселяемых корейских семей колхоза «Приморская звезда». Направляем 12 грузовиков с группой рядового состава под ваше командование. Используйте также гужевой транспорт соседних колхозов «Дальневосточный партизан», «Путь к коммунизму» и «Заре навстречу». Людей расселить по 4-5 семей на один товарный вагон, и сдать под расписку коменданту эшелона. Райвнутотдел Шпаков».

Муранов посмотрел на часы: без четверти шесть. «Да уже время подъема», – подумал он с сожалением. Его надежды покемарить еще часа два улетучились вместе со сном.

Клуб находился по пути к председательскому дому, и Муранов решил зайти к себе, чтобы побриться и умыться. На военной службе, при условии, что она нравится тебе, быстро привыкаешь к распорядку и дисциплине. Муранову служба нравилась, но иногда он думал, что было бы лучше служить в кадровой армии, нежели во внутренних войсках. Что бы ни говорили о всесилии офицера НКВД, ему претили аресты людей, их допросы, зачастую с применением физических насилий.

Но особенно мучило то, что многие арестованные казались ему невиновными. Даже если они и признавались в каких-то нелепых контрреволюционных преступлениях. Но он молчал, и прошения о переводе в армию не подавал, потому что понял – из этой структуры по-доброму не уходят. А с другой стороны, если по большому счету, то органы НКВД тоже заняты нужным для страны делом.

Вот и это выселение, по которому даже принято постановление за подписью Сталина и Молотова, полностью контролируется людьми в красных фуражках. И еще он подумал, какое же это должно быть важное дело, если решение о выселении корейцев принималось на самом верху.

Деревня просыпалась. Кое-где уже дымились трубы, звякало колодезное ведро. Одинокий петушиный крик прорезал три раза утреннюю тишину. «Еще живой», – улыбнулся Муранов. А вот собачьего лая совсем не слышно в последнее время: все собаки исчезли таинственным образом. Но это, видно, мало кого волновало. Вот уже несколько дней весь колхоз жил на узлах. А всем известно, что хуже нет, чем ждать и догонять. Сегодня их ожидания закончатся, все придет в движение, а завтра утром здесь уже никого не будет. Неизбежность того, что должно было произойти, и ужасала, и усмиряла. Ничего не поделаешь, се ля ви, как говорят французы. Или как говорят евреи – лишь бы хуже не было.

Председатель колхоза Гун Даль воспринял весть спокойно.

– Через один час контора, – сказал он и поднял указательный палец.

– Хорошо, – кивнул Муранов, а сам подумал, что успеет за это время позавтракать.

Гун Даль сполоснул лицо, обтерся, и прошел на кухню, где жена уже хлопотала с завтраком.

– Дождались, жена. Сегодня будем выезжать на станцию.

– Как? А я еще не успела.

– Все успеешь. Я, как капитан корабля, покину деревню последним. Ну и ты, конечно, вместе со мной. Так что накрывай, жена, наш последний в этом доме завтрак.

– Когда слышу такие слова, душа болит, – жалобно сказала она, ставя на стол миску супа. Гун Даль промолчал на это стенание. А что скажешь? У него самого свербело на душе.

Через два часа вся деревня знала

– переезд начинается сегодня. Еще ни один человек не уехал, а будто все вымерло кругом. Не слышно звонких криков детей, стуков топора, тарахтения телег. Пусты дворы домов, не бродят по нему вездесущие куры, не хрюкают в свиньи в свинарниках. И собак нет, как правильно заметил бдительный товарищ Муранов.

Тишина над деревней была как затянувшаяся минута поминального молчания.

Из правления колхоза Ин Чоль первым делом заскочил к Ок Дя. Фельдшерский пункт находился прямо в ее доме: так получилось, что когда он создавался, свободного помещения не было, и девушка предложила свой вариант. Правда, для этого пришлось сделать пристройку. Конечно, это было хлопотно, ведь больному нужно помочь в любое время суток, но и удобно – не надо никуда бежать.

Как всегда Ок Дя радостно улыбнулась при виде него.

– Ты уже знаешь, что сегодня выезжаем? – спросил Ин Чоль.

– Да. Только что приходила со-седка.

– Ну и как восприняла мать?

– Поохала, и начала собираться.

– А ты себя как чувствуешь?

– Хорошо. Завтракал?

– Да. Тут такое дело, я должен с первой партией выехать на станцию. Буду распределять людей по вагонам. Так что встретимся там. Ты. Будь осторожна, ничего тяжелого не поднимай. Создана команда грузчиков из парней, которые будут помогать грузить вещи. Поняла?

– Да, поняла.

Ин Чоль подошел к ней и обнял так, чтобы прижаться к ее животу. Она поняла его желание и поддалась навстречу.

– Ок Дя, я подумал, что никто не будет осуждать нас, если мы зарегистрируем наш брак. Понимаешь? Мы будем мужем и женой, а свадьбу сыграем потом.

– Ой, разве так можно?

– Конечно. Главное ведь не свадьба. И как это я раньше не додумался до этого? Сегодня, как сказали о выезде, сразу подумал о тебе, и вдруг такое решение. Так что приедем на место и сразу в загс, хорошо? – и Ин Чоль счастливо засмеялся.

– Хорошо, – ласково согласилась она.

– Ну, я побежал, встретимся на станции.

Три месяца назад Ок Дя призналась Ин Чолю, что беременна. Он очень обрадовался, но эту радость омрачала невозможность сыграть свадьбу. Ведь со дня смерти матери прошло всего полгода. Как быть? Нарушить траур значило пойти против общепринятых норм, и, прежде всего, против своей совести. А родить ребенка вне брака? Тоже вызов обществу, которое непременно отплатит осуждением. А чем грозит регистрация брака без свадьбы? Да, ничем, вот в чем дело. Ну, поговорят, поймут. Потом, свадьба ведь все равно будет. И все спишет.

Удивительно, как окрыляет удачно найденное решение. Тем более, если оно касается самого дорогого тебе человека. И потому Ин Чоль, собирая свои скудные вещи, напевал песенку.

Колонна грузовиков въехала в деревню, вызвав оживление шумом моторов, возгласами высыпавших на улицу детей. Машины были окрашены в темно-зеленый цвет: на их фоне ярко выделись алые погоны и околыши фуражек. В деревне не раз бывали пограничники, так что это особого переполоха не вызвало. Грузовики встали в ряд у правления колхоза, а военные выстроились в два ряда.

– Моторизованный отряд прибыл в ваше распоряжение. Количество машин – двенадцать. Группа сопровождения вместе с водителями и охраной состоит из 30 человек, – лихо доложил Муранову один из прибывших. – Старший группы сержант Новожилов.

Муранов поздоровался с солдатами, дал им команду «вольно».

– Что за группа охраны? – спросил он Новожилова.

– А та, что остается здесь охранять деревню. Их пятеро, я вместе с ними.

– Понятно. Как дорога?

– В одном месте забуксовали, но мы засыпали яму ветками, землей.

– Уже доводилось вывозить людей?

– Никак нет. Эта деревня первая. Какие будут приказания, товарищ оперуполномоченный?

– Вот идет председатель колхоза. Познакомьтесь. Товарищ Гун, объясните товарищу сержанту, как мы будем действовать. Откуда начнем?

– Тама, – все повернулись в ту сторону, куда ткнула рука Гун Даля. – Самый длинный улица. Три дома ма-сина, три дома масина. Один масина сюда, контора.

– Поняли? – спросил Муранов.

– Три семьи на одну машину. Если мало, то загружаете четвертую семью. Сейчас вот-вот должны подойти подводы из соседних колхозов. По возможности постараемся за один раз вывезти всех. Но и не перегружайте. Так что через каждые три дома ставьте грузовик и начинайте грузиться. Один грузовик выделить в распоряжение председателя. В колонну будем выстраиваться за деревней.

И выселение началось. Полетели в кузов первые узлы с одеялами и одеждой. Их поближе к кабине, чтобы на них могли сидеть люди. Рядом обмотанные тряпками глиняные горшки с соевой пастой и различными маринадами, без которых не бывает корейской пищи. Звенела посуда, сложенная в котлы, а сами котлы опять же в узелках из дерюги. Мешки с рисом, бобами сои, чечевицей и прочей сельхозпродукцией можно было класть в любое место. Кое у кого швейная машинка: его бережно передавали только из рук в руки.

Да, немного скарба нажили корейцы за два-три десятка лет на чужбине. Хотя, как сказать, ведь пришли-то сюда с одним узелком за плечами. Богатства не нажили, но за время советской власти переселенцы создали нечто более ценное, чем личное имущество. Это крепкое коллективное хозяйство, которое было опорой каждого колхозника и позволяло уверенно смотреть в будущее. И в трудный час испытаний, сознание того, что ты едешь в неведомую даль не один, а вместе со всеми своими соседями, товарищами, спаянные в единое целое, гасило чувство тревоги на душе, и делало переселение не таким уж страшным. Люди так же, как всегда, смеялись, когда происходило что-то смешное, и даже шутили сами.

А о детворе, забравшейся на машину и говорить нечего. Они радостно поглядывают сверху на происходящее. А вдоль всей улицы происходит одно и то же – погрузка.

Прибыли подводы. Их пустили по другой улице. Родителям вроде все равно, на чем ехать, а детей одолевает зависть. Почему не им повезло ехать на машинах?

Лишь после обеда, когда стало ясно, что за одну ходку можно вывезти всех, грузовики тронулись в сторону станции. А за ними двинулись подводы.

– Часа четыре будем тащиться, – сказал Ерофей Саввич, председатель колхоза «Дальневосточный партизан», старый товарищ Гун Даля. Они обнялись при встрече и, как-то само собой получилось, что поехали вместе на самой последней подводе. А Муранов возглавлял обоз выселенцев.

– Спешить не надо, – заметил Гун Даль. – «Чук-чук» все равно стоять и ждать.

– Это уж точно, – засмеялся Ерофей. – Жалко, что вас не будет. А надвигался в райцентр красный обоз с хлебом первого колхозного урожая. Как недавно это было, и как давно. Доведется ли вернуться обратно, а главное, захочется ли вернуться сюда, откуда тебя, мягко говоря, дали пинка под зад, выразив тем самым политическое недоверие. Нет, сжал губы Гун Даль, я бы не хотел вернуться.

– Выпить хочешь, Гундалич? – в руке у Савелия бутылка самогона.

– У меня и так голова, – Гун Даль покрутил пальцем.

– Вот и поставишь на место. Держи кружку, я сейчас закусь достану. А ты не оглядывайся, Федор, – сказал Дубов возчику и достал откуда-то узелочек.

Не раз доводилось Гун Далю пить с русскими самогон и закусывать тем, чем они закусывают. Чаще все это – огурцы или лук, сало, хлеб. «Интересно, а что пьют в тех краях, куда мы едем?» – подумал он и тут же залпом выпил мутноватую жидкость. Затем перехватил бутыль и налил Ерофею. Так принято у корейцев в знак уважения. Ерофей поднял кружку:

– Ты ведь знаешь, Гундалич, русские не умеют пить молча. Так вот, желаю тебе, всем твоим землякам, благополучно доехать и начать новую жизнь. Чтобы все у вас было хорошо.

Выпили, закусили, закурили. И Федора угостили. Пора бы по второй, как подвода остановилась. Что-то случилось в середине обоза: на крик и шум устремились с двух сторон люди.

– Пойдем, посмотрим, – Ерофей соскочил с телеги и помог слезть Гун Далю.

Когда они подошли к месту происшествия, там уже собралось с десяток людей. Они тут же расступились. В центре круга стояли друг против друга, как нахохлившиеся петухи, русский и кореец. Оба худощавые, невысокие и одинаково пожилые.

– Что случилось, Ефимка, – спросил Дубов, насупив брови. – Опять, поди, облаял кого-то?

Ефимка пригнул взъерошенную голову и осматривал кругом в поисках головного убора. На слова председателя он даже не обратил внимания.

– В чем дело, Сон Хван? – спросил Гун Даль по-корейски.

– Да эта, собака, с самого начала…

– Подожди, – остановил его председатель. – Ты объясни на русском, чтобы все слышали.

Сон Хван оторопел. А потом сжал кулаки и начал медленно выдавливать слова:

– Эта русский все время говори – япона мать, япона мать. Какой-такой япона мать? У меня корея мать. Он тогда говори, ты японский шпиена. Как он так говори? Я от япона тикай из Кореи. Когда они пришли Ладивостока, я их стреляй. Моя красный партизана. А ты где был, когда япона сюда приходи? Он говори, не твое дело, япона мать. Моя красный партизана, а ты хуже япона мать. Он меня бил сюда, я его телега бросай.

– А ведь кореец дело говорит, – пробасил один из возчиков. Его рост и борода были внушительны.

– Ты, Ефимка, где был в гражданскую-то?

Тот лишь злобно зыркнул глазами.

– На печи сидел, вот где, – ответил за него кто-то. – Людей гонют из родных мест, их пожалеть надо, а ты их жалишь обидными словами.

***

Источник: “РК” № 01 (163) Январь, 2017 г.

Наши новости в Telegram

Поделиться в FaceBook Добавить в Twitter Сказать в Одноклассниках Опубликовать в Blogger Добавить в ЖЖ - LiveJournal Поделиться ВКонтакте Добавить в Мой Мир Добавить в Google+

1 комментарий

  • Георгий.:

    В то время не было офицеров,были командиры. И погон тоже не было. Это детали, но их лучше соблюдать. А то глаз режет. Без обид.

Translate »